Реферат: Проблема выбора средней
РУССКАЯ БРАННАЯ ЛЕКСИКА: ЦЕНЗУРНОЕ ИНЕЦЕНЗУРНОЕ
Русскиеругательства издревле были в России «запретным плодом». Рвзумеется,не для носителей русского языка, а для тех, кто его употреблял в печатном, т.е.проверенном и одобренном цензурой варианте. Не случaйно практически всегдапубликации на эту тему выходили исключительно на Западе: «ЛукаМудищев» И. Баркова, «Русские заветные сказки» А.Н. Афанасьева,собрание русских «нецензурных» пословиц и поговорок В.И. Даля,народные былины, песни, частушки и многое иное, не говоря уже о творчестве«запрещенных» писателей-диссидентов, не жалевших «для красногословца» и родного отца, т.е. Отечество. Даже «Russischesetymologisches Worterbuch» (тт. 1-3, 1950-1958) одного из основателей«Osteuropainstitut», петербургского и берлинского профессора М.Фасмера (1886-1962), увы, не избежал запретительной участи: в двух изданиях егорусского перевода (Фасмер, 1964-1973; 1986-1987) были «вырезаны»именно нецензурные слова и выражения. Вырезаны несмотря на то, что, во-первых,по употребительности они занимают ведущее место в обиходном русском лексиконе,и, во-вторых, прояснение их этимологии (многих русских, между прочем, оченьинтересующее) способствовало бы повышению «культуры речи», о которойтак много пекутся обычно ее кодификаторы.
Традиционныйзапрет на обсценную лексику распространялся столь далеко, что делались иделаются попытки устранить из текстов даже слова, словоформы и сочетания, чистоомонимически могущие быть соотнесены с чем-либо неприличным. Так, профессорПетроградского Богословского института, член Училищного совета при Синоде иредактор журнала «Народное образование» П.П. Мироносицкий в началевека предлагал устранить из языка православного русского богослужения речения ифразы омонимического типа, которые способны «произвести совершеннопревратные представления в уме неопытного и несведущего читателя».«Слово испражнение особенно неудобно, — подчеркивает профессор, — и, однако,оно встречается довольно часто, например: „От возношения испражняетсявсякое благое“ (Неделя мытаря и фарисея) или „Небо одушевленное,испражнения преходящее земная“… Неуклюжее славянское ссал в напряженномпроизношении и при особенном старании произнесть оба „с“ для русскогоуха звучит совсем неприятно, и совершенно напрасно излишний ригоризм не пускаетсюда звук „о“, тем более, что стоящий здесь между двумя „с“старославянский „ъ“ несомненно произносился и пелся как»о". Сравни еще Троичен «Яко сущу Сыну с Родителем и ДухуСвятому сущу единомудренно поклонимся» (Среда 5-й недели поста, утренипеснь 9-я) и фразу «Из уст младеней и сущих...» (Мироносицкий, 1990,114-115).
Несмотряна все официальные запреты, однако, во всех слоях русского общества в нужныхслучаях «крепкие и силбные слова и выражения» были одним из самыхэффективных способов «излить душу», — благо российскаядействительность всегда давала для таких излияний достаточно поводов. Ругалисьи ругаются, конечно же, в тех «сферах бытования русскогосубстандарта», которые охарактеризовала З. Кёстер-Тома, по-разному.Аристократам по крови и творческому духу, судя по переписке и некоторымпроизведениям А. Пушкина, И. Баркова, В. Белинского, Ф. Достоевского, А.Чехова, В. Брюсова, Б. Пастернака и многих других деятелей нашей культуры, былчужд официозный запрет на так называемый русский мат: нередко лишь царская илисоветская цензура упрятывала всем известные на Руси слова в глубокомысленныемноготочия (Эротика, 1992; Три века поэзии русского Эроса, 1992). Читатели,однако, легко расшифровывали этот код, испытывая, быть может, особоенаслаждение от эффекта узнавания закодированного. Это узнавание приходило иприходит столь же неумолимо, как неприличная надпись на бюсте В.А. Жуковского,стоявшего на Старопанской площади города N из романа И. Ильфа и Е. Петрова«Двенадцать стульев» (гл. 2): «На медной его (бюстика) спинеможно было ясно разобрать написанное мелом краткое ругательство. Впервыеподобная надпись появилась на бюстике 15 июня 1887 года в ночь, наступившуюнепосредственно после открытия памятника. И как представители полиции, авпоследствии милиции, ни старались, хулительная надпись аккуратновозобновлялась каждый день» (цит. по 7-му изд., М., 1934, 19).
Этимнеустанным возобновлением в головах читателей «заточенного» мата,пожалуй, и объясняется его необычайная жизнеспособность.
Матмастеров художественного слова, конечно же, несет иную «эстетическуюнагрузку», чем мат уличного пьяницы: иные функции, иная «мера ввещах», иные адресаты… Однако оторвать одно от другого невозможно: иругань извозчиков, которым поговорка ругаться как извозчик приписываетисключительную грубость брани (имея, видимо, в виду устойчивое несоблюдениерусскими правил дорожного движения и естественную реакцию на это«водителей кобылы»), и виртуозная многоэтажная брань моряков(особенно боцманов), и саднящая ожесточенность «излияния души» зэков,и обесцвеченный, потерявший соки шаблонный мат фабрично-заводских масс, и даже«облагороженные» эвфемизацией и феминизацией женские ласкательныесловечки вроде елочки зеленые! имеют общий источник. Погружаться вфилологические глубины этого источника, как уже сказано, русский человек мог,лишь обращаясь к зарубежным публикациям — если не считать предреволюционногоиздания словаря В. Даля под редакцией Бодуэна де Куртэне (ДК), где быласделана, пожалуй, первая попытка отразить русские бранные слова и выражения вотечественной лексикографии (если не считать, разумеется, отдельных глосс,пропущенных ранее по недосмотру царской цензурой).
Гласностьнаконец-то сделала в России возможным «печатание непечатного».Современная литература, особенно «диссидентская», изобилует браннымисловами и выражениями: А. Солженицын, Л. Копелев, Э. Лимонов, В. Аксенов, С.Довлатов, Юз Алешковский — эти и многие другие писатели, книги которыхпродаются во всех лавках Петербурга и активно читаются, давно уже разорвали«заговор молчания», которым был окружен русский благой и неблагоймат. Средства массовой информации чем дальше, тем больше «нашпиговываются»экспрессивными единицами, включая и русскую брань. «Тематическая свобода,- замечает специалист по культуре речи и ораторскую искусству А.Н. Кохтев, — позволила писателям и журналистам рассказать о таких ситуациях, которые раньшедля них были запрещены. Это и привело к активизации бранной лексики вписьменной речи, так как без нее нередко невозможно описать и понятьопределенные социальные группы общества» (Предисловие к МСН, 5). ДепутатыВерховного Совета, президенты, мэры городов и главы администрации не гнушаются«простым русским словом» или в крайнем случае, его эвфемизмами. Мат,как и жаргон, стал своего рода модой, — как впрочем и популизм в его самомобнаженном варианте.
Казалосьбы, раз непечатное слово стало печатным, то и филологическая наука и практикамогут идти в ногу с этим процессом. Увы, для отечественной славистики это покане так. В России до сих пор еще не издано ни одного толкового (во всех смыслах,в том числе и чисто филологическом) словаря русской бранной лексики. Новыевеяния, конечно, и здесь что-то принесли. Но до сих пор это в основномнебольшие словарики на потребу дня, обычно издаваемые в «коммерческихструктурах». Некоторые из них весьма полезны, как, например,«Международный словарь непристойностей. Путеводитель по скабрезным словами неприличным выражениям в русском, итальянском, французском, немецком,испанском, английском языках» под редакцией А.Н. Кохтева. Однако даже самоколичество русских бранных слов, отраженных в нем (около 150), свидетельствуето его чисто «путеводительском» характере. Не случайно поэтому накнижных лотках России продается за бешеные для русского человека деньгирегулярно появляющаяся подпольная перепечатка словаря Флегона (А. Флегон,1973). «Подпольная» на этот раз не в цензурном и политическом смысле,а в смысле откровенно пиратском: на титульном листе этой книги, изданной наплохой газетной бумаге, нет никаких следов русского издательства или«СП», предпринявших эту публикацию. Не удивительно: издатели, видимо,таким образом уклоняются от соблюдения норм авторского права.
Типично,что, имея на родине столь громадные запасы такого ценного «сырья»,как русская матерщина, русские лингвисты и лексикографы до сих пор непредложили читателям его квалифицированной переработки. Точнее, не моглипредложить по названным выше обстоятельствам. Исключением, правда, являютсяизвестные статьи Б.А. Успенского, положившие начало современной русской«обсценологии» (Успенский, 1983, 1987) и словарь В. Быкова,содержащий немало свежих «обсценизмов» (Быков, 1992 и 1994). Но и онивышли, естественно, за рубежом.
Зарубежнаяже славистическая «обсценология» уже давно проявляет активный интереск русской брани. К этому, прежде всего, филологов-русистов толкают чистопрактические мотивы. Незнание этой лексики даже студентами, освоившими русскийязык почти в совершенстве, понятно: классическая методика строилась во многомна основании литературного, «стандартного» русского языка.Литературные же тексты, пресса и масса учебников для иностранцев типа«Русский язык для всех», естественно, не включали эту сферу русскойречи в процесс обучения. Зарубежным коллегам приходилось поэтому, как говорят,по крупицам собирать «запредельную» русскую лексику и составлятьсловари-пособия.
Коллекциятаких лексикографических справочников, особенно изданная в США, уже весьмавелика (Drummond, Perkins, 1987; Elyanov, 1987; Galler, Marquess, 1972; Galler,1977; Glasnost), хотя их авторы не претендуют ни на полноту охвата описываемогоматериала, ни на глубину (особенно этимологическую) его интерпретации.
Достаточнодавнюю традицию имеет на Западе и филологическое изучение русской браннойлексики. Она открывается двумя немецкими работами начала века: статьей Э.Шпинклера «Grossrussische erotische Volksdichtung» (Spinkler, 1911) иобширной штудией В. Христиани «Uber die personlichen Schimpfworter inRussischen», опубликованной в журнале «Zeitschrift fur slavischePhilologie» в 1913 году (Christiani, 1913). Не случайно и одной из первыхпослевоенных публикаций на эту тему была статья А. Исаченко, анализирующая«основополагающее» матерщинное русское ругательство, зафиксированноеименитым иноземцем — немцем Герберштейном в 17-м веке (Isatchenko, 1964):воображение иностранцев — как простых купцов или путешественников, ведущихпутевые заметки и составляющих краткие разговорники, так и филологов — русскиймат привлекал своей сильной экспрессией, образностью и многозначностью. Потокзападной лингвистической литературы, посвященной этой теме, неуклонноувеличивается (Dreizin, Priestly, 1982; Geiges, Suworowa, 1989; Hopkins, 1977;Kaufman, 1981; Косцинский, 1980; Левин, 1986; Patton, 1981; Plahn, 1987;Raskin, 1978; 1979; Razvratnikov, 1980).
Потокстатей выкристаллизовался уже в серию монографий, написанных немецкимиславистами: книга В. Тимрота, в которой русский мат рассматривается в общемряду с арго, жаргоном и сленгом (Timroth, 1983, 1986), диссертация И. Эрмен орусской обсценной лексике (Ermen, 1991), вышедшая недавно отдельной книгой(Ermen, 1993) и диссертация П. Каин о грамматике (в широком смысле) сербскихругательств (Kain, 1993). При всей означенной активизации филологической наукии практики вокруг русского мата, он продолжает во многом оставаться неким белымпятном. Многие переводчики до сих пор испытывают большие трудности, не находясоответствующих слов и выражений ни в одном из словарей, изданных в России.Если для русских переврдчиков камнем преткновения является адекватная передачаэкспрессивных слов и выражений из массы западных (особенно американских)криминальных, порнографических, «хоррорных» и т.д. романов, кино- ивидеофильмов, то для зарубежных переводчиков этот камень — русскаянецензурщина, пока еще мало систематизированная составителями словарей. Особыетрудности, своего рода «культурный шок» испытывает и все увеличивающаясямасса студентов, ученых, политиков, предпринимателей и других зарубежныхгостей, попадающих в Россию: слыша «ядреное русское слово» буквальнона каждом шаге, они не могут получить его квалифицированной расшифровки даже усвоих русских друзей. Чаще всего им лишь говорят, что употреблять эти грязныеслова нельзя, либо же констатируют их непереводимость. И действительно,буквальный перевод большинства русских ругательств, особенно«многоэтажных», может породить впечатление о какой-тогипертрофированной, чудовищной «сексуальной озабоченности» иизвращенности русских. Ругающийся же, как правило, о сексе, а тем более обизвращениях даже и не думает: обычно он лишь в древней традиционной формеизливает свою русскую душу, высказывая таким образом свое недовольство жизнью,людьми, правительством.
Незнаниерусского матерщинного кода создает немало трудностей при живом общении срусскими. Ведь нюансы русского мата столь многоплановы, что в быту он, какподметил еще Ф. Достоевский, используется для обозначения диаметрально противоположныхситуаций. На нем построено немало анекдотов, каламбуров, политическихреминисценций. Достаточно вспомнить, сколь безуспешными были попытки перевестишутливо-ироническую крылатую фразу, приписываемую М. Горбачеву, — «Ктоесть ху» — 'кто является виновников чего-либо, кто препятствуетдемократическим процессам, прогрессу'. Это каламбурное переосмысление оборотакто есть кто на английский манер с намеком на русское ругательное слово (who — ху). Бывший президент СССР якобы употребил это выражение на пресс-конференциипосле августовского путча применительно к путчистам, о которых он в шуткусказал: «Теперь я знаю, кто есть ху». В «Известиях» за 23августа 1991 г. была опубликована серия статей под общим названием «Ктоесть ху, как сказал Горбачев», способствовавшая широкому распространениюоборота, как и ссылки на этот каламбур в других средствах массовой информации(Brodsky, 1992, 76-77; Haudressy, 1992, 111). Аналогичен обсценный подтекст итаких современных политических каламбуров, как мирный герцог (из анекдота оМ.С. Горбачеве, где это выражение — его зарубежная кличка — расшифровывается наоснове англ. peace duke); Борис, ты неправ (фраза члена Политбюро Е.К.Лигачева, обращенная на одном из заседаний Верховного Совета к Борису Ельцину,вызвавшая смех в зале благодаря известному анекдоту о пьяном водопроводчике,выразившемуся столь деликатно, когда его напарник уронил ему на ногу тяжелыймолоток); краткой переиначенной народной характеристики демократии a la russe — дерьмократия и т.д.
Причемнередко, сколь актуальными и сиюминутными ни казались бы со стороны даже такиеслова и выражения-однодневки, они имеют также немалую «глубинупамяти». Не только потому, что корнями уходят в многовековую табуизациюрусского мата, но и потому, что многие новые политические каламбуры оказываютсяна лингвистическую поверку старыми добрыми старыми русскими шутками. Илирусско-иноязычными шутками, как в случае с кличкой М.С. Горбачева. Ведь в речимолодежи 60-х годов, когда звезда будущего архитектора перестройки лишьвосходила, уже была популярна русско-английская эвфемистически-каламбурнаяпеределка известного русского ругательства. Но не на основе англ. peace 'мир',а англ. pease 'горох': гороховый герцог (ФЛ, 104) — достаточно адекватныйжаргонный предтеча мирного герцога. Так в живой русской речи старое и новоесоединяются прочной скрепой древнего мата, оживляясь популярными ныне языковымиотсылками на англицизмы.
Активизацияупотребления обсценной лексики и фразеологии делает задачу его лингвистическойрасшифровки вдвойне актуальной. Каковы же способы этой расшифровки виностранной аудитории?
Вцелом они уже предложены для разных аспектов авторами названных вышеисследований и словарей. Так, в духе американской методической школы,отталкивающейся от 'pattern practice', В. Раскин предлагает студентамсловообразовательные модели трех основных русских обсценных корней — хуй, пиздаи ебать (Raskin, 1979). Семантическая типология, основанная на тематическомраспределении «сфер влияния» русского мата (части тела, телесные исексуальные функции, социальные институции и др.), стала основой классификацииамериканского слависта (вероятно, В. Фридмана), опубликовавшего свою статью подэвфемистическим, но «говорящим» псевдонимом Борис Сукич Развратников(Razvratnikov, 1980). И. Эрмен интересует как словообразовательная исемантическая парадигматика русского мата, так и его этимологическая,социолингвистическая, грамматическая и функциональная характеристика (Ermen,1991).
Отталкиваясьот опыта предшественников, можно предложить общую классификацию русской браннойлексики и фразеологии, построенную на ономасиологическом принципе. При этомтермины бранная лексика и обсценная лексика понимаются как взаимнопересекающиеся, хотя и не полностью идентичные: не все бранное обсценно и, наоборот,не все обсценное — бранно. Брань (как и нем. Schimpfwort), по определениюновейшего русского академического словаря — это 'оскорбительные, бранные слова;ругань' (ССРЯ, 1, 737), а обсценная лексика (obscenne slova), по дефиницииновейшей же языковедческой энциклопедии, — 'грубейшие вульгарные выражения,которыми говорящий спонтанно реагирует на неожиданную и неприятную ситуацию.Это столь табуизированные слова, что часто они вынуждают говорящего создаватьаппозиопезы (пропуски) типа chod' do..., ty si taky..., ty vies..." (EJ,1993, 302).
Каквидим, квота табуизированности обсценной лексики и фразеологии более высока,чем у лексики и фразеологии бранной, хотя главное, что их делает неразрывносвязанными, — эмоционально-экспрессивная реакция на неожиданные и неприятныесобытия, слова, действия и т.п.
Поэмоционально-экспрессивной иерархии каждая группа бранной лексики весьмаразлична. Поэтому при их классификации лучше исходить именно изфункционально-тематической группировки, а не из эмоционально-экспрессивнойградации. Так, собственно и поступают исследователи. А.В. Чернышев (1992, 37),например, распределяет «ключевые термины матерного лексикона» на тригруппы: а) обозначающие мужские и женские половые органы и обозначающие половойакт; б) переносящие значение половых органов и полового акта на человека как напредмет называния; в) в нарочито огрубленном виде заимствования из«культурной речи» (кондом, педераст). В целом приемлемая, такаяклассификация кажется излишне обобщенной и не учитывающей какэмоционально-экспрессивной градации бранного лексикона, так и его связи снеобсценными лексическими пластами. Кроме того, при таком подходе игнорируетсямногочисленная и необычайно активная сфера фразеологии, являющаяся своеобразнойкомбинаторикой обсценной и мифологической лексики. Ниже поэтому предлагаетсядуалистическая модель классификации бранной лексики и фразеологии: вначале онараспределяется по лексико-тематическим группам, а затем (в своей комбинаторике)- по типологии внутренней формы.
Лексико-тематическаягруппировка русской бранной лексики такова:
1.Наименования лиц с подчеркнуто отрицательными характеристиками типа:
а)'глупый, непонятливый человек': дурак, болван, оболдуй, остолоп, недоумок, дуб,дубарь, гегемон, тормоз, круглый дурак, олух царя небесного, дубинастоеросовая, с тараканом в голове (в котелке), с прибабахом, чурка с глазами,сибирский валенок и т.п.;
б)'подлый, низкий человек': подлец, негодяй, мерзавец, подонок, дрянцо, дерьмо,гад ползучий, сука сраная и т.п.
в)'ничтожный человек, ничтожество': пешка, шваль, шушваль, шушера, гнида, нольбез палочки, пустое место, барахло, дешевка, гумызник, мелочевка, фитюлька,хмырь, мандавошка, хуй на палочке и т.п.
г)'проститутка, продажная женщина': гулящая, блудница, шлюха, потаскуха, блядь,блядища, курва, сука, лярва, бикса, канава, мандавошка, простодырка, профура,рвань, сберкасса, стелька, шалава, шмара, станок, уличная девка, ночнаякрасавица, публичная женщина, сука подзаборная, блатная кошка, трепаная рогожа,честная давалка, чио-чио-сан, крытый шалаш и т.п.
Рядытакой бранной лексики достаточно открыты и пополняются ежедневно. Диффузностьее значения, обусловленная экспрессивным характером подобных слов и выражений,делает затруднительным установление строгой границы между собственно бранным ипросто экспрессивно-эмоциональным.
2.Наименование «неприличных», социально табуированных частей тела — «срамные слова»: жопа, задница, мягкое место, афедрон и др.; пизда,манда, минжа (минджа, менджа), минц, кунка (кунька), лоханка, корыто, мохнатка,фика, шахна, мочалка, бабья совесть, мохнатый сейф, волосяная хромосома и др.;хуй, кляп, хер, хрен, балда, елда (ялда), елдак (ялдак), шишка, болт, шлямбур,колбаса, банан, мудак, палка, шампур, аппарат, инструмент, затейник, бабья радость,ванька-встанька, кожаный движок, хрен моржовый, член правительства и др.
3.Наименования процесса совершения полового акта: ебать, барать, еть, едрить,сношать, ять, иметь, драть, жарить, дрючить, дуть, засаживать, трахать, тянуть,шворить, врезать шершавого, загнать дурака под кожу, кинуть палку, посадить накол, поставить градусник, натянуть на болт и др.
4.Наименование физиологических функций (отправлений): ссать, писать, делатьпи-пи, мочиться, оправляться, ходить по-маленькому (за маленьким), справлятьмалую нужду (надобность), вылить воду и др.; срать, гадить, какать,облегчиться, освободиться, делать а-а, ходить по-большому, ходить на (во) двор,ходить до ветру, ходить, куда король (царь) пешком ходит и т.п.
5.Наименования «результатов» физиологических отправлений: говно,дерьмо, срань, моча, кал, фекалии, помет и т.п.
Сопоставлениеслов и выражений названных групп подтверждает, как кажется, высказанный вышетезис о тесном взаимодействии так называемой бранной и обсценной лексики. Так,в группу наименований лиц со значением 'глупый' войдут обсценизмы мудак, мудилаи мудашвили, в группу 'подлый, низкий человек' засранец, пиздюк, сука, сучийпотрох, лярва, в группу 'ничтожный человек, ничтожество' говно, говнюк, говнособачье, хуй на палочке и т.д.
Сдругой стороны, обсценная лексика и фразеология постоянно«подпитывает» многие тематические сферы, выходящие за собственнообсценные рамки. Так, слова блядь и сука в жаргонном употреблении обозначают нетолько проститутку, но и 'оскорбление по отношению к мужчине', 'осведомителяили осведомительницу', 'милиционера' и т.д. Ср. активно употребляемые впреступном мире клятвы (так называемая божба, уверение в истинности сказанногоили обещанного) — Блядь буду! Сука буду! 'честное слово, ей-богу!' (Р-87, 35;Кз 4, 38, 117; СВЯ, 9; ББ, 30, 237). Эта божба соединяет общеэкспрессивноезначение грубо-прост. сука — 'самка собаки; женщина легкого поведения,проститутка' с его специально жаргонными значениями 'работник милиции или КГБ','бывший вор, сотрудничающий с милицией, предатель'. Ср. сука буду — не забуду!Век свободы не видать; дешевка буду; лягавый буду (если). Аналогичны переносныеупотребления обсценных наименований мужского рода: жопа 'неловкий, глуповатыйчеловек, растяпа'; пизда 'дрянной, ничтожный человек' и т.п. Они негативнохарактеризуют также лиц мужского пола.
Приведенноераспределение бранной и обсценной лексики в целом, как кажется, имеет характерязыковой универсалии: такие ее группы представлены практически во всех языках.Что же, собственно говоря, тогда является национально маркированным в даннойлексико-фразеологической группе?
Такаямаркировка, пожалуй, обусловлена не самим набором лексем в ономасиологическомключе, а их комбинаторикой и частотностью в каждом конкретном языке. Грубообобщая, можно распределить по этим признакам бранную лексику европейскихязыков на два основных типа:
1)«Анально-экскрементальный» тип (Scheiss-культура);
2)«Сексуальный» тип (Sex-культура).
Вэтом плане русская, сербская, хорватская, болгарская и другие«обсценно-экспрессивные» лексические системы несомненно относятся ковторому типу, в то время как чешская, немецкая, английская, французская — кпервому.
Разумеется,при этом необходимо подчеркнуть как условность такого распределения, так иинтенсивный динамизм, размывающий его четкость. Так, в др.-чешском языке (судядаже по письменным источникам) набор бранных слов и выражений был более«сексуальным» и лишь влияние немецкого языка «анализовало»(если так можно выразиться, имея в виду термин anus) его. В русском языкепостперестроечного периода также отмечается некоторая тенденция к«анализации»: в частности, англ. и нем. shit и Scheisse русскимипереводчиками (особенно синхронистами при переводе видеофильмов) передаетсярусскими словами говно и дерьмо, что довольно резко меняетфункционально-бранную семантику этих русских слов.
Национальноесвоеобразие русского языка в интересующем нас аспекте, следовательно, — не всамом наборе лексики, а в ее распределении на оси «центр — периферия». Ядро русской матерщины составляет очень частотная«сексуальная» триада: хуй — пизда — ебать. Число их производных иэвфемизмов поистине неисчислимо, ибо они постоянно генерируются живой«площадной» речью. вот лишь далеко не полный ряд образований отглагола ебать, приводимый В. Раскиным (Raskin, 1978, 322): ебануть, ебануться,ебаться, ебиздить, ёбнуть, ёбнуться, ебстись, въебать, выебать, выебываться,доебать, доебаться, доёбывать, заебать, заебаться, наебать, наебаться,наебнуть, наебнуться, объебать, объебаться, остоебенить, остоебеть, отъебать,отъебаться, переебать, переебаться, поебать, поебаться, подъебать, подъебаться,подъебнуть, разъебать, разъебаться, съебать, съебаться, уебать.
Каквидим, интересующий нас глагол динамически отражает всю русскую словообразовательнуюпарадигматику глагольной лексики. аналогичны его словообразовательные потенциив других частеричных разрядах: долбоёб, ёбарь, ебатура, ебальник, заёб, мудоёб,поебон, ебливый, приёбливый, поёбанный и т.д.
«Триадность»русской брани чрезвычайно активно проявляется и во фразеологии. Не случайно онаобычно кодируется цензорами и правилами литературного «приличия»тремя точками, а одним из популярных эвфемизмов первого члена обсценной триадыявляется оборот три буквы. Выражение послать на три буквы кого в современнойречи столь популярно, что породило немало анекдотов, где, например, подпоследним понимается «стройка века» БАМ (Байкало-Амурская магистраль)или XVII-й съезд комсомола. В русской бранной фразеологии перечисленный наборлексем не только частотно активен, но и функционально целенаправлен.
Ошибочнобыло бы думать, что эта фразеология (как, впрочем, и лексика) состоитисключительно из обсценизмов, т.е. «сексуальной» брани, котораяпоражает воображение иностранцев. Такой взгляд на русскую брань — не что иное,как бытовизм, который не менее опасен, чем категорическое официозноезапретительство любых отклонений от литературного языкового стандарта. Многие(особенно, как раньше говорили, так называемая «широкаяобщественность») видит в ругани лишь скабрезность, неприличия именнопотому, что не могут или не хотят отрешиться от «буквализма» ввосприятии мата. Под микроскопом же историко-этимологического анализа оноткрывает иные функционально-семантические ретроспективы и обнаруживает теснуюсвязь либо с весьма обыденными, «приличными» бытовыми понятиями, либос важными для русской мифологии и культуры сферами представлений.
Основные«три кита» русского мата, например, этимологически расшифровываютсядостаточно прилично: праславянское *jebti первоначально значило 'бить,ударять', *huj (родственный слову хвоя) 'игла хвойного дерева, нечто колкое',*pisьda 'мочеиспускательный орган'. Научный анализ, между прочим, позволяетопровергнуть распространенную националистическую интерпретацию самого известногорусского ругателтьства ёб твою мать! Некоторые ученые, отталкиваясь от егобуквального понимания, приписывали русской патриархальной общине инцестивныенаклонности. Традиционно культурологи и этнографы интерпретируют русский маткак ритуализованную, обрядовую, обозначающую предполагаемый контакт ссакральными силами, речь во время обряда (Байбурин, Топорков, 1990, 105-107).Действительно, по лингвистической аргументации Б.А. Успенского, никакогоинцеста в этой фразе нет. Она — осколок былой общеславянской мифологическойформулы *pesъ jebъ tvoju matь, т.е. 'ты — пёсье отродье, сукин сын' (Успенский,1987), осложненной другими мифологическими, религиозными и фольклорнымиассоциациями и имеющей более древнюю предысторию: на глубинном уровне она,возможно, соотносится с мифом о сакральном браке Неба и Земли (результатом чегоявляется оплодотворение Земли) и субъект действия в матерном выражении — Богнеба или Громовержец; на более поверхностном уровне субъектом действия являетсяпёс как травестийная замена своего противника Громовержца (Успенский 1983,1988). Как нечистое животное, одна из инкарнаций дьявола, именно собака, а нечеловек был субъектом действия, характеризуемого данной фразой.
Любопытныи наблюдения о возможном влиянии других языков на русскую бранную лексику. Так,экспрессивный дублет с производным одного из членов упомянутой триады — хуйня-муйня — 'нечто незначительное, пустяковое, недостойное внимания', посправедливому диагнозу Ю. Плэна (Plän), навеян, видимо, тюркским влиянием,где аналогичные структуры очень активны. Знание таких деталей, как кажется,позволяет посмотреть на привычную для русских ругань с другой стороны.
Главноеже — лингвистический анализ (как синхронный, так и диахронический) постояннодемонстрирует тесную зависимость бранной лексики и фразеологии от«приличной», и наоборот. Нельзя, собственно, понять национальнойспецифики этой языковой сферы без учета такой взаимозависимости. В синхронномсловопроизводстве мы уже видели это, демонстрируя производные обсценного глагола.Диахронически эту связь можно показать анализом двух наиболее актуальных длярусской бранной фразеологии типов ругательств — так называемых посылов изаклятий, т.е. пожеланий зла, неудачи или восклицаний, выражающих стремлениеизбавиться, отделаться от кого-либо. Сакральность и обсценность, как увидим,здесь переплетается в единое целое.
1.Посылы к какому-либо мифологическому персонажу, олицетворяющему зло,губительное начало: Иди ты к черту! Иди ты к лешему! Пошел ты к чертямсобачьим! (диал. сиб.); Ступай к чёрному (СФС, 182) — Поди ты к чомеру! (СФС,144), Иди к лесному! (СФС, 82) и т.п.
Такойпосыл может выражаться не прямым наименованием черта, а указанием на место егопребывания: Иди ты в болото! А ну тебя в баню! А ну его на лысую гору! А ну егона лысую гору к ведьмам! (диал. брянск.) Вертись ты в вир на дно! (СРНГ 4,291), где вир 'глубокое место в реке или озере; омут, водоворот или топкоеместо, провал в болоте'. Эта замена вполне объяснима ономасиологическимимоделями наименования славянских чертей (см. Толстой, 1974; 1976). К этомуразряду относятся и обороты полуэвфемистического характера, возникшие на основетаких, восходящих к язычеству, посылов, но шутливо-иронически переосмысленных в«христианском» либо «мусульманском» ключе: Иди ты к богу врай! Иди ты к аллаху! Достаточно условно к этому разряду можно отнести исакральную экспрессивную лексику и фразеологию типа Боже ты мой! Пресвятаямать! Мать пречистая! Батюшки святы! Они, однако, в русском языке менееактивны, чем в романских и германских языках и во многом подвержены обсценноймодели, где слово мать, как мы видели, имеет десакрализованный источник.
2.Пожелания зла и неудачи, выраженные мифологемами аналогичного типа, что вразряде I: Черт тебя возьми! Черт тебя подери! (Новг.) Памха бы тя побрала!,где памха 'черт, живущий на болоте' (ср. памха 'моховое болото' (Строгова,1971), смол. Анчут вас возьми! (ряз.) Паралик тебя возьми! и т.п. (Мокиенко,1986, 182-183).
Длязаклятий этой группы характерна постоянная связь, даже более того — семантическийсинкретизм значений 'черт, нечистый дух' > 'болезнь'. Она регулярнопрослеживается в демонологическом «именослове» славянскихи балтийскихязыков (Eckert, 1991, 120-121). Недавно такую связь продемонстрировал напримере семантического анализа диалектного слова чемер 'злой дух, черт' Н.И.Толстой, сопоставивший эту демонологическую модель с выражениями типа Холераего забери! (Толстой, 1992). Ср. диалектизмы типа сиб. Лихоманка тебя возьми!(СФС, 100), смол. Лихач тебя убей! (Добр., 37), Родимец тебя забей! (Добр.,37), курск. Трясца тебя ухвати! (Бусл., 1854, 146) и т.п.
3.Выражения, прямо именующие «способ» наказания того человека, ккоторому обращено заклятие: Чтоб ты провалился! Чтоб ты сдох! чтоб тебяразорвало! Чтоб тебе пусто было! Ни дна тебе ни покрышки! Их множество внародной речи поистине неисчислимо: Чтоб у тебя руки отсохли! Выворотило бытебе руки! сиб. Чтоб тебе глотку заклало! Чтоб твои (тебе) глаза повылазили!Чтоб вам повылазило! Чтоб вам всем передавиться! Чтоб тебя поковеркало! орл.Чтоб тебя в лоск положить! Чтоб тебе обороту не было! Чтоб тебя пристрело! Чтобтебя поперек! Пополам бы тебя! Пороло бы тя! Гноем тебя загнои! Чтоб тебе наноже поторчать! Каб цябе рассамаха задрала! Пятнало бы тебя! Распятнай тебя!Разъязви тебя! и т.п.
Этамножественность понятна, как и активность заклятий с наименованиями нечистыхдухов: она объясняется древней верой в магическую силу слова, возможностью«овеществить» его и обратить в оружие против недругов и соперников.
Формулытаких заклятий интерпретируются на фоне славянской мифологии (Сумцов, 1896;Джапович, 1977). Большинство из них, даже самых актуальных и остающихсясовременными, требуют социально-этимологической интерпретации. Так, оборот Нидна тебе ни покрышки! связан с погребальными обрядами на Руси, где (каквпрочем, и в Древней Греции) предателям, святотатцам и самоубийцам отказывали вобряде погребения. Буквально оборот значит «быть похороненным безгроба», т.е. его неотъемлемых принадлежностей — крышки и покрова.
Отаких оборотах можно говорить и как о мощном генераторе современных бранныхвыражений, поскольку в речи по таким моделям постоянно образуются новые и новыеругательства типа Чтоб тебя подняло и шлепнуло! Чтоб тебе поплохело! По их типуобразуются и, так сказать, «перевернутые» пожелания зла, т.е.пожелания «наоборот» типа рус. Ни пуха ни пера! чеш. Zlom vaz! нем. Hals und Beinbruch!
4.Обсценные посылы или их эвфемизмы: Иди ты (пошел ты) к ебеней (ёбаной)матери! Иди ты к ебене фене! Иди ты к ядрёной бабушке! Иди ты на хуй! Иди ты нафиг! Иди ты в пизду! Иди ты в жопу! Иди ты в задницу! Иди ты на хутор бабочекловить! и т.п.
Этагруппа бранных выражений обнаруживает тесную структурную и семантическую связьс 1-й, мифологической группой посылов. Их перекличка местами почти буквальна:ср. Иди ты к чертовой матери! Иди ты к (ёбаной) ядрёной бабушке! Иди ты кчёртовой бабушке! Иди ты к ёбаной (ядрёной) бабушке! И это не случайно:этимологическая расшифровка «основного» русского ругательства Б.А.Успенским дает ключ к этой связи. На вторичном мифологическом уровне речьздесь, видимо, идет именно о «пёсьей» матери, прямо связанной счертом. Обсценный посыл и мифологический посыл, следовательно, генетически — явления одного порядка, поскольку обороты типа Иди ты на хуй! являются эллипсисамивыражений Иди ты к черту (псу) на хуй! (Они зафиксированы, например, всербо-хорватском языке).
5.Обсценная брань, называющая «способ» сексуального надругания над ееадресатом: Еби тебя в жопу! Еби тебя в рот! Еби тебя в ребро! В жопу ёбаный!Ёбаный в рот! Ебать тебя в рот! В рот ебать твои костыли! Едри твою в дышло!Едри твою в качалку! Едри тебя в корень! Едри твою за ногу! Едри твою налево! ит.п. Здесь тоже эллипсис «субъекта» действия: Пёс (чёрт) еби тебя вжопу! и т.п.
Напервый взгляд, обороты этой группы явно сексуальны, что как будто подтверждаетбытовое мнение о сексуальности русского мата. Более того, и в современномбытовом сознании большинства носителей русского языка это мнение доминирует.Это, между прочим, констатируют сейчас многие социологи, интерпретируя мат какэволюцию форм брачно-семейных отношений и связывая с ней практику древнего исовременного табуизирования этой сферы речи. «Раз мат, — пишет, например,Ф.Н. Ильясов, — представляет собой непристойную часть лексики, котораяописывает сексуальную сферу, то и возникновение его связано с какими-топроцессами в развитии сексуальных и брачных отношений» (Ильясов, 1990,201). Остро полемизируя с этим мнением, А.В. Чернышев справедливо подчеркивает,что «нацеленность» мата на сексуальную сферу далеко не очевидна:«В случае с матом система означающих действительно заимствуется изсексуальной сферы человеческой жизнедеятельности, что отнюдь не означаетнепременно описания этой сферы посредством матерной речи» (Чернышев, 1992,33). И хотя им делается при этом попытка опровержения сакральной и этикетнойтрактовки мата, в ретроспективе эта «сексуальность» восходит, как мывидели выше, именно к мифологическому синкретизму обсценного идемонологического. Не случайно в славянских и балтийских языках и диалектаходним из основных синонимов слова «ругаться» являются лексему ифраземы типа чертыхаться, диал. чертать, чертаться, чертыкаться, чертыжить,чертыжиться, лешакаться, лешихаться, сиб. чертей давать, перм. лешака гаркать,лит. velnioti, velniuoti, gauti velniu (букв. получать чертей) и др. (Eckert,1991, 110-112). Учет таких параллелей позволяет, как кажется, даже 5-ю группубранных выражений возвести к «исконной модели». Первоначально такиеобороты были обращены не к человеку, а служили своеобразными заклятиями против«нечистой силы», оберегом. Перенесение их на адресата брани служилосвоего рода признанием «дьявольской» ипостаси того, на кого эта браньбыла обращена.
Разумеется,такая интерпретация относится лишь к прошлому состоянию мата. Его настоящееуже, несомненно, достаточно сильно «сексуализировано», чтопроявляется в различных вариантах и эвфемистических «реинкарнациях»обсценной лексики и фразеологии. Семантическая и функциональная инерция ихмифологического прошлого, однако, до сих пор накладывает отпечаток наупотребление обсценной лексики и фразеологии.
Возможно,в частности, что их социальная табуизированность — результат именно этойинерции.
Некотораядетабуизированность мата, ощущаемая сейчас, в какой-то мере — отражение общейдемократизации русского общества и речи. Смягчение нравов «широкойобщественности» и смена вех в отношении к русской бранной лексике,естественно, интенсифицирует и лингвистические разыскания в этой области. Ведьвпервые появилась реальная возможность сделать такие разыскания достоянием тойже общественности. Возникает, однако, неизменно сакраментальный вопрос речевойкультуры: не стимулируют ли и не активизируют ли употребление бранной лексикилингвисты, разъясняя значение, употребление и исторический смысл ругательств?
Хочетсядумать, что — нет. Наоборот, запрет, многие годы налагаемый на употреблениерусского мата, постоянно стимулировал его активное употребление. По известномупринципу: «Запретный плод сладок». Ведь важно не само ругательство, агде, с кем, в какой речевой ситуации или контексте оно уместно. Да и кроме тогомногие «блюстители нравов и чистоты русского языка», сами того неподозревая, постоянно употребляют ту же брань, но только в эвфемизированномвиде, как «дама приятна во всех отношениях» или «просто приятнаядама» у Гоголя. А ведь в безобидных и «правильных» выраженияхтипа ёлочки зеленые! или матушки мои! таится та же подколодная змея русскогомата. Легко перечислить эвфемизмы, широко употребляемые как в живой речи, так иклассиками или современными писателями, — их гораздо больше, чем прямыхвульгаризмов: блин, блин горелый, бляха муха, ядрён батон, японда бихер,японский городовой, послать на три буквы… Учет их эвфемистичности, каккажется, поможет лучше корректировать свое речевое поведение. Кроме того,лингвисты давно убедились, что так называемая целенаправленная «языковаяполитика» (особенно в ее запретительной ипостаси) в итоге нередкопорождает лишь языковое лицемерие, а не оправданный языковой пуризм. Делоязыковедов — обнаруживать тенденции развития современной речи, филологическиистолковывать и, если можно, ненасильственно корректировать их.
Однаиз доминирующих тенденций, ощущаемых всеми носителями русского языка, — расширение сферы употребления мата и в какой-то мере его частичная«легализация» в художественной литературе и средствах массовойинформации. Эта тенденция прямо связана с общим раскрепощением русскойсоциальной жизни в последнее пятилетие. И бранная лексика служит своеобразныммерилом этого раскрепощения.
Вернемсяк туалетному граффити, вынесенному в эпиграф статьи: до недавнего времени,действительно, свободу слова в России можно было реализовать преимущественнотаким способом. Эта «не новая традиция» распространялась русскимидаже в так называемые «цивилизованные страны», как о том повествуетизвестная песня В. Высоцкого «Письмо из Парижа»:
Проникновеньенаше по планете
Особеннозаметно вдалеке:
Вобщественном парижском туалете
Естьнадписи на русском языке.
Какже обстоит дело с такого рода фольклором в наши дни?
Ещев конце 1990 года один из исследователей современной русской мифологии, тверичА.В. Чернышев писал о сохранении резкого противостояния между«культурой» и русским матом и в новых социальных условиях:«Наличие некоего труднопроходимого барьера между матом и»культурой" подтверждает следующим простым примером: в то время как«новая советская эротика» свободно оперирует изображением гениталий(на эротических фотовыставках), местом известного слова из трех буквпо-прежнему является забор" (Чернышев, 1992, 34). Что же, в Твери, можетбыть, до сих пор социальная и эротическая свобода не привела к изменениям встарой «заборной» традиции. Но в Петербурге, по наблюдениям автораэтой статьи, и этот «процесс пошел», и даже — зашел чрезвычайнодалеко. На заборах и в местах общественного пользования все реже появляетсясакраментальное слово из трех букв, которого никак не могла искоренить полицияи милиция. Стражам порядка приходится теперь больше усилий прилагать дляуничтожения политических лозунгов и выпадов против отдельных представителей«эшелонов власти». Это (пусть и неполное) исчезновение мата на стенахрусских уборных — знак нового времени. Времени отсутствия цензуры и свободыслова. Надолго ли?
Ответна этот вопрос может дать, между прочим, и регулярное слежение за русскойтуалетной «рекламой».
Список литературы
БайбуринА.К., Топоров А.Л. У истоков этикета. Л., 1990.
ББ- Балдаев В.К., Исупов И.М. Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона (речевой играфический портрет советской тюрьмы). М., «Края Москвы», 1992, 526стр.
БуслаевФ.П. Русские пословицы и поговорки // Архив юридических сведений, относящихсядо России. М., 1854. Кн. 2, 1-176.
БыковВ. Русская феня. Словарь современного интержаргона асоциальных элементов.Munchen, 1992, 173 стр.
ДжаповичЛаста. Заклетва на тлу СФР Jугославиjе. Београд, 1977.
ДК- Даль В.И. Толковый словарь живого русского языка. 4-е исправленное изначительно дополненное издание под ред. И.А. Бодуэна де Куртенэ. Тт. 1-4. СПб.- М., 1912-1914.
ДобровольскийВ.Н. Смоленский этнографический сборник: Пословицы. Ч. 3. СПб., 1894, 168 стр.
ИльясовФ.Н. Мат в три хода (опыт социологического исследования феномена нецензурнойбрани) // Человек. 1990, № 3, 198-204.
КозловскийВ. Собрание русских воровских словарей в четырех томах. Тт. 1-4. New York, 1983 (Кз).
КозловскийВ. Арго русской гомосексуальной субкультуры. Материалы к изучению. New York, 1986, 228 c.
КосцинскийК. Ненормативная лексика и словари // Russian Linguistics, 1980, № 4, 363-396.
ЛевинЮ.И. Об обсценных выражениях русского языка // Russian Linguistics, 1986, № 10,61-72.
МироносицкийП.П. К вопросу о языке православного русского богослужения // Комиссия понаучному изданию славянской библии (Русская Библейская Комиссия). 1915-1929.Сборник архивных материалов. Отв. ред. К.И. Логачев, Г.И. Сафронов, В.С.Соболев. Л., 1990, 105-120.
МокиенкоВ.М. Образы русской речи. М., 1986, 278 стр.
МСН- Международный словарь непристойностей. Путеводитель по скабрезным словам инеприличным выражениям в русском, итальянском, французском, немецком,испанском, английском языках. Под ред. А.Н. Кохтева. М., 1992, 90 стр.
Р-87- Росси Жак. Справочник по ГУЛАГу. Исторический словарь пенитенциарныхинституций и терминов, связанных с принудительным трудом. Предисловие Алена Безансона.London, 1987, 546 стр. Изд. 2-е (в двух частях), дополненное. Текст проверен Н.Горбаневской. М., 1991.
СВЯ- Словарь воровского языка. Слова, выражения, жесты, татуировки. Тюмень, НИЛПО,1991, 170 стр.
СРНГ- Словарь русских народных говоров. Под ред. Ф.П. Филина, Ф.П. Сороколетова.Вып. 1-27. Л.-СПб., 1965-1992.
ССРЯ- Словарь современного русского литературного языка. Изд. 2-е, переработанное.Тт. 1-4. М., «Русский язык», 1991-1993.
СтроговаВ.П. К вопросу об этимологии фразеологизма «Памха(и) б тебя побрала»// Вопросы семантики фразеологических единиц (на материале русского языка). Ч.1. Тезисы докладов и сообщений. Новгород, 1971, 369-372.
СумцовН.Ф. Пожелания и проклятья. Харьков, 1896.
СФС- Словарь фразеологизмов и иных устойчивых словосочетаний русских говоровСибири. Сост. Н.Т. Бухарева, А.И. Федоров. Новосибирск, «Наука»,1972, 207 стр. (См. также ФСС).
ТолстойН.И. Из заметок по славянской демонологии. I. Откуда дьяволы разные? //Материалы Всесоюзного симпозиума по вторичных моделирующим системам. I (5).Тарту, 1974, 27-32.
ТолстойН.И. Из заметок по славянской демонологии. 2. Каков облик дьявольский? //Народная гравюра и фольклор в России XVII-XIX вв. М., 1976, 288-319.
ТолстойН.И. Из заметок по славянской демонологии. 4. Чемер 'злой дух, черт' // Вопросытеории и истории языка. СПб., 1993, 124-130.
Тривека поэзии русского Эроса. Публикации и исследования. М., Издательский центртеатра «Пять вечеров», 1992, 160 стр.
УспенскийБ.А. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии (статья первая) //Studia Slavica Hungarica. XXIX, Budapest, 1983, 33-69.
УспенскийБ.А. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии (статья вторая) //Studia Slavica Hungarica. XXXIII/1-4, Budapest, 1987, 37-76.
УспенскийБ.А. Религиозно-мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии //Semiotics and the History of Culture. Ohio, 1988, 197-302.
ФЛ- Файн А., Лурье В. Все в кайф. СПб., 1991, 196 стр.
ФасмерМ. Этимологический словарь русского языка. Под ред. Б.А. Ларина. Перевод с нем.и предисловие О.Н. Трубачева. Тт. 1-4. М., 1964-1973; 2-е изд. 1986-1987.
ФлегонА. За пределами русских словарей. London, 1973.
ЧернышевА.В. Современная советская мифология. Тверь, 1992, 80 стр.
Эротика1992 — Эротика в русской литературе: от Баркова до наших дней. Тексты икомментарии (Литературное обозрение. Специальный выпуск). М., 1992, 112 стр.
Brodsky Hannah. Modern Trends in English Borrowings into Russian// Australian Slavonic and East European Studies. 1992, № 2, 71-84.
Christian W. Uber die personlichen Schimpfworter im Russischen //Archiv fur slawische Philologie. 24, 1913, 321-370.
Dreizin F., Priestly T. A Systematic Approach to Russian ObsceneLanguage // Russian Linguistics, 1982. Vol. 6, 233-249.
Drummond D.A., Perkins G. Dictionary of Russian Obscenities. 3-d,revised edition. Oakland, 1987, 94 стр.(DP)
Eckert R. Studien zur historischen Phraseologie der slawischenSprachen (Unter Berucksichtigung des Baltischen). Slawische Beitrage. Bd. 281.Munchen, 1991, 261 стр.
EJ — Encyklopedia jazykovedy. Spracoval Jozef Mistril s kolektivomautorov. Bratislawa, 1993, 513 стр.
Elyanov D. The Learner's Russian-English Dictionary of IndecentWords and Expressions.2-d revised edition. Pacific Grove, 1987, 128 стр.
Ermen I. Der obszone Wortschatz im Russischen. Etymologie,Wortbildung, Semantik, Funktion. Magisterarbeit. Berlin, 1991, 105 стр.
Galler Meyer, Marquess Harlan E. Soviet Prison Camp Speach. ASurvivor's Glossary. Supplement by Terms from the Works of A.I. Solzenicyn.Madison, 1972, 216 стр.
Galler Meyer. Soviet Prison Camp Speach. A Survivor's Glossary.Supplement. Hayward, California, 1977, 102 стр.
Geiges A., Suworowa T. Liebe steht nicht auf dem Plan. Frankfurt,1989.
Glastnost M. 100 schmutzige russische Worter. Deutsch-kyrillischeLautschrift. Herausgegeben von M. Glastnost und illustriert von G. Bauer.Frankfurt/Main, 1988, 69 стр.
Haudressy Dola. Les mutations de la langue russe. Ces mots quidisent l'actualite. Paris, 1992, 269 стр.
Hopkins W. The Development of «Pornographic» Literaturein 18-th and 19-th Century in Russia. Phil. Diss., Indiane University, 1977.
Isacenko A.V. Un juron russe du XVI siecle // Lingua Viget:Commentationes Slavicae in Honorem V. Kuparsky. Helsinki, 68-70.
Kain P. Die Grammatik des Fluches bei Serben. Magister-Hausarbeitam Bereich Neuere Fremdsprachliche Philologien. Berlin, 1993, 80 стр.
Kaufmann Ch.A. A Survey of Russian Obscenities and Invective Usage// Maledicta IV, 2, 1981, 261-282.
Patton F.R. Expressive means in Russian youth slang // Slavic andEast European Journal, 1980, № 24, 270-282.
Plahn J. Хуйня-муйня и тому подобное // Russian Linguistics, vol. 11, 1987, 37-41.
Raskin V. On Some Pecularities of Russian Lexikon // Papers fromthe Parasession on the Lexicon. Chicago, Chicago Linguistic Society. 1978,312-325.
Raskin V. Literal Meaning and Speach Acts // TheoreticalLinguistics. 1979, Vol. 4.
Razvratnikov Boris Sukich. Elementary Russian Obscenity //Maledicta III, 197-204.
Spinkler E. Grossrussische erotische Volksdichtung //Anthropophytheia. X. 1911, 330-353.
Timroth W. von: Russische und sowjetische Soziolinguistik undtabuisierte Varietaten des Russischen (Argot, Jargons, Slang und Mat) //Slavistische Beitrage. Bd. 164. Munchen, 1983, 7-73.
Timroth W. von: Russian and Soviet Sociolinguistics and TabooVarieties of the Russian Language (Slavistische Beitrage, Bd. 205). Munchen,1986.
Vasmer M. Russisches etymologisches Worterbuch. Bd. I-III.Heidelberg, 1953-1958. См. также Фасмер.
В.М.Мокиенко. РУССКАЯ БРАННАЯ ЛЕКСИКА: ЦЕНЗУРНОЕ И НЕЦЕНЗУРНОЕ.