Доклад: Глава 14. 127 страница
Пытаясь представить себе зелье из вышеозначенных ингредиентов, Гарри промахнулся вилкой мимо рта.
— Хотел бы я знать, что этот гений собирается варить, — сдался Гарри наконец. — Совершенно дикий набор, всё равно что суп готовить из горчицы, взбитых сливок и старых штанов. Помногу взяли?
— Нет, большую часть оставили. Но всё равно заметно, особенно шерсть кельпи — её и было-то один флакон, его забрали весь. Такое впечатление, что этот юный гений точно знал, что собирается делать, а не просто намеревался поэкспериментировать.
— Эпидемия воровства какая-то, — Гарри поморщился. — Я хотел поговорить с Кевином и Томом по поводу тех краж, не заметили ли они чего-нибудь подозрительного в поведении сокурсников, но тут случилась эта драка…
— Пример безнаказанности вдохновляет, — заметил Северус. — И что самое досадное, я даже не знаю, с какого курса этот нахал, разграбивший моё хранилище: я туда днём не заглядывал.
— Вряд ли туда пробрались бы просто так, — возразил Гарри. — Вспомни, может, случилось что-то, что отвлекло бы тебя на уроке? Вызвали куда-нибудь по пустякам, или котёл взорвали, или затеяли ссору…
— Единственный взрыв был с утра у первого курса. И подумай сам, какие могут быть ссоры в моём присутствии на моём же уроке? — ухмыльнулся Северус. — Даже самым непримиримым врагам ещё хочется пожить.
Гарри улыбнулся и только-только нацелился на горошек, как Блейз Седрик разревелся, явно стремясь превзойти в пронзительности пожарную сирену.
— Что случилось? — поинтересовался Северус, дождавшись, пока Гарри прижмёт сына к себе и утихомирит, шепча на ушко всякие нежные глупости.
— Не знаю, — Гарри вернулся в кресло с Блейзом на руках; аккуратно вытер салфеткой слёзы с пухлых детских щёчек. — Ел только полчаса назад, сухой и чистый, рядом валяется игрушка, ничего нигде не болит. Но плачет.
— Может, ударился обо что-то в кровати? Ведь размахивает руками, как ветряная мельница…
— Не размахивает руками, а тактильно изучает окружающий мир, — поправил Гарри со смешком. — Он в последнее время часто плачет без причины, особенно по ночам.
— Часто? Вроде бы, в последний раз такое было месяц назад.
Гарри мысленно дал себе пинка за излишне длинный язык.
— После первых двух раз я стал на ночь окружать тебя заглушающими чарами, — признался он. — Чего ради тебя будить?
Северус опустил голову; неожиданное преувеличенное внимание к рагу по-ирландски показалось Гарри фальшивым.
— Северус? — неуверенно позвал он. — Что я сказал не так?
— Всё так, — Гарри поверил бы лёгкому недоумению в голосе Северуса, если бы тот при этом не продолжал пялиться в тарелку. — Налить тебе сока?
«Это самая бездарная попытка уйти от ответа, которою я когда-либо видел», — хотел было сказать Гарри, но сдержался. Во-первых, попытка была вовсе не бездарной; во-вторых, это прозвучало бы ударом ниже пояса — хлёстким, болезненным и абсолютно незаслуженным.
— Северус, — настойчиво повторил Гарри.
— Что?
— Ты ведёшь себя, как ребёнок, — в голосе Гарри проскользнула очень детская обида. — Я чем-то обидел тебя, а ты не хочешь объяснить, чем, и дуешься, хотя можно сказать мне всё как есть, и я не буду больше так делать.
— Это так ты воспитываешь своих детей? Методика гидравлического пресса, вправленная в тиски специфического набора лексики для младшего школьного возраста?
— Северус, не увиливай от ответа. Пожалуйста.
— Мерлиновы подштанники, Гарри, успокойся. Ты будешь сок или нет?
— Нет, — буркнул Гарри.
Блейз Седрик, сидя на коленях Гарри, тем временем заскучал и потянул руки к весёлым островкам зелёного горошка на тарелке отца; тарелка перевернулась, сверкнув в свете свечей золотым ободком, и Блейз выразил свой восторг по поводу новых ярких аппликаций на тёмной отцовской мантии:
— А-ай-ииии-ы!
— По-моему, он сказал «Гарри», — Северус спрятал усмешку за чашкой чая.
— Он ещё нескоро научится разговаривать, — Гарри, раздражённо пофыркивая, вычистил заклинанием мантию, кресло и пол.
Блейз заулыбался от уха до уха и снова потянулся к столу, набирая полные горсти белого соуса, оказавшегося чересчур близко к краю; в борьбе с бестолковым отцом, всё пытавшимся разжать кулачки Блейза и лишить его замечательной жидкой игрушки, Блейз махал руками так неистово, что большая часть соуса, совершив перелёт над столом, приземлилась на лицо и волосы Северуса.
— Ы-э-ве-ээээ-гу-у, — озадаченно протянул Блейз, случайно попробовав соус на вкус.
— А теперь он сказал «Северус», — злорадно предположил Гарри, отодвигаясь вместе с креслом подальше от стола, пока Блейз не произвёл ещё какого-нибудь разгрома.
Выражение лица обляпанного белым соусом Северуса было воистину бесценно.
Тишина в спальне, по мнению Гарри, отвратительно воняла — невысказанной ссорой, скрытым недовольством; лунный свет из зачарованного окна, падавший на пол неровными прямоугольниками, казался пожелтевшим от времени, как подмышки заношенной белой рубашки. Заснуть в подобной обстановке нечего было и думать; с тем же успехом Гарри мог бы улечься загорать на свежую крапиву.
Северус на правой половине кровати безмолвствовал и тоже не спал; Гарри косился на его профиль и всё больше утверждался в мысли, что они оба ведут себя, как глупые дети.
Что ж, должно же было когда-то наступить такое время, чтобы они могли себе это позволить.
Оперевшись на локоть, Гарри приподнялся и скользнул пальцами по ключицам Северуса, не прикрытым одеялом — гладкая кожа и чётко прослеживающиеся кости. Гарри склонился к плечу Северуса и поцеловал: раз, другой; Северус прерывисто вздохнул и зарыл пальцы в растрёпанные волосы на затылке Гарри.
Они целовались; долго, медленно и лениво — спешить было некуда; пробовали друг друга на вкус снова и снова, ласкали губами и языком. Гарри водил ладонями по телу Северуса, чувствуя, как вздымаются от ночной прохлады тончайшие волоски, как затвердевают соски; Северус очерчивал кончиками пальцев позвонки любовника, посылая по всему его телу искры возбуждения. Гарри нагнул голову, беря в рот тёмно-коричневый сосок; правая рука его, погладив впалый живот — мышцы рефлекторно сократились от невесомого прикосновения, скользнула ниже, обхватила горячее, твёрдое, пахнущее мускусом.
Вырвать у Северуса стон удовольствия было титанической задачей; ослаблять узду разума, в которой держал чувственные радости, зельевар то ли не желал, то ли просто разучился, за большим количеством лет одиночества, а потом шпионажа. Гарри честно старался эту задачу решить, и каждую ночь решение оказывалось разным; бывало и так, что оно не сходилось, но это только добавляло Гарри азарта в следующий раз. В этот раз задача решилась неожиданно быстро и легко, словно Гарри, подбирая к замку ключ из большой связки, сразу наткнулся на единственный подходящий; достаточно было, шепнув «deungo», ввести два смазанных пальца в жаркую тесноту и погладить выпуклый орешек простаты.
— Я люблю тебя, — шептал Гарри, входя в Северуса, целуя его лоб, щёки, веки зажмуренных глаз. — Люблю тебя, люблю тебя, люблю…
Руки Северуса вцепились в плечи Гарри, сжали почти до боли; Гарри склонился к губам Северуса, махнув по лбу и скулам последнего кончиками отросших волос, и позволил любовнику судорожно стиснуть его в объятиях, содрогаясь в оргазме; горячая, сладкая волна наслаждения хлынула по всему телу, заполняя каждую клеточку ленивой негой и звенящей, обморочной, дух перехватывающей радостью одновременно.
Скатившись на бок, Гарри устроился щекой на плече Северуса; погладил влажную от пота кожу на груди, стёр краем простыни лужицу спермы с живота.
— Не накладывай больше заглушающих чар, — попросил зельевар.
— Не буду, — согласился Гарри. — Всё, как ты захочешь.
Северус зарыл пальцы в волосах Гарри, ероша спутавшиеся пряди
— Я их утром не расчешу, — Гарри подавил зевок.
— Я тебе их сам расчешу, — в голосе слизеринского декана было столько неожиданной, неподдельной нежности, что Гарри не нашёлся с ответом — только прикрыл глаза и потёрся о ласкающую руку, как котёнок.
Что-то глухо стукнуло, и рука Северуса замерла.
— Кто здесь? — спросил он громко.
Гарри привстал на локте и вгляделся, щурясь, вглубь комнаты; в темноте у приоткрытой двери то и дело посверкивало что-то серебристое и немедленно пропадало.
— Petrificus Totalus!
Гарри показалось, что он услышал шорох мантии и лёгкие шаги, но поручиться за то, что это был не обман слуха, он не смог бы.
— Твою мать… — пробормотал Северус, опуская палочку.
Блейз Седрик в гостиной отчаянно разревелся. Гарри рывком вскочил на ноги и помчался к сыну — целому и невредимому, но до смерти чем-то напуганному.
— Тише, тише, маленький мой, — бормотал Гарри, прижимая ладони к вискам Блейза, прислоняясь лбом ко лбу сына, передавая ему спокойствие и уверенность, которых сам не чувствовал. — Всё страшное ушло, я с тобой…
Северус вполголоса проверял наличие посторонних заклятиями, о которых Гарри никогда не слышал, и запирал двери своих покоев чарами замка, настроенными на троих — на него самого, Гарри и Блейза, который, ещё не умея ходить, тем не менее являлся полноценным человеком и нуждался в персональном разрешении для преодоления магической преграды.
— Чёрт знает что такое, — заключил Северус. — Всё было заперто и зачаровано…
— Пускай Блейз сегодня поспит в одной комнате с нами, — попросил Гарри.
— Конечно. Возьми его, а я перенесу кроватку.
Гарри вынул заплаканного сына из кроватки и передал Северусу. Тот машинально принял малыша.
— Он и твой тоже, не так ли? — пояснил Гарри; ухватил кроватку за бортики и потащил в спальню.
Заснуть Гарри и Северусу, в отличие от умиротворённого Блейза Седрика, удалось нескоро; но в эту ночь незваные невидимые гости их больше не тревожили.
* * *
«Гарри!
Чёрт побери…
Как так получается, Гарри, — я пытаюсь тебя защитить, а ты ведёшь себя так, словно я тебе враг?
Что, чёрт возьми, что здесь можно ещё понимать?!!! Нет ничего проще — есть любовь, и есть грязь, и их нельзя путать, хотя некоторые норовят! Это я понимаю, и больше понимать здесь нечего!
Одумайся, Гарри. Осознай, что произошло!
И ведь мало того, что он искалечил тебе жизнь… он сломал её сейчас и мне, и себе! И ты пишешь, что тебе больно; если бы с самого начала он держался от тебя подальше, этой боли не было бы…
Как так может быть, что я сижу у разбитого корыта, а ты уверяешь, что мне только кажется, будто оно разбито?
Ты пошёл умом в Лили, а проницательностью — в Джеймса; так используй же оба качества с толком. Прозрей наконец!
Твой,
Сириус.
P.S. Не пью я, уже почти месяц как не пью!»
— Сказка про белого бычка какая-то, — пожаловался Гарри валяющемуся на столе «Введению в физиологические начала магии». — Так мы и будем переписываться до скончания века, как на разных языках.
Со вздохом придвинув ближе чернильницу и чистый пергамент, Гарри взял в руки перо и честно попытался сочинить ответ.
— Сириус! Ты — идиот! — сымпровизировал Гарри; невыспавшийся и злой на весь белый свет — потому что кого-то из школьников, явившихся к мадам Помфри за Перечным зельем, угораздило обрушить шкафчик, полный флаконов и баночек, и следующие две недели Гарри предстояло провести прикованным к котлу — он был совсем не расположен к сантиментам. Но откровенно грубить, тем более не чужому идиоту, а собственному крёстному, Гарри претило, и он не стал записывать пришедшие на ум слова. — Нет, не так. Сириус! — снова начал Гарри тоном, далёким от вдохновенного. — Ты — балбес!
— Что я слышу! — восхитился неторопливый низкий голос. Дверь лазарета бесшумно закрылась, и Северус приблизился к столу, за которым сидел Гарри. — Ты наконец-то постиг истинную сущность своего блохастого крёстного?
— Нет, я пытаюсь написать письмо, — пояснил Гарри, практически против собственной воли расплываясь в улыбке. — Без особых успехов, правда…
Северус взял из рук Гарри перо; провёл пушистым кончиком по губам последнего, лаская и дразня.
— Нас видели недели три назад, — Гарри поймал руку Северуса и на миг прижался губами к выпуклым костяшкам пальцев. — Кто-то с четвёртого курса Рэйвенкло. Мы целовались здесь, в больничном крыле.
— Ты боишься огласки?
— Нет, — Гарри пожал плечами. — Но это наверняка повредит твоей репутации в школе…
— Если уж ей не повредило то, что я — Пожиратель Смерти, такой малозначительный факт, как роман с тобой, её даже не пошатнёт, — усмехнулся Северус. — И, в конце концов, мы ничего не выставляем напоказ. Любители подсматривать в щёлочку должны быть готовы к тому, что зрелище за дверью будет предназначено не для чужих глаз.
— Звучит разумно, — признал Гарри. — Ты не переночуешь сегодня у меня? Мне надо варить заново кучу зелий, половину запасов сегодня с утра грохнули об пол. А варить мне удобней у себя, я в кабинете устроил нечто вроде лаборатории.
— И?
— И я хотел бы, чтобы ты был рядом, — Гарри склонил голову чуть набок, глядя во внимательные чёрные глаза зельевара. — Просто рядом. От больничного крыла до подземелий далеко, а я хочу добраться от котла до кровати как можно быстрее, чтобы обнять тебя и заснуть.
— Помогу я тебе с зельями, помогу, — пообещал Северус, очевидно давя смех. — Это ведь и в моих интересах — чтобы ты пораньше отправился спать.
Гарри повернул ладонь Северуса и поцеловал голубоватые просвечивающие жилки на запястье.
* * *
В день первого в этом году похода в Хогсмид замок опустел, несмотря на промозглую ненастную погоду; первые и вторые курсы предпочитали не высовываться лишний раз в стылые коридоры, по которым тенью отца Гамлета бродили Филч, Пивз, Кровавый барон и другие не слишком любимые младшекурсниками персоналии. Гарри, закутавшись предварительно в два свитера поверх рубашки и тёплую мантию, вышёл-таки во двор погулять с Блейзом Седриком, которому, как ни крути, нужен был свежий воздух.
Во дворе было грязно. Даже не просто грязно, а Очень Грязно; за первые же несколько шагов Гарри умудрился перепачкаться по колено, и это, судя по смахивающим на Альпы горам грязи и величественным, как Тихий океан, лужам впереди, был далеко не предел. Сидящий в сумке-кенгуру Блейз дёргал Гарри за шарф цветов Эй-Пи, связанный ещё руками покойной Джинни, путался пальчиками в густой бахроме и заливисто смеялся; вдохновляемый непритворным энтузиазмом сына, Гарри пробрался по относительно твёрдой почве у стенки и вышёл за ворота замка.
Снаружи было ещё более уныло: ветер, пользуясь отсутствием сдерживающей каменной кладки, дул со всех сторон сразу, немилосердно трепал волосы Гарри, пытался сорвать с них ленту и утащить её далеко-далеко, пролезал под мантию, уносил прочь, комкая, бессмысленные пока звуки, издаваемые Блейзом.
На квиддичном поле было чуть полегче, даже несмотря на насквозь мокрые скамейки трибун; Гарри сел в первом ряду в слизеринском секторе, прижал сына к себе и взглянул в свинцово-серое небо. Тёмные тучи наплывали одна на другую, грозя заполонить всё обозримое пространство и пролиться грозой; мокрые, все как один тёмно-коричневые листья вихрились над полем, несомые порывами ветра из ещё более мрачного и неуютного, чем всегда, Запретного леса.
— По крайней мере, — констатировал Гарри вслух, — это лучше, чем солнце. Соответственней.
Ужасно хотелось превратиться в дракона и полетать — он так давно не летал на собственных крыльях, с самой войны! — но некому было перепоручить Блейза хоть на несколько минут, а оставлять его одного Гарри не решался, особенно после того ночного визита невидимки-вуайериста. Мало ли…
— Может, и из тебя когда-нибудь выйдет анимаг, — Гарри поправил на Блейзе шапочку, сшитую стараниями Сьюзен Боунс. — Хотелось бы знать, в кого ты превратишься, с такой-то наследственностью…
Довольно-таки одностороннюю беседу с Блейзом пришлось прервать; Гарри не сумел бы продолжить её даже при всём желании, когда завидел у входа на квиддичное поле две детские фигурки; концы гриффиндорских шарфов, обмотанных вокруг шей фигурок, яростно полоскались на ветру. Гарри знал, что они его видят и знают, что он их видит; вопрос был только в том, решатся ли они подойти.
С другой стороны, если бы у них было недостаточно решимости, вряд ли они явились бы сюда сегодня.
Лицо у Кевина было несчастное-несчастное, а у Тома — непроницаемо-замкнутое; радужки серых и карих глаз были оплетены красными нитями лопнувших сосудов — то ли ночами не спали, то ли много плакали, то ли и то, и другое вместе. Гарри не начинал разговора — только смотрел на своих брата и сына, смотрел и чувствовал, что не смог бы отвести взгляда, даже если бы должен был сделать это под страхом смерти; нужда в них обоих была почти физической, тоска по ним — тянущей и беспрестанной, какой бывает боль, и тем сильнее тянуло где-то слева под рёбрами, чем дольше тишину не нарушало ничего, кроме свиста ветра. Когда он успел так сильно полюбить обоих?
Скорее всего, каждого в свой срок — тогда, когда понял их так, как никогда не понимал самого себя; тогда, когда делился с умирающим Кевином собственными кровью и именем, и когда отчаянным желанием исправить-то-что-ещё-можно-исправить, замешанным на невесомом песке из хроноворота, перекраивал тело, память и судьбу Тома.
Кевин сказал что-то, но ветер заглушил его слова.
— Я не слышу! — крикнул Гарри; ветер бросал ему волосы на лицо, и спутанные пряди так и лезли в глаза и в рот. — Подойдите ближе.
Они шагнули, став к нему вплотную; вездесущий — везденоссующий — ветер хлестал Гарри по ногам полами их мантий.
— Гарри! Прости нас, — повторил Кевин и замолчал.
Гарри взглянул на Тома.
— Пожалуйста, — сказал Том.
Гарри притянул обоих к себе за плечи, подтолкнул, чтобы сели рядом; обнял обоих разом, зарывшись лицом в пахнущие хвойным шампунем макушки; прозрачная сфера щита накрыла четверых Поттеров, отсекая буйствующий ветер.
— Простудитесь ведь, горячие гриффиндорские головы, — пояснил Гарри куда-то в прохладные макушки.
Кевин шевельнулся под рукой, поднял лицо — уже не несчастное, а недетски искажённое надеждой:
— Ты ведь нас прощаешь? Мы же всё ещё семья, правда?
— Мы всегда будем семьёй, — сказал Гарри, не утешая и не ободряя, а просто констатируя факт — приятный или огорчительный, будущее покажет. — Всегда.
Кевин хотел было что-то ещё сказать — даже успел открыть рот — но передумал и вновь опустил голову на плечо Гарри; костлявое и наверняка неудобное, но ни Том, ни Кевин не жаловались. И не спрашивали больше, простил ли он их.
— Мы больше никогда так не сделаем, — сказал вдруг Том.
— Никогда и ни за что, — подтвердил Кевин со спокойной убеждённостью, разительно контрастировавшей с его обычной горячностью.
— Я знаю, — спокойно ответил Гарри. Он действительно знал.
Они сидели так долго; до тех пор, пока ветер не стих, и тучи не рассеялись, открыв взорам тревожный багрово-алый закат октября на графитово-строгом фоне неба.
* * *
— Сегодняшний вечер — исключительно наш, — объявил Гарри, ставя на журнальный столик две чашки горячего шоколада. — Я уверен, Минерва не будет возражать, если вы один раз переночуете не в общей спальне. Трансфигурировать вам пижамы?
Жизнерадостное «Ага!» Кевина и осторожное «Исключительно наш?» Тома слились в одно восклицание; Гарри, полуприкрыв глаза, провёл ладонями над двумя собственными рубашками, трансфигурируя их в светлые хлопковые пижамы.
— Да, наш. Что-то не так?
— Всё так. Просто обычно ты проводишь вечера не с нами.
— С тем же успехом можно сказать, что вы, как правило, проводите вечера не со мной, — резонно заметил Гарри. — Я сказал Северусу, что хочу побыть сегодня с вами.
— И он не возражал? — уточнил Том; Кевин, не слушая их разговора, натягивал пижамный верх, что оказалось довольно трудоёмкой задачей, учитывая, что обе руки он упорно просовывал в один и тот же рукав.
— Нет, — пожал плечами Гарри. — Кажется, он вызвался отдежурить сегодняшнее ночное патрулирование вместо профессора Синистры — а она отдежурит за него, когда ему понадобится гарантированно свободная ночь.
— Гарри, ты уже покормил Блейза Седрика? — Кевин, перегнувшись через край кроватки, играл со своим племянником в ладушки. Играть толком не умели ни тот, ни другой, но веселья и азарта это им ничуть не убавляло.
— Ещё нет. Если хочешь, покорми его. В кабинете, в верхнем ящике стола стоит керамическая миска под чарами стагнации, рядом ложка, в платок завёрнута.
Кевин умчался в кабинет; Гарри присел на кровать и устало потёр виски.
— Том, ты отчего не переодеваешься?
— А, сейчас, — Том рассеянно взглянул на пижаму в своих руках, словно вспоминая, что это такое и зачем нужно, и скинул мантию.
После кормления Гарри отчистил от рисовой каши Кевина и комнату вокруг в радиусе полутора метров, наскоро выкупал Блейза и уложил его спать. Кевин и Том ждали, сидя на полу у камина, пока он освободится.
— Идите сюда, — Гарри, плюхнувшись на кровать, похлопал ладонями по обе стороны от себя и подождал, пока они устроятся поудобнее, сжимая в озябших ладонях чашки с какао. — Хотите, я почитаю вам вслух?
— Очень хотим! — просиял Кевин; Том молча кивнул. — Ты нам с лета ничего не читал вслух…
Гарри призвал книгу из тумбочки; аккуратно разгладил шуршащие страницы, открыв в самом начале.
— Глава первая. Вниз по кроличьей норе…
Гарри привычно разлепил тяжёлые веки, прогоняя остатки сна — рядом плакал Блейз. Опять менять пелёнки, наверное…
В первую секунду, увидев тёмную фигуру рядом с детской кроваткой, Гарри готов был сначала вырубить эту фигуру невербальным и беспалочковым Ступефаем, а потом уже разбираться, кто это и что он тут делает, но лунный свет скользнул по тёмным волосам Тома, и Гарри расслабился.
— Что не спишь? — шепнул Гарри, вынимая хнычущего Блейза из кроватки. Всё сухо и чисто… странно.
— Услышал, что Блейз плачет, встал посмотреть, что случилось, — так же тихо ответил Том. — Вроде всё в порядке.
— Да, похоже, что всё нормально, — Блейз на руках Гарри сонно заморгал и сунул в рот большой палец. — Сейчас я его опять уложу. Ты тоже давай спи, а то завтра на пиру в честь Хэллоуина будешь носом клевать.
— А ты?
— Я привык его по ночам успокаивать. И через пять минут я тоже пойду в постель.
— Ага, — Том зевнул. — Спокойной ночи, папа.
— Спокойной ночи, — отозвался Гарри.
24.01.2010
Глава 6.
— Пардон! — отозвался Фагот. — Я извиняюсь, здесь разоблачать нечего, все ясно.
— Нет, виноват! Разоблачение совершенно необходимо. Без этого ваши блестящие номера оставят тягостное впечатление. Зрительская масса требует объяснения.
М.А. Булгаков, «Мастер и Маргарита».
Ноябрь ознаменовался первыми зубами Блейза Седрика. Гарри предполагал — когда у него было время задуматься — что, поскольку запомнить это чрезвычайно значимое событие сам ребёнок ещё не в состоянии, природа приложила все мыслимые усилия, чтобы о нём всю сознательную жизнь помнили окружающие. От беспрестанного детского крика в ушах у Гарри звенело круглые сутки; плачущий Блейз снился ему в те минуты, когда удавалось заснуть. Под глазами у обоих отца и сына залегли глубокие тени; недавно научившийся ползать Блейз освоил целую науку вылезания из манежа и шустрого ползанья следом за Гарри по лазарету и, казалось, нарочно старался попасть под ноги. Гарри увеличивал бортики манежа до тех пор, пока однажды Блейз, разревевшись уже не от боли во рту, а от обиды на то, что не удаётся исследовать безгранично манящий мир, не перелетел через бортик, ведомый собственной стихийной магией; это заставило Гарри установить над манежем противодействующий щит и, на всякий случай, сигнальные чары. Эти чары срабатывали порой так часто, что он по целому дню читал одно предложение — стоит прочесть одно слово, как резкий визг сигнала просверливает мозг насквозь, ввинчиваясь через уши.
К ночи сил оставалось достаточно только на то, чтобы не раздеваясь — всё равно вставать через час-полчаса, на плач — обнять Северуса и закрыть глаза; Гарри цеплялся за зельевара, как утопающий за соломинку, и, надо отдать Северусу должное, столь надёжной соломинки, терпеливо выносящей полумёртвого от усталости любовника и его вечно плачущего сына, пожелал бы себе любой утопающий.
Во всём этом был один положительный момент: когда-нибудь оно обязательно должно было закончиться. Во всяком случае, Гарри на это надеялся.
Кое-как убаюканный Блейз тихонько сопел у отца на руках; оконное стекло холодило висок Гарри. Глаза слипались, но заснуть — Гарри знал по опыту — не получилось бы. У тела и мозга, по-видимому, есть некий предел касательно того, сколько раз за ночь их можно разбудить, а потом снова уложить спать; и этот предел Гарри на сегодня уже перешёл. Хорошо, что в покоях второго колдомедика широкие подоконники, на которых так удобно сидеть.
— Почему не спишь? — неслышно подошедший Северус говорил шёпотом, чтобы не потревожить Блейза.
— Не хочется. А ты почему?
— Без тебя холодно в постели, — Северус опёрся о край подоконника, наклонился и дохнул на покрытое снаружи каплями дождя стекло.
Гарри провёл ладонью по туманному пятну, стирая его начисто, и виновато объяснил:
— Не люблю туман на стекле.
— Отчего?
— В детстве, пока у меня ещё не было очков, я очень плохо видел, но не понимал этого. Только когда меня отвели к окулисту, я понял, что на самом деле до сих пор был практически слепым. Что до сих пор я видел весь мир, как сквозь вот такой вот туман — можно различить приблизительно форму и цвет, но никогда нельзя понять деталей, сколько не напрягайся. И если я смотрю сквозь такой вот туман, мне всё время кажется, что я снова полуслеп и беспомощен.
Северус осторожно провёл рукой по волосам Гарри, скользнул кончиками пальцев по лбу, скулам, переносице — и наконец очертил глаза по самым кончикам ресниц.
— Когда ты снимаешь очки, ты всегда чувствуешь себя беспомощным?
— Всегда. Но обычно я это делаю только на ночь; в темноте, а потом во сне это не имеет значения.
— Неужели нельзя вылечить твоё зрение с помощью магии?
— Можно, я узнавал у Поппи, — Гарри чуть переместил локоть, затёкший под весом головы Блейза. — На это уйдёт три месяца, в течение которых мне надо будет регулярно пить, закапывать в глаза и мазать на веки всякую гадость. Всё это время мне нельзя будет читать, писать, варить зелья и даже самому себя лечить — зрение будет скакать туда-сюда по нескольку раз на дню, от полной слепоты к несвойственной человеку остроте. И обратно. Я не могу себе позволить три месяца висеть на чьей-нибудь шее, пусть даже на шее колдомедиков в Сейнт-Мунго, наплевав при этом на свою семью и будущую профессию. Может быть, когда-нибудь, когда дети вырастут...