Реферат: Философия любви

Министерство высшего и профессионального образования РФ

Магнитогорский Государственный ТехническийУниверситет                                   им. Г. И. Носова

Кафедра философии

РЕФЕРАТ

 

по философии на тему:

«Философия любви»

Выполнил:

        Аспирант

Проверил:

        Профессор

Магнитогорск

2001

Содержание

Содержание… 2

Введение… 3

Детствочеловеческой любви… 3

Любовь вАнтичной Греции… 5

Идеал любвихристианско-византийского мира… 9

Тема любви вфилософской культуре нового времени… 15

Сущность любви– тема философского размышления… 21

О смысле любви… 24

Списокиспользованной литературы… 26

Введение

Только в любви и через любовь человек становится человеком.Без любви он неполноценное существо, лишенное подлинной жизни и глубины и неспособное ни действовать эффективно, ни понимать адекватно других и себя. Иесли человек – центральный объект философии, то тема человеческой любви, взятаяво всей ее широте, должна быть одной из ведущих в философских размышлениях.

Философский анализ любви разворачивается в двух основныхнаправлениях: описание конкретных многообразных видов любви (от наиболееотчетливых ее видов до видов, стоящих на грани влечения и пристрастия) иисследование тех общих черт, которые присущи каждой из разновидностей любви.Главное внимание уделяется половой (эротической) любви, являющейся парадигмойвсякой любви. Любовь истолковывается как влечение, порыв, вдохновение, как воляк власти и вместе с тем стремление к верности, как особая сфера творчества иодновременно стимул к творчеству в других областях, как предметное выражениеглубин личности и ее свободы, притом свободы, готовой добровольно принести себяв рабство, как сложное, многоплоскостное перечисление биологического и социального,личностного и общественно значимого, интимного, затаенного и вместе с темоткрытого, ищущего, претендующего.

Детство человеческой любви

Уже давно люди спрашивали себя, когда возникла любовь —вынес ли ее человек из животного царства, или она появилась позднее. Многиесчитают, что любовь родилась позже своих собратьев — ненависти, зависти,дружелюбия, материн­ского чувства. Пещерные люди, которые жили ордой, групповымбраком, наверно, не знали никакой любви. Исследователи древности говорят, чтоее не было даже тогда, когда стало возникать единобрачие. Исходя из работ такихисследователей — Моргана и Бахофена,— Энгельс писал: «До средних веков не моглобыть и речи об индивидуальной половой любви. Само собой разумеется, что физическаякрасота, дружеские отно­шения, одинаковые склонности и т. п. пробуждали у людейразличного пола стремление к половой связи, что как для мужчин, так и дляженщин не было совер­шенно безразлично, с кем они вступали в эти интим­нейшиеотношения. Но от этого до современной поло­вой любви еще бесконечно далеко».

Многие философы, психологи, ученые считают, что во времяантичности любви не было, а был один только телесный эрос, простое половоевлечение. Эрос античности — так называют они любовь того времени, и это ходячийвзгляд, который многие считают аксиомой. Вряд ли, конечно, верно, что вдревности не было настоящей любви. О любви то и дело говорится уже в самых древнихмифах Греции, а в классическую эпоху, почти двадцать пять веков назад,появились даже теории духовной любви — Сократа, Платона и Аристотеля. А гре­ческиебоги любви? В свите богини любви Афродиты было много богов — покровителейлюбви. Один из них олицетворял собой начало и конец любви (у Эрота была стрела,рождающая любовь, и стрела, гасящая ее), дру­гой — плотские вожделения(Гимэрот), третий — ответ­ную любовь (Антэрот), четвертый — страстное желание(Поф), пятый — любовные уговоры (богиня Пейто), ше­стой — брак (Гименей),седьмой — роды (Илифия). И раз были боги любви и даже теории любви, то откудаже они брались, если не из любви?

При древних храмах жили тогда жрицы любви, их почитали, алюбовь обожествлялась как таинственная сила. Конечно, это еще простой эрос,телесный, лишенный духовности. Но уже и в те времена людям ясно было, что этотэрос не просто животное чувство, — он очеловечивает человека. С ходом временименялись люди, другим делался уклад их жизни, их психология. И наверно, нельзявы­водить общие для всех эпох античности правила, ду­мать, что любовь была вних одинаковой, равной самой себе.

Любовь ранней античности вполне, видимо, можно назватьантичным эросом. Это как бы предлюбовь, в ней еще много обще природного,одинакового для че­ловека и других живых существ. Телесные (хотя уже иодухотворенные) тяготения, плотские желания – таким и был, видимо, ранний эросантичности. Не раз говорится в мифах о том, что боги принима­ли облик другихлюдей, чтобы под их видом явиться к возлюбленным.

Интересно, что любовь появляется во времена, когда женщинапопадает под господство мужчины. Можно было бы подумать, что любовь возникла вистории как психологическое возмещение за женское рабство: под­чинив женщину,мужчина сам попал к ней в плен. Но это внешний подход — и очень однолинейный.Можно предположить, что похожие нравы царили в начальные времена варварскогопатриархата. Любовь не выдержала этого психологического ледникового периода ипогибла. И лишь спустя долгие тысячелетия, когда отношения мужчины и женщиныначали смягчаться, любовь стала рождаться снова. Личность начинает обособлятьсяот общества, начинает все больше осознавать свои отдельные, частные интересы,все больше выдвигать их на первый план. И вместе с этим обособлением резкоуглубляется и любовь, она как бы выдвигается вперед, попадает подувеличительное стекло, и постижение ее ценностей делается куда более глубоким иразветвленным.

Именно тогда появляется ощущение исключительности любви, еенесравнимости с другими чувствами. То и дело говорят поэты, что любовь – центржизни, самое главное в ней, что она сильнее всего на свете – сильнее уз крови,сильнее даже инстинкта жизни. Поэтому в античной поэзии начинает звучать нота нескончаемостилюбовного чувства

С ходом цивилизации все больше распадается древнийсинкретизм, все дальше уходят времена, когда духовность еще не вышла из лонателесности. Теперь она часто уже самостоятельна, независима, уже существуетсама по себе. Любовь все больше пронизывается духовными тяготеньями, и этовидно не только в лирике, и в позднеантичном романе. Для древних любовь — смесьмеда и яда, и недаром их трагедия с таким страхом писала о ней. Вместе споявлением любви резко выросли не только радости жизни, но и — пожалуй, ещебольше —ее горести, ее боль, тревога. Любовь — огромныйпсихологический уси­литель восприятия, и она увеличивает в глазах людей исчастье и несчастье, и, может быть, несчастье даже больше, чем счастье. Ипоэтому так много горя и боли в античной драме, в античной лирике, да и вообщеу поэтов всех других эпох — от Петрарки до Блока и Маяковского.

Входя в жизнь человечества, любовь меняет весь строй ееценностей. Это совершенно новый стимул сре­ди стимулов человеческого поведения,и, появляясь, он бросает свой отсвет на все другие стимулы, смещает ихравновесие, резко меняет пропорции. Простота чело­веческой жизни теперьпропадает, рождение любви за­путывает, усложняет индивидуальную жизнь, лишаетеебылой ясности и цельности. Конечно, в разные времена и у разныхлюдей это выглядит по-разному. Но ясно одно — и это давным-давно стало понятнолюдям: любовь приносит человече­ству не только свет, но и мрак, она не толькоподнимает, но и гнетет человека.

Любовь в Античной Греции

Древние греки различали несколько видов любви.

Это, прежде всего, конечно, Эрот, обожествленный эрос. Эрот,или эрос,— любовь-страсть, любовь, погра­ничная с безумием, безумная любовь.Древние греки так и говорили: «эротоманиа» — «безумная (безрассуд­ная) любовь».Был глагол «эреоманео» — «быть безум­ным от любви».

Эрос — главным образом половая любовь. Отсюда «эротикэ» —искусство любви. Отсюда и название произ­ведения римского поэта Левия«Эротопайнион» — «Лю­бовная забава», аналогичная латиноязычной поэме Ови­дия —«Искусство любви». Правда, любовь-страсть может быть направлена и на другое.Геродот писал о спартанском царе Павсании (это не тот, который в «Пире»), чтотот «имел страсть» («эрота схон») стать тираном всей Эллады… Однако любовнаястрасть, как всякая страсть, редка и непродолжительна. Как все безмерное(древние греки понимали неразумное, безумное как безмерное), страсть, пожираясвоего носителя, пожирает себя.

Более спокойна «филиа». Существительное «филиа» имеет свойглагол — «филео» — «я люблю» («филео су» — «я люблю тебя»), У этой любвибольший спектр значений, чем у эроса. Такой любовью сложно любитьмногоразличное. Это, кроме того, не только любовь, но и дружба. Поэтомуэротическая любовь — лишь один из видов «филии».

Любовь как высшая степень хорошего эмоциональ­ного отношения«я» к «не-я» колеблется между себя­любием, где «не-я» — это «я», и«друголюбием», лю­бовью к «не-я», за которой, однако, может скрыватьсяопосредованное себялюбие, когда предмет любви («филэтон») сводится лишь кобъекту и к средству удовлет­ворения себялюбия, а не рассматривается как нечтосамоценное, как нечто даже более ценное, чем «я». Лю­бовь в первом смысле —любовь потребительская. Это не настоящая любовь. Только вторая,самоотверженная, любовь истинная. Гегель не зря сказал, что настоящая любовь —это обретение самого себя в отказе от самого себя и в исчезновении себя вдругом. Настоящая любовь самоотверженна. Она включает в себя и элемент жало­стии сострадания к предмету любви. Можно сказать:

Да, нет любви из жалости,

Но нет любви без жалости,

А если нет в ней жалости –

То это просто шалости...

«Филиа» — это не столько любовь, сколько влюбчивость(«филерастиа»). Остальные виды «филии»: любовь к отцу («филопатор» — «любящийсвоего отца»), любовь к матери («филомэтор» — «любящий свою мать»), любовь кдетям («филопайс» — «детолю­бивый»), любовь к братьям и сестрам («филадельфиа»,от «адельфос» — «брат» и «адельфэ» — «сестра»), любовь к своим товари­щам(«филетайриа»), к друзьям («филофилиа»), вообще дружелю­бие («филофронэсис»),любовь к своему родному городу («филополи»), к своим согражданам («филополитэс»— «любящий своих сограждан»), любовь к своему отечеству («филопатриа»), любовьк своей родине — Греции, преданность ей («филеллэн» — любящий Грецию, Элладу),любовь к народу («филодэмос» — «народолюбивый»), любовь к человеку(«филантропиа», отсюда «филантропия»). «Филиа» — любовь к наслаждению(«филэдониа»), к славе («филендоксиа»), к власти («филархиа»). Это любовь к свободе(«филелеутерон»), но любви к несвободе, к рабству у древних греков не было,хотя было «филотюраннос» — «стоящий на стороне тиранов, приверженец тирании».«Филиа» — любовь к прекрасному, («филокалиа») — любви к безобразному не было;любовь к добро­детели, к добру, к доброте («филагатос»), но возможно и стремле­ниек пороку («филопонэрос» — «тяготеющий к пороку» в отличие от «филаретос» —«любящий добродетель»). «Филиа» — любовь к правде, к истине («филалетейа»), новозможна и любовь ко лжи («филопсеустиа»). «Филиа» — любовь к деятельности(«филергиа»), труду («филопониа»), к земледелию («филогеоргиа»), к искусствам,ремеслам («филотехниа»), любовь к музам, т. е. также любовь к наукам иискусствам («филомусиа»). Это также любовь к богат­ству («филоплутиа»),жадность к деньгам («филохрэматиа»), страсть к наживе, корыстолюбие(«филкердейа»). «Филиа» — любовь к обще­нию («филокойнос» — «любящий общение»)и любовь к одино­честву («филеремос» — «любящий одиночество»). «Филиа» — любовьк своему телу, т. е. тщательный уход за телом («филосоматон»), любовь к самомусебе («филоаутос»), любовь к своей душе, к сво­ей жизни («филопсюхиа» и «филодзойа»),однако это осуждалось как чрезмерное жизнелюбие, жалкая привязанность к жизни,как источник трусости и рабства.

Кроме «эроса» и «филиа» были у эллинов и другие термины,обозначающие любовь. Это производные от «филии» термины: «филосторгиа» —«нежная любовь, горячая привязанность», «филотэс» — «дружба, привя­занность,любовь». Еще более мягкой, чем «филиа», любовью является, возможно, «агапэсис»— любовь-вле­чение. Во времена вечерней зари языческой культуры и утренней зарихристианской эта любовь приняла фор­му «агапэ» — новозаветной любви (агапы —братские трапезы у ранних христиан).

Среди видов «филии» была и любовь к мифам («филомютос» —«любящий сказания, мифы»). Древнегрече­ская мифология, как известно, богатаобразами, сюже­тами, легендами, из нее черпали свои темы многие древнегреческиетрагики, поэты, писатели-прозаики, ху­дожники, скульпторы...

Мифология — антропоморфична. В мифологии люди, не знаязаконов природы, подлинных причинно-след­ственных отношений в мире, объяснялиявления поверх­ностно, связывая их ассоциативно, по аналогии со своимиотношениями и свойствами. Совершалась великая мета­фора — перенос на природучеловеческих свойств и от­ношений, отчего, поскольку самой природе это челове­ческоечуждо, то переносимое на природу человеческое накапливалось над природой,образуя сверхприродный, сверхъестественный мир олицетворяющих те или иныеприродные, а также и некоторые общественные явления сверхъестественных существ,богов, демонов и т.д. И даже если эти существа внешне не похожи на людей,зооморфны или чудовищны, они все равно думают, говорят и действуют как люди,руководствуются человеческими мотивами. Это неявный антропоморфизм.

Была мифологизирована и обожествлена и любовь. В ДревнейГреции она мифологически была представлена в образах нескольких мифологическихсуществ. Это, прежде всего Афродита и Эрот (в Риме соответственно Венера иАмур).

Афродита — богиня любви и красоты. Ей приписывалась большаяроль. Ей подчинено почти все живое. Афродита даже сводит богов с женщинами, абогинь — с мужчинами.

Имел свой мифологический образ и эрос. Это Эрот — сынАфродиты (по некоторым версиям, Артемиды, из­менившей своей девственности). Тотхорошенький, шалов­ливый и безжалостный мальчик с крылышками, с луком истрелами любви, которые он по своему капризу пу­скает то в богов, то в людей,—плод эллинистического искусства, вначале же Эрота изображали в виде необ­работаннойкаменной глыбы.

Гомер не упоминает Эрота в числе богов. Это — безличнаясила, влекущая друг к другу богов и людей противоположного пола.

 И здесь мы находим переход к философии.

Среди видов «филии» была и любовь к познанию. Это«филоматейа» — «любовь к знанию, любознатель­ность» («матэма» — «знание,учение, наука», отсюда ма­тематика), «филологиа» — «любовь к ученым беседам,занятиям», отсюда филология (однако «логос» означал не всякое слово, а толькоученое, разумное, отсюда и иной смысл термина «филологиа», чем это принято теперь),«филопеустиа» — «пытливость, любопытство» наконец, «философиа» — «любовь к знанию,любознательность; исследование, учение, наука; любовь к мудрости, философия;философское учение». Глагол «философео» означал «любить знания, бытьлюбознательным, мудро рассуждать...», а существительное «философос»«образованный, просвещенный человек, ученый, любитель мудрости...».

Философия, возникнув из мифологического мировоззрения подвлиянием окрепшего в самой жизни, а также в сферах специального знанияинтеллекта, логоса (логос нельзя отождествлять с философией, логос — то,благодаря чему существует философия), все же смогла до конца изжитьантропоморфизм. Им философы как бы «затыкали дыры» в своих философскихсистемах. Для этого употреблялись и остающиеся, в сущности, мифологическимиобразы любви, прежде все Афродиты, Эроса, Филии. Древнегреческий предфилософГесиод, не умея объяснить движущую силу космогонического процесса, процессапроисхождения и развития космоса (а кто может это объяснить?), находит эту силув космическом, вселенском эросе.

Образ Эрота был философски осмыслен Платоном в «Пире».Участвующий в этой беседе Сократ (устами которого говорит Платон, избегавший всвоих сочинениях выска­зываться от своего имени) принимает, в сущности, мысльПавсания о двух Эротах: вульгарном, земном и возвышен­ном, небесном (хотя и неиспользует этой терминологии), наполняя ее идеалистическим содержанием в духеуче­ния Платона о двух мирах, земном, физическом, чув­ственном и небесном,идеальном, мыслимом. В плато­новском диалоге «Пир» Сократ по-своему развиваетоб­раз Эрота, говоря, правда, что все это он слышал от некоей мудрой женщиныДиотимы, которая просветила его в том, что касается любви. Эрот сам посебене прекрасен и не добр, но он и не безобразен и не подл, он сам по себе не мудри не невежествен. Эрот находится посередине между этими крайностя­ми. Он как быединство противоположностей. Такова, говоря нашим языком, диалектическаяприрода Эрота.

Эрот — сын бога богатства Пороса и богини бедности (была итакая богиня!) Пении (отсюда «пени»). Будучи сыном столь непохожих родителей,Эрот противоречив. Эрот не просто некая «золотая середина» меж­ду прекрасным ибезобразным, между мудростью и невежеством. Эрот — стремление от худшегосостояния к лучшему. «Эрот — это любовь к прекрасному», а муд­рость — одно изсамых прекрасных на свете благ, поэто­му Эрот в изображении Сократа — Платона —любитель мудрости, философ. Так Платон объясняет высший смысл термина«философия», введенного в обращение Пифа­гором (VI в. до н. э.), которыйисходил из того, что людям доступно только стремление к мудрости, но не самамудрость. У Сократа — Платона Эрот — сверхъестест­венное существо, демон —посредник между богами и людьми.

Далее Сократ доказывает, что любовь к прекрасно­му — этолюбовь к своему благу, любовь к вечному обла­данию этим благом, любовь кбессмертию. Но люди смертны. Та доля бессмертия, которую дали людям бессмертныебоги,— способность к творчеству (а это «все, что вызывает переход из небытия вбытие»), к рождению («рождение — это та доля бессмертия и веч­ности, котораяотпущена смертному существу»). Однако стремление к прекрасному имеет и болеевысший смысл. Это стремление к идеальному, небесно­му, точнее говоря,занебесному миру. Эрот здесь уже не просто посредник между людьми и богами (этовсе же мифологический аспект Эрота у Сократа — Плато­на), а посредник междуфизическим и идеальным ми­рами, само стремление к прекрасному как таковому, кидее прекрасного. Обыватель любит прекрасные вещи, прекрасные тела. Но философлюбит прекрасное само по себе. Оно чисто, прозрачно, беспримесно, не обре­мененочеловеческой плотью, красками и всяким брен­ным взором, оно божественно иединообразно. Увидев хоть раз такое прекрасное, человек не может уже жить прежнейжалкой жизнью. Такой человек родит уже не призраки добродетели, а самудобродетель, не призра­ки истины, а саму истину… Так, рассказывает Сократ,сказала мне мудрая Диотима, «и я ей верю. А, веря ей, я пытаюсь уверить идругих, что в стремлении чело­веческой природы к такому уделу у нее вряд линайдется лучший помощник, чем Эрот. Поэтому я утверждаю, что все должны чтитьЭрота...»

Таков образ Эрота в философской системе идеалиста Платона.За всеми видами любви: к родителям, к детям, к женщине, к мужчине, к отечеству,к труду, к поэти­ческому и правовому творчеству и т. д. и т. п. должна стоятьвысшая любовь — любовь к миру вечных и неиз­менных идей, к высшему миру добракак такового, красоты как таковой, истины как таковой. (Это и есть то, чтообычно называют «платонической любовью», неверно понимая под этим несексуальнуюлюбовь муж­чины и женщины. Такой любви быть не может, а если и возникают такиеотношения между ними, то это не любовь, а дружба.)

Все же в Древней Греции (и позднее в Риме) любовь цениласьвысоко. В «Пире» содержится подлинное прославление любви. Более того, тамговорится и о ее положительном нравственном содержании. «Ведь тому, чемнадлежит руководствоваться людям, желающим прожить свою жизнь безупречно,никакая родня, никакие почести, никакое богатство, да и вообще ничто на светене научит их лучше, чем любовь».

Идеал любви христианско-византийского мира

Если сегодня, когда история христианства уже насчитывает дветысячи лет, мы зададимся вопросом, каков же главный вклад его в человеческуюкультуру, то, почти не задумываясь, можем ответить: идеал всеобъемлющей любвикак основы человеческого бытия. Христианство сразу же осознало себя носителемпринципиально новой, не бывшей до того этики, нового понимания человека, егоместа в мире, новых законов человеческого бытия. Нагорная проповедь Христа строитсяна принципах снятия древней нравственности нравственностью новой, основанной напринципах любви. Новые заповеди даются чаще всего не как развитие старых, а каких отрицание, снятие. «Вы слышали, что сказано: око за око, зуб за зуб. А Яговорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати кнему и другую; и кто захочет судиться с тобой и взять у тебя рубашку, отдай емуи верхнюю одежду...» (Мф 5, 38-40).

Идеал всеобъемлющей, всепронизывающей и всепро­щающей любвивозник и сформировался в позднеантичном мире, в наиболее целостном изавершенном виде в сфере религиозного сознания, ибо без освяще­ния божественнымавторитетом он практически не мог стать достоянием общественного сознаниядревнего мира и возник он как отрицание противоположного идеала. Если в Ветхомзавете главным принципом взаимодей­ствия Бога с человеком был страх, то в Новомзавете им стала любовь, не отменившая полностью «страх Божий», но подчинившаяего себе.

Само воплощение (вочеловечивание) Сына Божия, вся егодеятельность на земле, страдания и позорная смерть на кресте во искуплениегрехов человеческих были по­няты евангелистами, затем и патристикой, как акцияглубочайшей любви Бога к людям. «Ибо так возлюбил Бог мир,— пишет евангелистИоанн,— что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, непогиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судитьмир, но чтобы мир спасен был чрез Него» (Ин 3, 16—17). Сопоставляя этотудивительный акт любви Бога к людям с уровнем их сознания, апостол Павелотмечает, что человек едва ли отдаст свою жизнь за другого, разве что кто-торешит­ся пожертвовать за своего благодетеля. А «Бог Свою любовь к намдоказывает тем, что Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками» (Рим 5,8), и этим спас нас для вечной жизни. С того великого и таинствен­ного времени«любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам» (Рим 5, 5) и«любовь Христова объемлет нас» (2 Кор 5, 14). Она столь велика и сильна, чтопревосходит всякое разумение (Еф 3, 19), ибо изливается не только во внешниймир, но и дейст­вует внутри самого Божества — связывает Отца и Сына.

«Как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас,— взывает Иисус клюдям,—пребудьте в любви Моей» (Ин 15, 9). Сам Бог подал людям примербесконечной и спа­сительной любви, и Новый завет, а за ним и христиан­скиемыслители на протяжении всей истории христиан­ства неустанно призываютединоверцев к подражанию божественной любви. «Итак, подражайте Богу, как чадавозлюбленные, и живите в любви, как и Христос возлю­бил нас и предал Себя занас в приношение и жертву Богу, в благоухание приятное» (Еф 5, 1—2).

Все три синоптических Евангелия передают (хотя и несколько вразной форме) эпизод с искушением Иису­са книжником, который вопросил его онаибольшей заповеди закона и услышал в ответ; «...«возлюби Гос­пода Бога твоеговсем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим»: сия естьпервая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: «возлюби ближнего твоего,как самого себя». На этих заповедях основываются закон и пророки (Мф 22,37—40). Иисус фактически дословно повторил заповеди из Пятикнижия Моисея.Однако там они перечислены среди множества других наставлений и «уставов» инаходятся в разных книгах. Иисус же выдвигает их на первое место в качестве главныхи объединяет. Понятие же «ближнего», относив­шееся в Ветхом завете только к«сынам Израиля», он распространяет на все человечество, подведя под него в ответекнижнику презираемого иудеями самарянина (см.: Лк 10, 30—37).

В данном случае Иисус не отменяет заповеди зако­на, но,напротив, усиливает их, выдвигает на первый план и делает акцент на второй (вего исчислении) запо­веди; любви к ближнему. Главной, предельной, идеаль­ной вНовом завете также выступает заповедь любви к Богу. О ней помнят все егоавторы, ибо любовь — от Бога. Он принес ее людям, возлюбил их и страстно желаетответного чувства. Однако оно невозможно без реализации второй заповеди, безлюбви к ближнему. «Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненави­дит, тотлжец; ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога,Которого не видит?» (1 Ин 4, 20). Любовь к ближнему, то есть к каждомучеловеку, в Новом завете — необходимое условие любви к Богу, главная ступень напути к нему, и поэтому она стоит практически в центре внимания всех новозаветныхавто­ров. Апостол Павел страстно убеждает римлян; «… лю­бящий другого исполнилзакон», ибо все Христовы заповеди «заключаются в сем слове; «люби ближне­готвоего, как самого себя». Любовь не делает ближнему зла; итак любовь естьисполнение закона» (Рим 13, 8—10).

Проповедями и личнымпримером евангельский Иисус в течение всей своей земной жизни страстно внедрялв человеческие сердца идею и чувство любви к ближ­нему. И вот на последнейпрощальной беседе с учени­ками («тайной вечере») он дает им новую, болеевысокую заповедь любви, призывая сделать ее основой челове­ческихвзаимоотношений после его ухода. Подчеркивая ее значимость, Иисус триждыповторяет ее в течение беседы. «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга;как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» (Ин 13, 34); «Сия есть заповедьМоя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас» (Ин 15, 12); «Сие запо­ведуювам, да любите друг друга» (Ин 15, 17). Теперь он призывает учеников, а черезних и каж­дого человека любить друг друга не только обычной человеческойлюбовью («как самого себя»), но и более высокой — божественной, какой Иисус (аравно и сам Бог, ибо: «Я в Отце, и Отец во Мне»—Ин 14, 10) возлюбил людей.Движимый этой любовью, он предал себя на позорную смерть ради спасения своихвозлюб­ленных. Эта любовь почти превышает человеческие воз­можности, и все-такиИисус верит в человека и призы­вает его к всепобеждающей жертвенной любви. «Нетбольше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин 15, 13).Сила этой любви спасает возлюбленного для вечной жизни, только она поднимаетчеловека из его рабского состояния, возносит его до высокого положения друга,достойного дружбы и любви самого Бога. Если Ветхий завет считал людей толькорабами Божьими, то «Евангелие от Иоанна» поднимает их до уровня его друзей. «Выдрузья Мои,— говорит Иисус людям,— если исполняете то, что Я заповедую вам». Азаповедует он, прежде всего, любовь друг к другу. «Я уже не называю вас рабами,ибо раб не знает, что делает господин его; но Я назвал вас друзьями, потому чтосказал вам все, что слышал от Отца Моего» (Ин 15, 14—15).

Итак, любовь людей друг к другу способна вывести их израбского, униженного состояния, в которое ввергли их ненависть и вражда, исделать друзьями не только между собой, но и самого Бога. Так высоко человече­скаямысль еще никогда не ставила ни человека, ни его, пожалуй, самое сложное ипротиворечивое чувство — любовь. Античная философия знала два вида любви — чувственнуюлюбовь (Афродиту земную) и божествен­ный эрос (Афродиту небесную), как космическуюсилу, но практически не знала всепрощающей любви к ближ­нему, которая, похристианским представлениям, только и делает человека равным Богу.

Любовь в Новом завете понимается очень широко, и практическивсе ее аспекты освящены божественным авторитетом. Она понимается как вообщедобродетельная жизнь, как исполнение всех нравственно-этических норм,столетиями вырабатывав­шихся в древнем мире и закрепленных в Св. писании вкачестве божественных заповедей. «Любовь же состо­ит в том, чтобы мы поступалипо заповедям Его»,— утверждает апостол Иоанн (2 Ин 1, 6). Заповеди же эти,помимо главных — любви к Богу и ближнему,— вклю­чают элементарные нравственныетребования: чти отца твоего и мать твою, не убий, не прелюбодействуй, неукради, не возводи клеветы на друга, не желай имущества ближнего твоего.Соблюдающий эти заповеди и есть человек, живущий в любви. Он удостаиваетсяответного чувства самого Бога, а это — залог вечной жизни и не­скончаемого блаженства.«Если заповеди Мои соблюде­те,— обещает Иисус,— пребудете в любви Моей, как и Ясоблюл заповеди Отца Моего и пребываю в Его любви. Сие сказал Я вам, да радостьМоя в вас пребудет и ра­дость ваша будет совершенна» (Ин 15, 10—11).

Истинная любовь сопровождается радостью, духов­нымнаслаждением от всецелого единения с возлюблен­ным, полного слияния с ним вакте любви, глубинного познания его, осуществляющегося не на разумно-рассу­дочномуровне, а на каких-то иных, более высоких ду­ховных уровнях. Это знание уже несобственно чело­веческое, но божественное, ибо «кто любит Бога, тому данознание от Него» (1 Кор 8, 3).

Бог есть любовь — в этой краткой формуле глубин­ныйобщечеловеческий смысл христианства, который, увы, до сих пор остается в целомнепонятым человечеством, а отдельные представители его, постигшие этот, можетбыть величайший, идеал человеческого бытия, почитаются в нашем социумесумасшедшими, больны­ми, в лучшем случае чудаками. Яркий пример в оте­чественнойкультуре — до сих пор не отмененный об­щественный приговор позднему Гоголю, попытавшемусянапомнить человечеству и реализовать в своем творче­стве идеал христианской любви.

Взаимная и всеобъемлющая любовь возведена в Но­вом завете навысший, доступный человечеству того времени уровень совершенства — онаидентифицирована с Богом, освящена его авторитетом. Бог, согласно Ново­музавету, так любит людей, что посылает Сына своего на заклание ради их спасения.И новозаветные авторы призывают людей так же беззаветно любить друг друга. Заэто обещана и самая высокая награда — обладание самим Богом. «… Если мы любимдруг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас» (1 Ин4, 12). «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем»(1 Ин 4, 16).

Обладание же Богом, то есть полное «знание» его,приравнивает человека к Богу, делает его свободным и независимым, лишаетвсяческого страха — не только перед силами мира сего, но и перед самим Богом.Лю­бовь, как высшее состояние человеческого бытия, сни­мает «страх Божий»,предписанный человеку в его обы­денной жизни, даже страх перед днем Суда. «Влюбви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, по­тому что в страхеесть мучение; боящийся не совершен в любви» (1 Ин 4, 18).

Первые защитники и пропагандисты христианства, учившие ещево времена гонений на него со стороны римской власти, осмыслили новозаветноеучение о любви, прежде всего как наказ о гуманных отношениях между людьми, очеловечности как главном принципе социального бытия.

Опираясь на предпосылки, возникшие еще в стоическойфилософии, ранняя патристика попыталась разработать и внедрить в позднеантичноеобщество комплекс таких отношений внутри социума, который обеспечивал бы защитусвободы и достоинства человеческой лич­ности во всем ее индивидуальномсвоеобразии, в ее оригинальной самости. На смену философскому духовному эросуантичности христианство принесло интимную, глубоко человечную, сострадательнуюлюбовь к ближнему, освятив ее божественным авторитетом, божественной заповедьюи производя ее от божественной любви. Всеобъемлющая, всепроникающая любовь клюдям становится главным оружием в руках ранних христиан против всякого зла инасилия, и вся раннехристианская культура устремлена к воплощению идеаловхристианского гуманизма в жизни. Бог даровал человеку мудрость и человеколюбие,поэтому для христиан на первом месте стоит религия – «познание и почитаниеистинного Бога», но непосредственно за ней и в тесной связи с ней следуетчеловеколюбие – «милосердие, или человечность». Гуманность, милосердие,сострадание, любовь к людям – вот область чувств и нравственных принципов,открытая христианством и поставленная им в основу построения новой культуры.

Вслед за раннехристианскими мыслителями много вниманияпроблеме любви уделяли и византийские отцы церкви. Идеи человечности, гуманногоотношения к каждому конкретному человеку и для них сохраняют свою высокуюзначимость, но здесь они практически не добавляют ничего нового к идеямапологетов. Находки византийцев лежат более в сфере чисто духовного опыта,который, по их глубокому убеждению, опирающемуся на Новый завет, неосуществимбез любви. «Познание осуществляется любовью», — афористически выразил его сутькрупнейший мыслитель IV в. Григорий Нисский, и в этомнаправлении активно работала мысль многих византийских богословов и практиков«духовного делания».

Учение о божественном эросе составляло глубинные основаниявсей христианско-византийской духовности. Христианство как мировоззрение ирелигия, обращенная к самым широ­ким массам населения, избегало абстрактныхусложнен­ных форм выражения своего учения. Самые сложные духовные истины оностремилось выразить в формах, доступных пониманию каждого верующего. Осознавэрос, любовь в качестве главной творческой движущей силы универсума,византийские мыслители стремились донести эту идею до всех членов Церкви,внедряя в их сознание не ее космическое значение, а в первую очередьсоциально-личностный смысл. Ведь христианский Бог, хотя и умонепостигаем, но,прежде всего — личность, и божественный эрос проявляется для человека в формахмежличностной, индивидуальной и очень интимной любви. Познание Бога, слияние сним — это, в конечном счете, очень личный, очень интимный тайный акт, хотя готовитьсяк нему можно и нужно соборно.

Поздняя святоотеческая традиция приписывает одному изкрупнейших византийских богословов, коммента­тору «Ареопагитик» МаксимуИсповеднику (VII в.), из­дание сборника высказываний о любви, наиболее полновыражающих патриотические представления. В четырех «сотницах» афористическихсуждений, обращенных, прежде всего к возлюбленным самого Христа—мона­хам,представлены многие аспекты христианского (и шире — средневекового вообще)понимания любви. Любовь предстает в этом сборнике, прежде всего как важныйгносеологический фактор, то есть познава­тельная сила. Высшее знание обретаетсячеловеком толь­ко на путях и в акте безмерной любви к Абсолюту. Познаниебожественных вещей возможно только в со­стоянии «блаженной страсти святойлюбви» к ним, «свя­зывающей ум духовными созерцаниями» и отрешаю­щей егополностью от вещественного мира. «Страсть любви прилепляет» человека к Богу,его дух воспаряет к Богу «на крыльях любви» и созерцает его свойства, насколькоэто доступно уму человеческому. «Когда по влечению любви ум возносится к Богу,тогда он не чувствует ни самого себя, ни чего-либо из сущего. Оза­ряясьбожественным безмерным светом, он не чувствует ничего из сотворенного, подобнотому как и физиче­ское око не видит звезд при сияющем солнце». В со­стояниибесконечной и всепоглощающей любви ум «под­вигается к исследованиям о Боге иполучает чистые и ясные о нем извещения».

Даже вера, которая в христианстве как учении, преж­де всегорелигиозном занимает главное место, не может обойтись без любви. Только любовьвозжигает в душе «свет ведения», и, более того, она бесконечна. «Вера инадежда,— считает Максим,— имеют предел; любовь же, соединяясь с пребесконечными всегда возрастая, пребывает в бесконечные веки. И потому любовь выше всего».Любовь очищает дух человека от ложных и низмен­ных пристрастий и открываетдуховные сокровища в нем самом, в глубинах его «сердца», под которым христи­анство,как уже указывалось, имеет в виду не физическое сердце, но некийдуховно-душевный центр человека. Именно в нем обретает человек, охваченный божествен­нойлюбовью, «все сокровища премудрости и ведения». В акте этой любви наш умпреобразуется, уподобляясь божественному Уму. Он становится мудрым, благим,человеколюбивым, милостивым, долготерпеливым — «словом, почти все божественныесвойства в себя приемлет. А отлучающийся от Бога ум становится либо скотским, погрязнувв сластолюбии, либо зверским, по­буждающим к нападению на людей ради скотскихудо­вольствий».

Слияние с Богом (равно обладание им, мистическое познаниеего) в акте божественной любви — цель жизни христианина; оно обещает емуспасение и бесконеч­ное блаженство. «Не будь скор на отвержение духовной любви,ибо не осталось людям иного пути к спасению»,— утверждает Максим. И пролегаетэтот путь через нрав­ственно-этическую сферу — правильный с христианской точкизрения образ жизни, то есть через исполнение божественных заповедей, и, преждевсего заповеди любви к ближнему. Поэтому ей византийские мысли­тели уделялисамое пристальное внимание.

Развивая новозаветные идеи, Максим призывает своих читателейлюбить всех людей одинаково: добродетельных «по естеству и за доброерасположение воли», а порочных — «по естеству» (то есть как людей-брать­ев) ииз сострадания, как несмышленых и заблудив­шихся во тьме незнания. Но самыйвысокий вид любви на социальном уровне — это любовь к врагам. «Добро­вольноделать добро ненавидящим свойственно только совершенной духовной любви».Человек, любящий по­носящего его и делающий ему добро, идет «путем хри­стианскойфилософии», проложенным самим Христом, то есть путем истины.

Внимательно изучая отношения людей друг к другу, Максимразличает пять видов любви: 1) «ради Бога»— так добродетельный любит всехлюдей; 2) «по естест­ву» — любовь между детьми и родителями; 3) «из тще­славия»— прославляемый любит прославляющего; 4) «из корыстолюбия» — так любят богатогоза раздаваемые им дары; 5) «из сластолюбия» — плотская любовь, не имеющая цельюрождение детей. Только первый вид любви, в глазах христиан, достоин похвалы;второй — естествен и как бы нейтрален, а остальные три вида относятся к«страстным» и порицаются христианскими теоретиками.

Любовь к людям, к каждому конкретному человеку какбескорыстное служение, как постоянную заботу об обездоленных и помощь им, какбеспрестанную молитву за всех перед Богом византийские отцы резко отличали от«любви к миру», то есть к мирской суете и наслаж­дениям (к погоне за славой,богатством, роскошью, плотскими утехами). Если любовь к ближнему — это путь кединению с Богом, то «любовь к миру» отвращает человека от божественной любви,ибо они, как писал Палама, противоположны друг другу. «Любовь к Богу являетсякорнем и началом всякой добродетели, а лю­бовь к миру — причиной всякого зла».Каждый из этих видов любви уничтожает другой, а начала их заключены вдвойственной природе человека. Душа его вожде­леет духовной любви и духовныхнаслаждений, а тело стремится к сиюминутным плотским утехам. Поэтому душаобуреваема любовью к Богу, а тело — к миру, и борьба между этими видами любвипроисходит почти в каждом человеке.

Преемник Паламы по епископской кафедре в Салони­ках НиколайКавасила в какой-то мере подвел итог многовековой святоотеческой традициипонимания люб­ви в византийско-православном регионе. Бог есть любовь, ибожественный эрос неиссякаемо источается в мир и оплодотворяет его. Особуюлюбовь питает Бог к главному своему творению — человеку, так что «неизреченноечеловеколюбие и любовь Божия к роду нашему превосходит разум человеческий» итаинственное «Его единение с возлюбленными выше всякого единения, так что этогоникто не в состоянии понять или изобразить каким-либо образом»,— пишетКавасила. Бог вложил изначально в души людей ответ­ную любовь к себе, новследствие дарованной им также свободы воли эта любовь была заглушена в них небез помощи сатанинских сил порочной любовью к миру, тем не менее в душахчеловеческих всегда сохраняется «удивительное предрасположение» к высокойлюбви.

Приняв человеческую плоть, претерпев в ней стра­дания исамую смерть ради людей, Бог наглядно напом­нил им о своей любви к ним, показалпример беско­рыстной любви и призвал их следовать этому примеру в ихповседневной жизни. При этом, подчеркивает Ка­васила, Бог удостоил своейвысокой любви не просто человеческую природу, но каждого человека в отдель­ности,открыв ему индивидуальный путь к Богу.

Возбуждение в людях духовной любви, ведущей, в конечномсчете, к познанию Первопричины в акте ми­стического слияния с ней,осуществляется в христианстве путем включения их в систему, главные моментыкото­рой определяются взаимосвязанными понятиями: Бла­го — Красота — Любовь —познание — наслаждение.

Уже в самом таинстве крещения, полагает Кавасила, Христосявляет принимающим его свою красоту, которая возбуждает в сердцах такую любовьк нему, что увле­кает человека далеко от земных пределов. Явленная гонителямхристиан, она превращала их в ревностных последователей Христа и мучеников заверу.

Итак, византийская культура, продолжая и развивая многиеантичные традиции понимания любви, сделала новый и значительный шаг на путиизучения этого сложнейшего феномена человеческого бытия. Раннехристианские, азатем  византийские мыслители и писатели усмотрели в любви важнейший иуниверсальный творческий принцип вселенной, на котором основывается ее духовноеи жизненное бытие. Византийцы хорошо ощутили двойственное (негативное и позитивное)значение чувственной любви и безоговорочно выдвинули на первый план любовьдуховную во всех ее аспектах. Особое внимание они уделилисоциально-нравственному пониманию любви как главного принципа общественныхвзаимоотношений. Все это выдвигает христианско-византийскую теорию любви наодно из видных мест в истории культуры.

Тема любви в философской культуре нового времени

В эпоху Возрождения тема любви расцвела в обста­новке общегоострого интереса ко всему земному и человеческому, освобождающемуся из-подконтроля церкви. «Любовь» возвратила себе статус жизненной философскойкатегории, который она имела в антично­сти у Эмпедокла и Платона и который былв средние века заменен на статус религиозно-христианский. Но религиозныйоттенок любовного чувства не исчез сов­сем, и в этом сыграло свою роль то, чтовозрожден­ный во Флорентийской академии XV в. неоплатонизм изначально былпроникнут настроением благочестия. Но ренессансное миросозерцание упорностремилось осво­бодиться от гнета церкви, и в давнем противопостав­лении любви«земной» и любви «небесной» земная гром­ко заявила о своих правах, отстаивая ихсо все боль­шей решительностью.

В философских построениях флорентийского неопла­тоника XV в.Марсилио Фичино, не отличавшегося ни отменным здоровьем, ни буйствомтемперамента, все-таки поставлены в центр мировоззрения не боже­ственныесюжеты, но человек, который полон сил и в гармоничном мироустройстве соединенсо всеми про­чими частями космоса могучими связями любви. М. Фичино указываетна три основных вида любви, которым присуще значительное внутреннее различие:любовь равных существ к равным, низших к высшим и высших к низшим. В третьемслучае любовь выража­ется в умиленном опекунстве, во втором — в благодар­номпочитании, а в первом составляет основу всепроникающего гуманизма.

Но наивысшего пафоса ренессансное пред­ставление о сущностии значении любви достигло, по­жалуй, в философском учении Джордано Бруно (1548—1600). В диалоге Бруно «О героическом энтузиазме» лю­бовь предстает какотличная в принципе от «нераци­онального порыва, стремления к чему-то звериномуи неразумному», героическая, огненная страсть, окрыляю­щая человека в егоборьбе и стремлении к познанию великих тайн природы, укрепляющая его в презрениик страданиям и страху смерти, зовущая на подвиги и сулящая восторг единения смогучей, неисчерпаемой и бесконечной Природой. «Любовь — это все, и она воз­действуетна все, и о ней можно говорить все, ей можно и все приписывать». Под перомДжордано Бруно любовь превращается во всепроникающую кос­мическую силу, котораяделает человека непобедимым. Человеком овладевает горячее желание быть причаст­нымк божественной, в смысле ее величия, Природе, то есть пребывать винтеллектуальной «любви к Богу (amor dei intellectualis)».

Космической силой стала любовь и в творчестве не­мецкогомистика-пантеиста эпохи Возрождения Якоба Бёме (1575—1624). Он объявляет любовьи гнев суще­ственными свойствами божества и движущей пружиной человеческойистории, где они превращаются соответ­ственно в добро и зло. Принимая учение отворении мира богом, Бёме придал ему в высшей степени свое­образный характер:бог изначально имел в себе и лю­бовь и раздор и «саморазделился» насуществующие в природе вещи. Таким путем возник и Адам — первый человек,который, однако, наоборот, представ­лял собой будто бы нераздельность мужскогои женско­го начал, он был «девическим мужчиной» и «мужской девой» одновременно,андрогином. Охваченный любов­ной тоской, андрогин Адам совершил акт двойногогрехопадения. В результате этого любовь утратила един­ство с мудростью, то естьпотеряла то совершенство любви, которым она обладала в божественном лоне.Начало новому соединению любви с мудростью поло­жил акт искупления Христомгрехов человеческого рода. Будущее любви — в ее соединении с разумом, в рас­пространениисреди людей разумной любви. Схема эта, конечно, фантастическая, но онавоодушевлялась мыслью о достижимости людьми совершенства как в познании тайнмира, так и в любви, которая есть «все». Идея человека-андрогина была известнаеще с эпохи античности, она была и у Платона, а потом появля­лась в философиилюбви не раз, например у Н. А. Бер­дяева.

В XVII в. подули новые ветра… В антитезе к унасле­дованномуот времен Реформации и Контрреформации и на заре Нового времени далеко еще неисчезнув­шему мистическому пониманию любви как религиоз­ного или религиейокрашенного чувства складываются совсем иные концепции. Рене Декарт в трактате«Стра­сти души» (1649) утверждает, что «любовь есть волне­ние души, вызванноедвижением «духов», которое по­буждает душу добровольно соединиться с предметами,которые кажутся ей близкими, а ненависть есть волнение, вызванное «духами» ипобуждающее душу к отделению от предметов, представляющихся ей вредны­ми».

В трактате о страстях души Декарт все же общей дефиницией неограничивается и проводит различия между видами любви. Первый из них — этолюбовь — желание добра тому, кого любят, и она способна на самопожертвование.Наиболее яркий пример такой любви — отношение родителей к своим детям. Второйвид — «любовь-вожделение», связанная с желанием об­ладания, как в случаеотношения к любимой женщине. Декарт признает, что эта любовь может иметь в себеи черты первого вида, хотя тот (в случае отцовского или материнского чувства)примеси второго вида в себе не содержит. Что касается третьего вида, то это,стро­го говоря, не любовь, а лишь пожирающая человека страсть, имеющаянекоторое сходство с любовью, но не больше: честолюбец, скупец, пьяница илинасильник «стремятся к обладанию предметами их страстей, но они совершенно непитают ее (любви) к самим предметам...». Отсюда вытекает, что Декарт неочень-то был доволен своим собственным определением: чув­ство любви явнопредставляет собой нечто большее, чем вожделение, а также желание добрапредмету, на который это чувство обращено.

Определение любви, которое дает Б. Спиноза, построено в духеабстрактных и педантичных составляющих его философской системы. Оно  недалекоушло от форма­лизма соображений Декарта, но направленность конкретизации этогоопределения иная. Пусть в общем виде «любовь есть удовольствие, сопровождаемоеидеей; внешней причины», но как различны эти «причины» и связываемые с ними«удовольствия»! Спиноза вовсе не ратует за аскетизм, его идеал — это человек,не уничтоживший свои телесные страсти, но сумевший вве­сти их в разумное руслои подчинивший их таким аффектам, которые все более обогащают душу и делают ееобладателя целеустремленной и стойкой лично­стью. Высший среди этих аффектов —«интеллектуаль­ная любовь к богу», то есть любознательность, пытли­вость,горячая увлеченность делом познания «бога», то есть бесконечной и неисчерпаемойПрироды. Это воодушевленная самоотверженность ученого, посвя­тившего свою жизньнаучным исследованиям. В иссле­довательской деятельности человек находит длясвоих потенций наибольшее выражение, он достигает едине­ния с универсумом, иэто возвышает его над преходя­щими житейскими радостями и страданиями, поселяяв его душе ликующее чувство приобщения к вечности.

Третий, после Декарта и Спинозы, великий новатор XVII в.Лейбниц перенес центр тяжести на столь про­славлявшуюся в древности Цицерономлюбовь-дружбу, которая в лучших своих образцах развивает в характере людейчерты жертвенной и бескорыстной самоотвер­женности. В небольшом наброске «Обаффектах» он уп­рекает Декарта, что тот недостаточно ясно отграни­чилбескорыстное и светлое чувство любви от эгоисти­ческого и темного тяготения кнаслаждениям. Подлин­ная любовь означает стремление к совершенству, и онозаложено в самых сокровенных глубинах нашего «я», развиваясь тем сильнее, чемболее совершенен объект нашей любви или хотя бы кажется нам таким. Длявозрастания и распространения любви необходи­мы знание и действие в их единстве— познание об­щих идеалов человеческого рода и деятельность ради укреплениядружбы и гармонии между людьми. Но жертвенности и беззаветности самоотдачи вподлинной дружбе противоречат столь же естественно укоренен­ная в людях силасамосохранения, любовь к самим себе. Как эти два стремления согласуются междусо­бой, зависит от особенностей каждого конкретного лица, в принципе же онидолжны быть соединены через то волнующее и сладкое чувство, которое овла­деваетнами, когда мы видим успехи и счастье тех лиц, к которым мы особенно теплорасположены.

Если религиозные теоретики XVII в. положили много сил на то,чтобы резко разграничить эгоистическое себялюбие и якобы лишенное всякогонамека на эгоизм ликование «спасенной души», сливающейся с богом в экстазелюбви к нему, то для Лейбница здесь пробле­мы не возникает: он убежден, что неттелесного без духовного, как и наоборот, нет духовного без телесно­го, а поэтомупоиски жесткой границы между двумя видами «любви к себе» бесчеловечны,антигуманны в самой своей основе.

Просветительские инспирации Лейбница получили в XVIII в.развитие, прежде всего на французской почве. Проблема «божественной любви» всеболее ухо­дила куда-то на задний план, «любовь земная», которую, впрочем,никогда не удавалось истребить и прежде, все более прочно занимала умы уже нетолько поэтов, но и философов.

Апогей гуманистического толкования любви и ее роли в жизничеловечества в периоды немецкого Про­свещения и литературного движения «Буря инатиск» был достигнут в творчестве Иоганна Вольфганга Гёте. Любовь чувственнаяи трагическая, возвышенная и на­думанная, искренняя и недоверчивая,прекраснодушная и легкомысленная — все эти и другие ее оттенки и изгибыживописует поэт, демонстрируя неисчерпаемую палитру состояний человеческих душв разные эпохи, у разных народов и в разных жизненных коллизиях, в широчайшемдиапазоне времени и пространства (на­пример, «Книга любви» в лирическом«Западно-восточ­ном диване», «Трилогия страсти»). Любовь формирует личность,окрыляет ее и вселяет в нее мужество, де­лая ее способной идти наперекор всему,даже собст­венной жизни (роман «Страдания молодого Вертера»), бросая вызовханжеству и предрассудкам (роман «Из­бирательное сродство»), губит в своейроковой судьбе (драма «Мария Стюарт»), но и спасает и очищает (трагедия«Фауст»). Несмотря ни на что, любовь про­бивает путь к своему торжеству,«вечно-мужественное» и «вечно-женственное» неуклонно стремятся друг дру­гунавстречу:

Молодую страсть

Никакая власть,

Ни земля, ни гроб не охладят!

Гёте был и классицистом и реалистом, он и привер­жен ковсему земному, и живо устремляется в роман­тические выси. И все это вгармоничном единстве.

Все четыре классика немецкого идеализма конца XVIII—первойтрети XIX в.—Кант, Фихте, Шеллинг и Гегель — выразили свое определенноефилософское и социально-практическое отношение к проблеме любви.

Иммануил Кант, прежде всего, провел различие меж­ду«практической» любовью (к ближнему или к богу) и любовью «патологической» (тоесть чувственным вле­чением) и вообще занял слишком трезвую и сухую позицию ввопросах отношений между полами, соот­ветствующую скептическим составляющим егофилосо­фии и подкрепляемую холодными наблюдениями одинокого холостяка. В«Метафизике нравов» (1797) Кант подходит к явлению любви с этической точкизрения, и только. «Любовь мы понимаем здесь не как чув­ство (не эстетически),т. е. не как удовольствие от совершенства других людей, и не как любовь-симпа­тию(ведь со стороны других не может налагаться обязанность питать чувства); любовьдолжна мыслиться как максима благоволения (практическая), имеющая сво­имследствием благодеяние». Следовательно, по Кан­ту, любовь к человекупротивоположного пола и «лю­бовь к ближнему, хотя бы этот последний заслуживалмало уважения» фактически одно и то же. Это долг, моральная обязанность, итолько.

В «Метафизикенравов» Кант совершенствует свою точку зрения и к числу тре­бований долгаотносит и дружбу, а «дружба (рассмат­риваемая в ее совершенстве) — это союздвух людей, основанный на взаимной любви и уважении». Более того, без уважения«невозможна истинная любовь, в то время как можно питать к кому-нибудь большоеуважение, и не испытывая любви». Однако Канту представляется, что там, гделюбовь, не может быть равного отношения друг к другу и тот, кто любит другого(другую) больше, чем тот (та) его, невольно оказыва­ется со стороны партнера,начинающего чувствовать свое превосходство, менее уважаемым. А в то же вре­мядобродетельная любовь «стремится полностью из­литься и ждет такого же ответногосердечного излияния, не сдерживаемого каким-либо недоверием».

И каким все-таки холодом веет от Кантовых опасе­ний, чтодружбу и любовь погубит «бесцеремонная фамильярность»! Конечно, бесцеремонностьв дурном смысле слова сродни грубости и неуважительности, но Канта тревожит неэто: ему важно, чтобы между лю­бящими всегда оставалась дистанция, иначепострадают их личности с присущей им самостоятельностью. Без­заветнаясамоотдача в любви для Канта вещь недо­пустимая. Да и как могло у негополучиться иначе, если, по Канту, долг требует любви, человек обязан любить,добровольно, но все-таки обязан…

Иоганн Готлиб Фихте не принял трезвых и расчет­ливыхвыкладок Канта, и он рассуждает о любви как силе онтологического объединения«Я» и «Не-Я» — двух противоположностей, на которые сперва расчленя­ется мироваядуховная сила, чтобы потом вновь устре­миться к воссоединению с самой собой. НоФихте не мог, разумеется, отклонить эмпирического понятия по­ловой любви, и вранних своих сочинениях, где он еще не отождествлял вселенское «Я», какисточник и основу всего бытия, с богом, Фихте это понятие рас­сматривает.Позиция его весьма жесткая, ригористичная: брак и любовь, конечно, не одно и тоже, но не должно быть брака без любви и любви без брака.

Онтологизацией любви, то есть укоренением ее в структуремирового Абсолюта, занимался и Фридрих Шеллинг. Любовь он объ­явил формирующимпринципом деятельности всеоб­щего духовного начала — принципом наивысшей значи­мости.Шеллинг много общался с иенскими романти­ками, и это не прошло даром: в отличиеот Фихте, он признает равноправие двух полов в любви. Каждый из них в равноймере ищет другого, чтобы слиться с ним в высшем тождестве.

Отверг Шеллинг и миф об андрогинах, изложен­ный Платоном вего диалоге «Пир» и повторенный Яко­бом Бёме: если бы существовали первые людис не­разделенными полами, откуда же взялось бы их любов­ное тяготение вовне?Они были бы вполне самодоста­точны, и любовь в человеческом роде не только неразвивалась бы, но, наоборот, совершенно угасла.

Решительно отверг всякий мистицизм в истолкова­нии любвиГеорг Вильгельм Фридрих Гегель (1770— 1831). К этим вопросам он возвращался нераз, побу­ждаемый как непосредственным интересом, так и нуж­дами своейфилософской системы. Уже в юношеском фрагменте «Любовь и религия» он начинаеткатегори­альную обработку этого понятия: человеку свойствен раскол междужеланиями и действительностью, и этот раскол преодолевается «позитивностью»любви, чудес­ная сила которой равноценна религиозной. В другом неоконченномнаброске— «Любовь» (1798) молодой Ге­гель продолжает, но несколько по-другомувыявлять диалектику противоречий, свойственную этому явлению и его понятию.Субъект, согласно Гегелю, ищет любви самоутверждение и бессмертие, априближение к этим целям возможно только тогда, когда объект любви достоинсубъекта по своей внутренней силе и возможностям и в этом смысле ему «равен».Вот тогда любовь обретает жизненную мощь, становится сама проявлением «Жизни»:реализуя влечение, любовь стремится к овладению и господству, но тем самымпреодолевает противоположность субъективного и объективного, возвышается кбесконечному.

Во второй половине XIX в. нашумела 44-я глава второго тома(1844) главного труда немецкого филосо­фа Артура Шопенгауэра «Мир как воля ипредставле­ние». Глава эта называлась «Метафизика половой люб­ви», и в нейохваченный чувством любви человек изо­бражался слепой марионеткой во властикосмическо­го начала — Мировой Воли. Она использует людей как покорные орудия —средства, которых фантом люб­ви заставляет продолжать человеческий род. Все ос­тальное— индивидуальная избирательность в любви, видящая все в радужном свете страстьи верящая только в худшее ревность, вообще вся широкая гамма чувств инастроений,— все это представляет собой лишь маскировку, скрывающую лицемерноту «истину», что любовь — это лишь коварная ловушка природы, а все остальное —только обманчивая надстройка.

Впрочем, Шопенгауэр заявлял, что человек в состоя­ниипреодолеть и слепоту биологического устремления, и эгоизм расчетливоймеркантильности при том усло­вии, что он преобразует половое чувство в сострада­ние,а его — в чувство всечеловеческого альтруизма. В понимании Шопенгауэра субъектыальтруистической любви должны «забыть себя», растворив свою волю в императивеморального самоподавления, а затем ее полностью умертвить. В конце концов, отомрети лю­бовь в любом ее виде, и все погрузится в нирвану.

Со­гласно Ницше, любовь всегда эгоистична, альтруизм не­возможен,его соучастие в любви противоестественно. В этом смысле любовь и моральисключают друг дру­га, любовь оказывается «по ту сторону добра и зла». Еслиодухотворенность и возможна в любви, то это лишь одухотворенность чувственностив смысле ее ост­рой осознанности, «пронзительности». Так как любовь есть способсамоутверждения Воли, то она проявляет себя не только как любовь к существу противопо­ложногопола, но и как любовь к жизни вообще и лю­бовь к власти особенно. Но эти два последниеизмере­ния присутствуют и в половой любви как стремление к преодолению наличносуществующего, как желание победить партнера в любви, сломать его и подчинитьсебе. Преодолеть существующее — значит преодолеть и свое прежнее существование:любовь способству­ет жизненному творчеству, но также и отрицанию ужесуществующей жизни, так что она оказывается преамбу­лой смерти, вводит на еепорог.

Эта своеобразная диалектика жизни и любви в воззрениях Ницшебыла усилена его рассуждениями о ступенях любви в ее развитии. Эти ступенивыстраиваются им в определенную последовательность на основе резкогопротивопоставления любви женской и мужской. В них обеих есть моментысамосохранения и самоотрицания, но проявляются они совсем по-разному: в первойпобеждает желание подчиниться, вторая стремится господствовать, а в обоюднойлюбви соединение этих двух противоположных по качеству тенденций порождает вовнутреннем мире партнеров хаос и диссонанс импульсов, торжества ирастерянности, дружественности и ненависти, восхищения и презрения. Выходя засобственные границы, любовь возвращается к своим иррациональным биологическимпервоосновам.

Сущность любви – тема философского размышления

В этике с понятием любви связаны интимные и глубокиечувства, особый вид сознания, душевного состояния и действий, которыенаправлены на другого человека, общество и т.д. Сложность и важность любвипродиктованы тем, что в ней сфокусированы в органическом соединениифизиологическое и духовное,  индивидуальное и социальное, личное и общечеловеческое,понятное и необъяснимое, интимное и общепринятое. Нет такого развитого обществаи нет такого человека, кто не был с ней знаком хотя бы в малой мере. Болеетого, без любви не может сформироваться моральный облик человека, не происходитнормального развития.

Страсть любить, отмечает в книге «Искусство любить»американский социолог Э. Фромм, это самое существенное проявление человеческихположительных, жизнеутверждающих влечений. «Любовь – единственныйутвердительный ответ на вопрос о проблеме существования человека». Однако,продолжает он, большая часть людей не способна развить ее до адекватного уровнявозмужания, самопознания и решимости. Любовь вообще – это искусство, требующееопыта и умения концентрироваться, интуиции и понимания, словом, его надопостигать. Причиной того, что многие не признают этой необходимости, являются,по мнению Фромма, следующие обстоятельства: 1) большая часть людей смотрит налюбовь с позиции «как быть любимым», но не «как любить», не с позициивозможности любви; 2) представление, что проблема в самой любви, а не вспособности любить; 3) смешиваются понятия «влюбленность» и «состояние любви»,в результате чего доминирует представление о том, что нет ничего легче любви, вто время как на практике это совсем иначе. Чтобы преодолеть это состояние, надоосознать, что любовь – искусство (равно как человеческая жизнь вообще), что егонеобходимо постичь. Прежде всего, надо понять, что любовь нельзя сводить толькок отношению между противоположными полами, мужчиной и женщиной. Любовьюотмечена вся человеческая деятельность во всех ее проявлениях (любовь к труду,родине, удовольствиям и т.п.), более того, любовь может быть побудительницейэтой деятельности, ее стимулом, источником энергии. «Любовь становится болееплодотворной от наших внутренних переживаний, — пишет Х. Ортега-и-Гассет, — онарождается во многих движениях души: желаниях, мыслях, стремлениях, действиях;но все то, что прорастает из любви, как урожай из семени, еще не сама любовь;любовь – это условие, чтобы названные движения души проявились». Поэтому вкаждую эпоху выделились разные виды и аспекты любви, делались попыткисистематизировать формы ее проявления, расположив их по мере значимости исмыслу.

Концепция любви у Платона была первой попыткой раскрытьсущность «чистой» любви, понять и осмыслить то, что отличает эту сторонучеловеческой жизни от физиологического инстинкта, чувственного удовлетворения.Половой инстинкт отличается от любви тем, что он соответствует нашейпсихофизиологической организации, зависит от нашей чувственности, а егоинтенсивность — от степени нашей насыщенности. Половой инстинкт легкоудовлетворить, и его монотонное повторение вызывает лишь утомление.

Любовь же – другая сторона человеческой жизни, она несводится к удовлетворению нашей чувственности, так как вызывает не чувствоутомления и пресыщения, а радость, восторг от бесконечного обновления. Она, каки человек, открыта для бесконечности и по сути своей антипрагматична. Любовьпреодолевает не только ограниченность человека на пути к совершенству, истине,но и делает его понятнее другому человеку.

Фромм подчеркивает значение любви как страсти,преодолевающей отчуждение между людьми, порожденное чувством стыда, вины иливолнения. «Без любви человек не мог бы просуществовать ни дня». «Возмужавшаялюбовь – условие, при котором сохраняется целостность, единство,индивидуальность каждого. Любовь – активная сила человека, это сила,пробивающая стены, отделяющие одного человека от другого, и объединяющая его сдругими: любовь помогает человеку преодолеть чувство изоляции и одиночества,одновременно он может остаться самим собой, сохранить свою индивидуальность. Влюбви реализуется парадокс – два существа становятся одним, и одновременно ихдвое». Любовь, продолжает Фромм, не пассивное, а активное действие, «состояние,в котором любишь», но вовсе не влюбленность. Любовь связана с отдачей, а невосприятием. Самая главная сфера отдачи – царство гуманизма, в котором человекотдает себя, часть своей жизни (не всегда это означает приносить в жертву жизнь):радость, понимание, задачи, юмор, интересы и т.д. Отдавая эту часть своейжизни, подчеркивает Фромм, человек обогащает другого, углубляет смысл своейжизни, углубляя смысл жизни другого. Возможности любви зависят от степениразвития личности и предусматривают достижение состояния творчества, в которомчеловек побеждает зависть, самолюбование, властолюбие, приобретает сознаниесвоей силы, уверенность в своих силах при достижении цели. В той мере, в какойу человека не хватает этих качеств, он боится отдать себя, то есть боитсялюбить. Об активном характере любви, продолжает Фромм, говорят и следующие ееэлементы:

-     забота как активное отношение к жизни и благосостоянию того, когомы любим, труд на пользу других;

-     отзывчивость как готовность «отозваться» на призыв другого,просьбу и т.п.;

-     уважение как способность видеть человека таким, какой он есть,признавая его индивидуальность (а не таким, какой нужен для наших целей); этотолько тогда, когда любовь свободна;

-     познание, которое преодолевает слепоту, неумение разглядеть другдруга; только в любви реализуется жажда знать себя и своих близких. Единственнополный путь познания реализуется в акте любви. Мне надо знать себя и другогочеловека объективно, чтобы быть способным разглядеть его истинную сущность или,точнее, преодолеть иллюзии, неверные, уродливые представления о нем. Толькотогда, когда я познаю живое существо объективно, я могу узнать его до самойинтимной сущности, и это я делаю в процессе любви.

Аспект любви, связанный с необходимостью отдавать, преодолеваясвой личный эгоизм, жизненные инстинкты, играет особую роль в христианскойморали, что выразилось в известном тезисе о любви к ближнему и врагу как ксамому себе. Такого рода любовь важна не только для христианства, но и дляморали вообще.

Любовь – и в этом проявляется ее уникальная роль в жизни –одна из немногих сфер, в которых человек способен почувствовать и пережить своюабсолютную незаменимость. Во многих социальных ролях и функциях конкретногочеловека можно заменить, заместить, сменить, только не в любви. В этой сфережизни индивид имеет, таким образом, высшую ценность, высшее значение посравнению со всем остальным. Здесь человек не функция, а он сам, в своемконкретном и непосредственном абсолюте. Именно поэтому только в любви человекможет прочувствовать смысл своего существования для другого и смыслсуществования другого для себя. Это высший синтез смысла существованиячеловека. Любовь помогает ему проявиться, выявляя, увеличивая, развивая в немхорошее, положительное, ценное.

И, наконец, любовь – это одно из проявлений человеческойсвободы. Никто не может заставить любить – ни другого, ни самого себя. Любовь –дело собственной инициативы, она основа самой себя.

Специфику любви Ортега-и-Гассет характеризует так: «Любовь –и именно любовь, а не общее состояние души любящего – есть чистый акт чувств,направленный на какой-либо объект, вещь или личность. Как одно из чувственныхпроявлений памяти, любовь сама по себе отлична от всех составных памяти: любить– это не соотносить, наблюдать, думать, вспоминать, представлять; с другойстороны, любовь отлична и от влечения, с которым она зачастую смешивается. Безсомнения, влечение – одно из проявлений любви, но сама любовь не есть влечение…Наша любовь – в основе всех наших влечений, которые, как из семени, вырастаютиз нее».

 О смысле любви

Любовь является ведущей потребностью человека, од­ним изглавных способов укоренения его в обществе. Человек лишился природных корней,перестал жить жи­вотной жизнью. Ему нужны человеческие корни, столь же глубокиеи прочные, как инстинкты животного. И одним из таких корней является любовь.«Что любовь есть вообще драгоценное благо, счастье и утешение чело­веческойжизни — более того, единственная подлинная ее основа—это есть истина общераспространенная,как бы прирожденная человеческой душе».

Всякая любовь является любовью к конкрет­ным, данным вчувстве вещам. Любви к абстрактному, воспринимаемому только умом, несуществует. «Мысли­мое,— категорично утверждает Гегель,— не может бытьлюбимым». Любовь к ближнему — это любовь к людям, с которыми вступаешь вотношения, любовь к добру — любовь к конкретным его проявлениям, тем поступ­кам,в которых оно находит свое выражение, любовь к прекрасному — влечение к вещам,которые несут в себе красоту, но не любовь к «красоте вообще». Нель­зя любить«человечество», как нельзя любить «человека вообще», можно любить толькоданного, отдельного, индивидуального человека во всей его конкретности.

Особо следует подчеркнуть такую черту любви, как ееуниверсальность: каждый человек находит, в конце концов, свою любовь и каждыйявляется или со временем станет объектом чьей-то любви. Красив человек илибезобразен, молод или не очень, богат или беден, он всегда мечтает о любви иищет ее. Причина этого про­ста: любовь — главный и доступный каждому способ са­моутвержденияи укоренения в жизни, которая без люб­ви неполнокровна и неполноценна. В раннеймолодости настойчиво ищут, прежде всего, эротическую любовь, позднее приходитлюбовь к детям или к Богу, прекрасно­му или к своей профессии и т. д. Любовьможет вспы­хивать и гаснуть, одна любовь может замещаться или вытеснятьсядругой, но человек всегда или любит, или на­деется полюбить, или живет воспоминаниямио былой любви.

Любовь всегда означает новое видение: с приходом любви и еепредмет, и все его окружение начинают восприниматься совершенно иначе, чемраньше. Это выглядит так, как если бы человек в один момент был перенесен надругую планету, где многие объекты ему незнакомы, а известные видны в иномсвете. Новое видение, сообщаемое любовью, это, прежде всего видение в ауре, вмодусе очарования. Оно прида­ет объекту любви особый способ существования, прико­тором возникает ощущение уникальности этого объекта, его подлинности инезаменимости. Любовь, создающая ореол вокруг любимого объекта, сообщает емусвятость и внушает благоговение. О том, сколь сильным может быть благоговение,говорит, к при­меру, то, что даже самые уродливые изображения бого­материнаходили себе почитателей, и даже более много­численных, чем хорошиеизображения.

А. Шопенгауэр и 3. Фрейд полагали, что любовь ос­лепляет,притом настолько, что в любовном ослепле­нии человек способен совершитьпреступление, ничуть не раскаиваясь в этом. Но любовь не ослепление, а именноиное видение, при котором все злое и дурное в лю­бимом предстает только какумаление и искажение его подлинной природы. Недостатки любимого, замечает С. Л.Франк,— это как болезнь у больного: ее обна­ружение вызывает не ненависть кнему, а стремление выправить его.

Ситуация, создаваемая любовью, парадоксальна: два человекастановятся одним и одновременно остаются двумя личностями. Это ведет к тому,что любовь при­обретает не только облик совпадения и согласия, но и обликконфликта и борьбы. Эту внутреннюю проти­воречивость любви хорошо выразил Ж.-П.Сартр, считав­ший конфликт изначальным смыслом «бытия-для-другого». Единство сдругим неосуществимо ни фактически, ни юридически, поскольку соединение вместе«бытия-для-себя» и «другого» повлекло бы за собой исчезнове­ние отличительныхчерт «другого». Условием отождест­вления «другого» со мною является постоянноеотрица­ние мною, что я — этот «другой». Объединение есть источник конфликта ипотому, что, если я ощущаю себя объектом для «другого» и намереваюсьассимилировать его, оставаясь таким объектом, «другой» воспринимает меня какобъект среди других объектов и ни в коем слу­чае не намеревается вобрать меня всебя. «… Бытие-для-другого,— заключает Сартр,— предполагает двой­ноевнутреннее отрицание».

Поскольку любовь — это конфликт, на нее можно пе­ренести всеобщие положения о социальном конфлик­те. В частности, можно сказать, что чембольше эмоцио­нальная вовлеченность, тем острее конфликт; чем креп­че былораньше согласие, тем острее конфликт; чем он острее, тем больше будетизменений, выше их темпы и т. д.

Однако, хотя любовь всегда включает не только един­ство, нои конфликт, она почти всегда приносит с собою ощущение радости, счастья испецифического внутрен­него освобождения.

«Тайна велика сия есть», сказано о любви еще в глу­бокойдревности.

Перечисленные особенности любви — это лишь то, что понятно вней, или, лучше сказать, то, что лежит перед глазами.

Но в любви, несомненно, есть и что-то непонятное, роковое идаже мистическое. И возможно, что как раз эта, не поддающаяся объяснениюсторона тяготения душ друг к другу и является главным в любви.

Вероятно, никогда не иссякнут споры о соотношении разумногои иррационального, физического и духовного в любви. Ясно, однако, одно: черезнее мы осознаем, познаем и смысл жизни вообще, и собственную автономию. Любовь всегдасчастлива, несчастлива лишь нелюбовь, ее отсутствие. Любовь – это критерий длянас самих и для окружающих наших способностей, нашего искусства быть человеком.

Списокиспользованной литературы

1.  Философия любви. Ч.1/Под общ. ред. Д. П. Горского; Сост. А. А. Ивин. – М.: Политиздат, 1990.

2.  Василев К. Любовь.М.: Прогресс, 1992.

3.  Василев С. Психологиялюбви. М.: Интерпринт, 1992.

4.  Жуховицкий Л.Счастливыми не рождаются… М.: Просвещение, 1989.

5.  Рюриков Ю. Тривлечения. М.: Прогресс, 1984.

6.  Соковня И. Бессонницав ожидании Любви. М.: Просвещение, 1992.

7.  Фромм Э. Искусстволюбви. Минск: Полифакт, 1990.

8.  А. Рубенис. Сущностьлюбви. М.: Политиздат, 1989.