Лекция: Глава 18
Не знаю, с чем было сложнее расставаться: с Парижем – городом, в который я влюбилась, или с Поппи – подругой, которой я теперь доверяла.
Она без конца рассыпалась в извинениях и обещала, что попытается образумить Вероник. Но я знала, что сама все испортила, и не хотела причинять Поппи еще больше вреда. Ее карьера и без того висела на волоске, а потеря такого клиента, как Гийом Риш, будет для нее полным крахом. Я бы ни за что на это не пошла – и так уже натворила дел. Поппи выручила меня из беды, а я в благодарность чуть не лишила ее работы. Конечно, она все время твердила, что я не виновата, но я-то думала иначе: я совершила непростительную глупость.
Осознав, что ее уговоры не заставят меня изменить решение, Поппи сдалась и начала прощаться. Она каждый вечер водила меня в разные рестораны (возможно, отчасти для того, чтобы убедить меня остаться во Франции). Но никакие парижские crêpes complètes, coq au vin и crème brûlée не смогли бы меня удержать. Поппи даже перестала донимать меня своей теорией французского поцелуя. Не знаю, сделала она это из жалости ко мне или так ее преобразила встреча с Дарреном Как бы то ни было, я снова могла не ходить на свидания а значит, никаких катастроф не предвещалось. В конце концов, если бы я сидела дома и поменьше думала о французских поцелуях, ничего бы этого не произошло, верно?
Несколько раз я звонила Гейбу, но он не отвечал ни на звонки, ни на сообщения голосовой почты. «Мне очень жаль, – твердила я. – Этот поцелуй ничего не значил». В других сообщениях я извинялась за свой непрофессионализм и сообщала, что в субботу утром улетаю в Орландо. Суть всех моих посланий сводилась к одной фразе: «Я идиотка. Прости, что обидела тебя».
В мой последний рабочий день Гийом, который за всю неделю ничего не натворил (поразительно!), пришел к нам в контору, чтобы еще раз извиниться.
– Послушай, Эмма, мне правда очень понравилось с тобой работать, – сказал он, усевшись за мой стол и жалобно подняв на меня огромные зеленые глаза. – Я не хотел, чтобы так получилось. Честное слово.
– Ничего страшного, – ответила я. И не соврала. Гийом – это Гийом, я должна была держаться с ним начеку. Сама виновата. – Мне тоже очень понравилось с тобой работать, – подумав, добавила я.
От этого он погрустнел еще сильнее.
– А я ничего не могу сделать? Может, поговорить с начальством «KMG»?
– Нет. Что было, то было. – Я робко улыбнулась. – Но ты в самом деле очень талантлив. Желаю тебе всего самого хорошего. Ты непременно прославишься.
Накануне вылета я собрала вещи, оставила последнее сообщение Гейбу, и мы с Поппи пошли ужинать в crêpée – блинную рядом с площадью Италии. Там мы ели салаты, блинчики из гречневой муки с начинкой из сыра, яиц и ветчины, огромные пылающие блины «Сюзетт», пили сидр и кофе. За окном туда-сюда шагали парижане: кто-то выгуливал белых собачек, кто-то нес под мышкой багет, кто-то болтал по мобильному или возился с маленькими румяными детьми в безупречных плащиках, застегнутых на все пуговицы.
– Здесь так здорово...– прошептала я, глядя в окно, когда Поппи отсчитывала из кошелька купюры и монеты (она не дала мне заплатить за ужин).
–Тогда почему бы тебе не остаться? – тихо спросила она.
Я покачала головой и снова залюбовалась Парижем.
–Нет, не могу. Мой дом не здесь.
После ужина Поппи предложила сходить в «Ле крокодил» и выпить по коктейлю, но я хотела побыть наедине с городом.
–Мне надо прогуляться. Ты езжай домой, а я скоро приду.
Мы с Поппи обнялись на прощание и разошлись в разные стороны: она стала ловить такси, а я села на седьмую линию метро и поехала на станцию «Шатле». Через двадцать минут я уже была на площади, окруженной старинными подсвеченными зданиями. Мягкий свет заливал Дворец правосудия, Отель-де-Виль и Сент-Шапель, и они мерцали на ровной глади Сены, по которой изредка проплывали лодочки.
Воздух становился прохладней. Я поглубже закуталась в кардиган и спустилась к реке. Париж вокруг меня полнился разговорами, улыбками, влюбленным шепотом и веселым дружеским смехом. Когда я прошла по Новому мосту и увидела на западе Эйфелеву башню, на глаза навернулись слезы: свет маяка на мгновение затуманился, прежде чем я успела их сморгнуть.
Я шла по острову Сите. Из темноты вырос силуэт Консьержери – напоминание о тех страшных и мрачных временах, когда в годы французской революции тысячи узников ждали здесь своей смерти. Слева, на противоположной стороне широкого мощеного двора, купался в ярком свете Нотр-Дам: святые и горгульи безмолвно возвышались над группами притихших туристов, которые листали путеводители и перешептывались, восхищенно глядя на собор XIV века. На левом берегу горела желто-зеленая вывеска «Кафеле Пти-Пон», напоминая мне о первом вечере в Париже и об интервью Гейба с Гийомом… казалось, все это было очень давно.
Несколько часов я бродила вдоль берегов Сены: спустилась по извилистой улице Юшетт в Латинский квартал, прошла по Малому мосту и мосту Нотр-Дам, прогулялась по улице Риволи на правом берегу. Мощеными улочками квартала Маре я вышла на мост Мари, а затем к величественным зданиям на площади Вогезов, где под звон колоколов Нотр-Дам Виктор Гюго придумал горбуна по имени Квазимодо. Когда я вернулась на Новый мост, чтобы последний раз взглянуть на Эйфелеву башню, было уже за полночь, туристы разошлись по отелям, и весь город – или хотя бы краешек острова – принадлежал мне одной. Волнистая рябь Сены мерно целовала набережную, лунный свет отражался в реке, сливаясь с огнями Парижа – обители королей, святых и истории во всех ее проявлениях. Я буду скучать по Парижу. Очень.
Я села на электропоезд на станции «Сен-Мишель», вернулась к мосту Альма и поднялась по авеню Рапп к нашей улице. Как всегда, поворачивая на улицу генерала Каму, я взглянула на огромную Эйфелеву башню в конце короткого переулка. Обычно от этого зрелища у меня захватывало дух. На этот раз мне стало невыносимо грустно. В Орландо в конце моей улицы стоял только большой светофор, а здесь, всего в нескольких шагах от меня, сияло золотым светом одно из самых прекрасных зданий на земле.
Ночью я не спала – легла в постель, закрыла глаза, но не уснула. Не могла же я проспать свои последние часы в Париже! Устроившись у окна с бутылкой божоле и хрустящим багетом, я любовалась Эйфелевой башней еще долго после того, как огни на ней погасли, и она превратилась в темный силуэт на фоне городских крыш.
На рассвете я вдруг осознала, что по моим щекам катятся слезы. Сколько же я плакала? Когда зачирикали первые птицы и чернильное небо постепенно расцвело нежными пастельными красками, я встала, приняла душ, почистила зубы и вышла прогуляться. Затем мы с Поппи позавтракали свежими шоколадными булочками из кондитерской на углу и выпили эспрессо, который она молча сварила на кухне. Я по-прежнему не была готова к отъезду. Но время пришло. Поппи проводила меня до стоянки такси на авеню Боске, и я, обняв ее на прощание, отправилась в путь. Увы, я больше не могла с уверенностью назвать то место, куда возвращалась, своим домом.
Поскольку Брет теперь снова жил в нашей квартире и ни малейшего желания встречаться с «подругами» у меня не возникло, поехать я могла только к своей сестричке Джинни.
– Я же говорила, нечего тебе делать в Париже, – За явила она с порога своего дома в Винтер-Парке.
Было одиннадцать утра, и я стояла на ее крыльце с двумя огромными чемоданами. Джинни не смогла встретить меня в аэропорту, поэтому пришлось добираться на такси – удовольствие обошлось мне в пятьдесят пять долларов. Честно говоря, я не рассчитывала на такие траты в самом начале своей безработной жизни.
– Не хочу напоминать, что я тебя предупреждала, но.
Джинни умолкла и улыбнулась.
– Я же все тебе объяснила, – устало проговорила я.
После ужасного восьмичасового перелета из Парижа в Детройт, трехчасовой задержки и еще трех часов в самолете до Орландо я была не в настроении спорить с сестрой.
– Признай, улететь в Париж было ребячеством с твоей стороны, – сказала Джинни и покачала головой. – Ну ничего, когда-нибудь ты повзрослеешь, Эмма.
Я прикусила губу, решив, что смолчать будет лучше во всех отношениях. Джинни отвернулась, и мне пришлось самой затаскивать чемоданы в дом.
– Постарайся не шуметь, – бросила она через плечо. – Роберт и Одиссей еще спят!
Ах да! Я же не хочу разбудить ее муженька и царя Одиссея – так я прозвала их избалованного трехлетнего сына.
Мы с Джинни не ладили с детства. Когда мне исполнилось пять (а ей тринадцать) и я перестала быть для нее миленькой игрушкой, она начала относиться ко мне с презрением.
– Я у мамы любимая дочка, – шептала она мне на ухо. – Она никогда не будет любить тебя так, как меня.
Несмотря на наши постоянные ссоры и разницу характеров, в глубине души мы любили друг друга. Просто У Джинни всегда имелось свое мнение насчет того, что и как я делаю. Она всегда поступала правильно, не допуская, что тоже может ошибаться. После моего отъезда во Францию мы почти не разговаривали – сестра была в ужасе от того, что я уехала от Брета, даже не попытавшись его вернуть.
– Одну-единственную ошибку можно и простить– твердила она. – Думаешь, Роберт всегда был идеальным мужем? По крайней мере, Брет хорошо зарабатывает и будет тебя обеспечивать! Где еще ты найдешь такого жениха? Тебе вот-вот стукнет тридцать!
Теперь, когда я униженно приползла к сестре, чтобы пожить в ее гостевой спальне до лучших времен, Джинни окончательно убедилась в собственной правоте. Вечером я легла спать в безупречно чистой, благоухающей освежителем воздуха комнате (кровать была заправлена идеально ровно, как в больнице) и с ужасом подумала о своем будущем. Ясно было одно: надо как можно скорее найти работу и убираться отсюда.
– Если бы ты попыталась вернуть Брета, ничего бы этого не произошло, – сказала Джинни на следующее утро.
Я пила кофе, а она скармливала Одиссею кукурузные колечки с молоком, изображая самолет. При каждой «посадке» мой племянник начинал дико визжать и молотить руками, раскидывая еду по всей кухне. Нелегко было воспринимать слова Джинни всерьез, когда у нее в волосах красовались размокшие колечки, а на лице – молочные брызги. В планы малолетнего бесенка явно не входило слушаться маму.
– Ну зачем мне нужны такие отношения? – со вздохом спросила я.
–Эмма, вы встречались три года. И у него прекрасная работа!
– Не хотю кукулузу, хотю шоколад! – завопил Одиссей, в очередной раз оттолкнув ложку с хлопьями.
– Одиссей, миленький, сначала съешь хлопья, а потом получишь шоколад, – запричитала Джинни пронзительным голоском, который сводил меня с ума. Неужели нельзя разговаривать с трехлетним ребенком по-человечески, а не как с пуделем? – Открой пошире ротик! Идем на посадку!
Племянник снова завопил, побагровел и замахал пухлыми ручками. Джинни вздохнула и отправилась в кладовку за шоколадными шариками. Стоило Одиссею увидеть коробку, как он тут же умолк. Я закатила глаза.
– Джинни, да плевать мне на его работу! – сказала я, когда сестра успешно затолкала ложку шариков в довольный ротик Одиссея. – Он меня бросил! А потом начал спать с Амандой! Разве можно такое простить?
– Эм, тебе почти тридцать. – Джинни скармливала Одиссею шарики, и молоко шоколадного цвета тонкими струйками стекало по его подбородку. – Пора уже повзрослеть. Если твой жених загулял, значит, ему чего– то не хватало дома.
– Да перестань, Джинни! – вспылила я, почему-то разозлившись на нее сильнее обычного. – Ты же не хочешь сказать, что он ушел к Аманде, потому что мы мало трахались?!
– Эмма, не при ребенке! – упрекнула меня сестра.
–Трах-трах-трах! – восторженно заверещал Одиссей, плюясь во все стороны шоколадными сгустками.
– Прости, пожалуйста...– выдавила я, виновато поглядев на племянника. – Серьезно, Джинни. Я не могу вернуться к Брету.
Сестра вздохнула, опустила ложку и отвернулась от Одиссея. Тот сразу опрокинул миску и принялся слизывать со стола шоколадные шарики, сосредоточенно бормоча под нос «трах-трах-трах».
– Эмма, я всего лишь хочу тебе помочь,– сказала Джинни. – Видит бог, мама с папой тут не советчики. Похоже, только я в нашей семье умею строить отношения.
Я решила сменить тему, пока у меня не возникло желания вылить оставшиеся размокшие шарики на безупречную головку идеальной жены.
–В общем, я решила узнать, нет ли на Парк-авеню каких-нибудь новых ресторанов,– сказала я, имея в виду торговый и развлекательный район Винтер-Парка.
– Ты хочешь быть официанткой?! – с ужасом вопросила Джинни.
Я пожала плечами.
– Ну, в «Бой банде» меня не возьмут, а другой работы в музыкальной сфере здесь нет. Можно попробовать устроиться в пиар-агентства, только не знаю, выйдет ли.
–Но пойти в официантки! – Джинни посмотрела на меня едва ли не с омерзением, – Тебе уже двадцать девять!
Я прикусила губу и твердо решила не спорить.
– Что ж, – через минуту сказала Джинни,– в ресторане хотя бы полно богатых мужчин. Главное – флиртуй побольше!
– Я там работать буду, а не на мужа охотиться, – с досадой ответила я – И потом, я, кажется, влюбилась во француза, который терпеть меня не может.
– Что? – рассеянно переспросила Джинни.
Она снова занялась Одиссеем, который доел шарики и разбрызгивал по кухне шоколадное молоко.
– Так, ничего… – вздохнула я.
– Мужа-хот! Мужа-хот! Мужа-хот! – твердил Одиссей – видно, он слушал меня внимательнее, чем его мама.
К концу недели я устроилась официанткой во французско-американский фьюжн-ресторан «Френчи» на Парк-авеню. Его владелец, Пьер, был приятно удивлен, что я недавно вернулась из Парижа, и сразу взял меня на работу.
– Вы знакомы с Гийомом Ришем? – спросил он, прочитав мое резюме.
Я кивнула, подумав про себя, что напрасно добавила эту жалкую строчку в свой послужной список.
– Merveilleux! – оживившись, воскликнул он. – Это же настоящая звезда! Вы слышали его новый сингл, non?
Слышала, как же. «Красавицу», второй сингл с нового альбома, совсем недавно начали крутить по радио. В Сети даже поговаривали, что в десятку «Билборда» могут попасть сразу две песни Гийома – «Город света» и «Красавица».
Мы с Поппи созванивались несколько раз в неделю – только этими разговорами я и жила. И пусть я потратила целое состояние на международные телефонные карточки, мне было бесконечно приятно от мысли, что я могу поговорить с настоящей подругой. А слушая ее болтовню о расцветающем романе с Дарреном и все более редких свиданиях с ничего не подозревающими французами, я хохотала и ненадолго забывала о своем одиноком яситье-бьггье у сестры и о работе, которая приносила мне куда меньше удовлетворения, чем прежняя.
Поппи несколько раз заговаривала о Гейбе: после презентации он ходил как в воду опущенный. Впрочем, она могла нарочно это придумать, чтобы меня подбодрить.
– Хватит уже о нем, – в конце концов сказала я,– Надо жить дальше.
Конечно, легче было сказать, чем сделать, потому что о Гейбе мне напоминало практически все. Каждый раз, включая радио, я попадала на «Город света» или на «Красавицу»– От второй песни мне становилось особенно грустно, потому что Гийом пел ее на презентации, после которой моя жизнь рухнула.
Поппи добросовестно сообщала мне обо всех успехах Гийома, а на той неделе, когда я устроилась на новую работу, по одиннадцатичасовым новостям показали видеоролик: Гийом мчался по Сене на водных лыжах, а за ним – три полицейских катера. Разумеется, из одежды на нем были только трусы с Губкой Бобом и цилиндр. Я немного похихикала, а потом застонала из сочувствия к бедной Поппи. Раньше я думала, что буду безумно рада, когда мне не придется в очередной раз отдуваться за Гийома Но теперь, увидев, как он машет рукой и весело улыбается в камеру, незаконно катаясь по Сене, я заскучала по нему – и по прежней работе – еще сильнее.
–Понятия не имею, как тут можно выкрутиться– созналась Поппи, в панике позвонив мне с мобильного.
– Скажи, что он не справился с управлением и случайно угодил в Сену, – посоветовала я.
– А почему он был в одних трусах? Я подумала с минуту.
– Потому что перепутал их с плавками. И пусть винится за это досадное недоразумение.
– Эмма, ты гений! – рассмеялась Поппи.
– Я бы так не сказала, – пробормотала я.