Лекция: Глава 2
Мы приземлились в аэропорту Шарля де Голля на час раньше положенного, и я решила, что это добрый знак. Когда самолет шел на посадку, я пыталась увидеть в иллюминатор Эйфелеву башню, собор Парижской Богоматери или извилистую Сену – хоть какую-нибудь достопримечательность, которая отметила бы мое прибытие. Увы, внизу расстилались геометрически ровные пастбища или густые тучи, закрывавшие весь вид. Это сбило меня с толку: Франция запомнилась мне не такой. Где же великолепные здания и живописные крыши?
В самолет я взяла с собой два путеводителя по Парижу от издательств «Фодорс» и «Фроммерс», твердо решив за восемь часов полета прочитать их от корки до корки. Последний раз я была в Париже восемь лет назад: после окончания летней практики мы с Поппи решили устроить себе недельный отпуск. Увы, сидя между тучным бизнесменом и женщиной, которую то и дело тошнило (да я и сама немного боюсь летать), сосредоточиться на чтении я не смогла.
Вместо этого я думала о Брете.
Я скучала по нему и презирала себя за это. Если уж я решила быть до конца честной с собой (а почему бы и нет, терять-то уже нечего), то приходилось признать, что сойтись с Бретом мы не могли.
Мы познакомились три года назад на вечеринке 80-х в клубе «Антигуа», который находится в центре Орландо на Черч-стрит. Мы с Лесли и Моной кривлялись под «Vogue» Мадонны, когда я случайно поглядела на привлекательного брюнета, сидящего за барной стойкой. У него была обворожительная улыбка, и он смотрел прямо на меня. Песня закончилась, из динамиков зазвучала «Livin on a Prayer», и я пошла к бару.
– Привет! – крикнул Брет сквозь грохот, когда я будто невзначай уселась рядом с ним, чтобы заказать водку с тоником.
– Привет, – непринужденно ответила я.
Мое сердце забилось, как сумасшедшее, стоило мне увидеть его дивные карие глаза. Точеное лицо Джона Бон Джови, певшего «Возьми меня за руку, у нас все получится», мелькало на всех экранах в зале.
– Можно тебя угостить?
Немного помедлив, я кивнула. Брет улыбнулся, и на его щеках появились ямочки.
– Меня зовут Брет.
– А я Эмма.
Он чинно пожал мою руку, не отрывая от меня взгляда.
– Ты очень красивая.
Брет сказал это искренне, не думая льстить, и я ему поверила.
Проболтав со мной полчаса и познакомившись с Лесли, Моной и Амандой, он пригласил меня в соседний бар «Латитьюдс» на крыше. Там мы сидели под луной, потягивали водку с тоником (у нас был одинаковый любимый напиток), обсуждали фильмы (мы оба считали «Энни Холл» и «Руководство» шедеврами кинематографа), делились впечатлениями о концертах (как выяснилось, мы были на одном концерте «Sister Hazel» в Доме блюза) и рассказывали друг другу, каким видим свое будущее. У нас было столько общего, и Брет так внимательно глядел мне в глаза, ласково улыбаясь, что мое сердце затрепетало. К концу вечера я влюбилась по уши. На следующий же день состоялось наше первое свидание, а через месяц Брет впервые назвал меня своей девушкой. Все шло чудесно, лучше не придумаешь.
В Брете я нашла все, о чем мечтала: он был привлекательный, успешный, забавный, добрый. Моя семья его обожала, а родители Брета, в конце концов, со мной смирились. Иными словами, мы идеально подходили друг другу – как арахисовое масло и джем. Но моя лучшая подруга тоже решила полакомиться сэндвичем.
– Passeport, s'il vous plaît[1].
Суровый голос сотрудника таможни прервал мои мысли. За воспоминаниями о Брете я сама не заметила, как сошла с самолета и оказалась у стойки иммиграционного контроля, словно обломок кораблекрушения среди моря пассажиров.
– Ах да, конечно, – запинаясь, проговорила я и стала рыться в сумке.
Нащупав два путеводителя, розовый iPod, в который я закачала «Five for Fighting», «The Beatles» и Кортни Джей, а также ноутбук, купленный на прошлогодние премиальные, я наконец выхватила свой тисненный золотом американский паспорт в темно-синей обложке.
– Voilà! [2] – вскрикнула я, надеясь, что таможенник по достоинству оценит мои скромные познания во французском языке.
Увы, он только хмыкнул, раскрыл паспорт и внимательно его изучил. Волосы у меня стали короче, чем на фотографии – чуть выше плеч, и посветлели на пару тонов (к началу мая солнце во Флориде палит уже добрых два месяца). Загар был чуть темнее, а веснушки ярче. Ну и, разумеется, четыре недели поедания мятного мороженого с шоколадной крошкой не прошли для меня даром (эй, надо же было как-то успокаиваться?): я набрала фунтов десять, не меньше. Однако мой обычный встрепанный вид не изменился – стертая помада, потрескавшиеся губы и лохматые волосы, как будто я только что вылезла из аэродинамической трубы. Подозреваю, что после полета через океан я выглядела не лучше.
– Отдыхаете? – спросил таможенник с таким могучим французским прононсом, что я секунд десять пыталась понять смысл его слов.
– Oui, – твердо ответила я и тут же вспомнила, что вообще-то приехала работать.
– Надолго к нам?
Он по-прежнему упорно говорил по-английски.
– На пять недель.
Этот срок вдруг показался мне невероятно долгим, и я едва переборола желание рвануть к выходу на посадку.
Француз пробормотал что-то невнятное, поставил печать в паспорт и отдал его мне.
– Проходите, – сказал он. – Добро пожаловать во Францию.
Так, вместе с очередной волной пассажиров я очутилась в стране, где не была уже много лет, чтобы начать новую жизнь, к которой еще не была готова.
– Эмма! Эмма! Сюда!
Я заметила Поппи, как только вышла из зала выдачи багажа, волоча за собой два гигантских бордовых чемодана.
– Привет! – воскликнула я, обрадовавшись даже сильнее, чем ожидала.
Взвалив две сумки на плечо, я с трудом, будто в замедленной съемке, потащилась со всем скарбом к подруге. Та широко улыбалась и махала, как полоумная.
– Добро пожаловать! – сказала Поппи, нетерпеливо захлопав в ладоши и кинувшись меня обнимать.
Ее темные волосы с рыжими прядями были убраны в хвост, и она явно переборщила с макияжем – впрочем, к такой Поппи я и привыкла. Выше меня на три дюйма, она была гордой обладательницей голливудской улыбки до ушей, румяных щек, огромных глаз цвета морской волны и фигуры, которую сама называла «аппетитной».
Сегодня Поппи надела яркую бордовую блузку, черную юбку, больше похожую на пояс, и темно-зеленые колготки. Несмотря на усталость, я улыбнулась в ответ на ее фирменную улыбку.
– Давай помогу, – предложила она.
Я с облегчением передала Поппи один чемодан на колесиках, и та покатила его к выходу, стремительно краснея.
– Эмма, что у тебя там?! – воскликнула она. – Труп?
– Ага. Запихнула туда Брета, чтобы незаметно переправить в Париж.
Поппи расхохоталась.
– Молодчина! Так этому засранцу и надо!
Я ответила печальной улыбкой: мне тоже хотелось разозлиться на Брета, но, по-видимому, вместе с работой и женихом я потеряла всякое самоуважение.
Когда мы с Поппи загрузились в блестящее черное такси и поехали к центру города, я начала приходить в норму, успокоенная чириканьем подруги. Рядом с близким человеком я чувствовала себя почти как дома, хотя вокруг все было чужое и незнакомое. По дорогам ездили не «форды», «хонды» и «тойоты», а стильные маленькие автомобильчики: компактные «пежо» и приземистые «ре– но». Шоссе пролегало через окраины города, который запомнился мне совсем другим.
Вместо старых причудливых домов, крыш с дымоходами и цветочных горшков на окнах вдоль дороги стояли заводы и безликие многоэтажки с крошечными балконами. Тут и там на веревках сушились пестрые футболки и джинсы, из окон торчали домашние антенны. Да уж, не так я представляла себе Францию.
– Мы еще не в городе, – шепнула Поппи, видимо, заметив мою озабоченность.
– А, понятно.
Я немного успокоилась.
Когда наш таксист, что-то бормоча себе под нос, на скорости света повернул с шоссе, индустриальный пейзаж восточных окраин уступил городским красотам, и я впервые заметила вдалеке готические башни собора Парижской Богоматери.
Только тогда до меня дошло – по-настоящему дошло, – что я в Париже, а моя прежняя жизнь осталась за океаном.
– Красота какая! – задохнулась я. Поппи с улыбкой сжала мою ладонь. Через несколько минут перед нами открылась настоящая парижская панорама, и у меня захватило дух: в вечерних сумерках на фоне сочного розового заката возник мягкий силуэт Эйфелевой башни. Бешено застучало сердце – мы ехали мимо пешеходов и дорожных знаков по улицам, дышащим историей и традициями.
Когда мы перебирались через Сену, я увидела огромный Лувр, величественную Консьержери и роскошный Отель-де-Виль. Заходящее солнце таяло в реке, и вода мерцала изнутри нежным пастельным светом. Ничего красивее в своей жизни я еще не видела.
– Добро пожаловать в Париж, – тихо произнесла Поппи.
У меня уже появилось чувство, что я приехала домой.
– И какой он, этот Гийом Риш? – спросила я, бросив сумки во второй комнате небольшой квартирки, где мне предстояло прожить несколько недель.
Поппи слегка ввела меня в заблуждение, назвав свое жилище «просторной двухкомнатной квартирой». На самом деле она была площадью не больше пятисот квадратных футов, а в моей комнате можно было раскинуть руки и коснуться обеих стен. Единственное преимущество этой квартиры – и огромное преимущество, надо сказать, – заключалось в том, что Эйфелева башня была всего в двух кварталах от нас: изящная конструкция из железа возвышалась над соседними домами. Всякий раз, когда я смотрела в окно гостиной, у меня перехватывало дыхание.
– А, Гийом… У него очень красивый голос, – уклончиво ответила Поппи. – Хочешь café au lait?[3]
– Еще как! – улыбнулась я.
Поппи ушла на свою крошечную загроможденную кухню и начала возиться с ярко-красной кофеваркой, которая шипела и плевалась, когда Поппи нажимала на ручку.
– А он талантлив? Гийом Риш? – упорствовала я, – Никогда не слышала, как он поет.
– О да, очень даже! Посыпать сверху корицей или украсить взбитыми сливками?
У меня закралось подозрение, что Поппи нарочно уходит от ответа.
– Так здорово, что ты с ним работаешь! Он сейчас жутко знаменит, – предприняла я третью попытку, – Ходят слухи, что он встречается с Дженнифер Энистон.
– Это всего лишь слухи! – выпалила Поппи.
– Откуда тебе знать?
Она хитро на меня покосилась.
– Потому что я сама их пустила! Моя задача – поднять шумиху.
Я изумленно уставилась на подругу.
– А сплетни о том, что он хочет усыновить ребенка из Эфиопии, как Брэд Питт и Анджелина Джоли?
Поппи скромно улыбнулась.
– Тоже моих рук дело.
– Но ведь именно из-за этого Риша стали называть «святым Гийомом»! – воскликнула я, – Неужели в этом нет даже доли правды?
– Ни капельки, – подмигнула мне Поппи.
Когда мы устроились на диване с чашками кофе, я вновь подняла тему:
– Ну, хорошо, что ты можешь о нем рассказать? Он и в жизни само совершенство, как пишут в журналах? Или это тоже ты выдумала?
Диван был бугристый, а на потолке я заметила разводы, но желтые маргаритки за окном и причудливая крыша напротив придавали квартирке особый шик. Я отхлебнула кофе.
– Ну… – Поппи словно лишилась дара речи, что было совсем на нее не похоже. – Да, он чудесный. Будешь круассаны? Я купила их утром в булочной на углу.
– С удовольствием! – ответила я, вдруг жутко проголодавшись.
Поппи вскочила с дивана и исчезла на кухне, откуда вскоре донесся шорох бумаги.
Я подошла к книжной полке, на которой громоздилось штук сорок изданий из серии «помоги себе сам» с названиями: «Как обольстить любого», «Сорок мужчин – сорок свиданий», «Мужчины любят стерв», «После использования – выбросить». Я покачала головой и улыбнулась. Поппи всегда была чересчур увлекающейся натурой, но я понятия не имела, что ее очередная мания – популярная психология.
– Ничего себе коллекция! – сказала я, когда Поппи вернулась с двумя невероятно аппетитными и мягкими круассанами.
Она взглянула на книжную полку и гордо улыбнулась.
– Это точно. Они изменили мою жизнь, Эмма.
Я озадаченно приподняла брови.
– Изменили твою жизнь?
– Еще как! – с жаром ответила Поппи, сверкнув глазами. Она взяла меня за руку, и мы снова уселись на диван. – После Даррена… ну, скажем, я немного спятила.
Я понимающе кивнула. Даррен был, в сущности, ее Бретом. Они встречались три года; когда он ее бросил, Поппи на два месяца закрылась дома и ни с кем не разговаривала. Тогда я не очень хорошо понимала ее чувства, но теперь… теперь два месяца взаперти не казались мне такой уж суровой мерой.
– Эти книги здорово мне помогли!
Поппи вскочила и принесла мне зачитанную книжицу в бледно-зеленой обложке. Я изумленно заморгала, пытаясь осмыслить название.
– «Буду для влюбленных»?! – воскликнула я, глядя на обложку с изображением куклы, у которой из паха торчала дюжина булавок.
– Да! – просияла Поппи. – Было так весело! Каждый вечер перед сном я втыкала иголку в куклу Даррена. Мне становилось гораздо легче!
– У тебя была кукла Даррена?!
– О да! И до сих пор есть! – Поппи ушла в свою комнату и вынесла небольшую куколку размером с ладонь, одетую в джинсы и зеленую рубашку. У куклы были веснушки и густая копна желтых волос. – Когда я вспоминаю о Даррене, то втыкаю булавку в какое-нибудь болезненное место.
– Правда, что ли? – недоверчиво спросила я.
Поппи весело схватила булавку из кружки на столе и воткнула ее в живот кукле.
– Вот так, видишь? Спорим, у него сейчас прихватило живот? – Поппи была очень довольна собой, показывая мне куклу. – В общем, я подумала, что и остальные книжки из этой серии мне помогут. Теперь я совершенно другой человек.
– О… это… любопытно.
– Нет, это чудесно, Эмма! – восторженно лепетала Поппи. Она отложила куклу Даррена и достала еще один томик. – Например, в книге «Как встречаться по-мужски» доктор Рэнделл Фишингтон объясняет, что бросать парней нужно до того, как они бросят тебя. Супер! А в «Секретах обольщения» авторы говорят, как привлечь мужчину, делая вид, будто он тебе неинтересен. Я сперва подумала, чушь собачья, но это все работает!
– Неужели?
–Эмма, я открыла секрет успеха в личных отношениях– Поппи эффектно замолчала. – Чем хуже ты обращаешься с этими засранцами, тем больше интереса они к тебе проявляют! Если отшивать их, они удивляются, что в тебе такого особенного, и сразу теряют голову! А самое лучшее, Эмма, заключается в том, что ты сама их бросаешь, прежде чем они бросают тебя. Никаких страданий и боли!
– Ну, вроде заманчиво… – неуверенно протянула я.
– Послушай, Эмма, – Поппи опустилась передо мной на колени, – за этот месяц я изменю твою жизнь. Я научу тебя всему, что узнала сама. Ты и думать забудешь о Брете.