Доклад: Глава 14. 124 страница

— Гарри-и… ты лучший, ты просто супер!

— Спасибо, — смешливо фыркнул Гарри.

Том молча смотрел на них двоих, и Гарри приглашающе протянул руку. Долгих несколько секунд Том что-то взвешивал и прикидывал, а потом подошёл и неловко вжался лицом в плечо отца.

От затылка Тома пахло травяным хогвартским шампунем, и это — пусть никто об этом и не знал — был запах одной из самых триумфальных побед в жизни Мальчика-Который-Выжил.

* * *

— Мне кажется, тебе пора начать бриться.

— Бриться? — откликнулся Гарри, сбрасывая ботинки и сворачиваясь в кресле поуютнее. — Ты шутишь. Мне пока нечего брить.

— Никаких шуток, — уверил Северус. — У тебя определённо пробивается щетина на подбородке.

— Да? — Гарри потёр подбородок, но ничего особенного не почувствовал. — Ну, как только я её замечу, так сразу сбрею.

Северус покачал головой.

— Ты так молодо выглядишь, что я иногда чувствую себя педофилом.

Гарри рассмеялся, хотя с некоторых пор тема педофилии совсем не казалась ему смешной.

— Я, наверное, из тех, о ком говорят «маленькая собачка до старости щенок», — предположил он, отпивая немного из тонкого стакана с искрящимся в свете камина коньяком. — Сегодня заметил, что Колин — Колин Криви, он на год меня младше — выше меня на полголовы. А ведь когда-то мне казалось, что он достаточно мелкий, чтобы путаться под ногами.

— Дети растут, — заметил Северус со смешком. — Не успеешь оглянуться, как Блейз Седрик будет взирать на тебя сверху вниз.

— Скорей бы, — Гарри потянулся, едва не расплескав коньяк. — Когда такой день настанет, Блейз определённо будет способен сам себя покормить и сходить в туалет, не обременяя своего усталого отца сменой пелёнок… кстати, в следующий раз я, наверно, притащу его сюда с собой, ты не против? Мне неловко просить Поппи присмотреть за ним…

— Разумеется. Он чудесный малыш.

— Я погляжу, что ты скажешь, когда он разревётся на все подземелья в тот самый момент, как мы уляжемся в позу «шестьдесят девять», — Гарри одарил Северуса неотразимой улыбкой, без зазрения совести скопированной со счастливой мордашки Кевина, и отпил ещё немного коньяка.

— Я полагаю, ты найдёшь способы загладить неловкость, — Северус ответил наиковарнейшей ухмылкой из своего арсенала.

Гарри расслабленно откинулся на спинку кресла, сжимая стакан обеими ладонями. Впервые за весь этот бесконечный день, битком набитый разговорами, действиями, планами на будущее, он чувствовал себя в полнейшей безопасности и мог себе позволить ни о чём не думать; Северус ничего от него не требовал, совершенно ничего, даже выстроенной заранее линии поведения. Можно было продолжать перешучиваться, можно было посерьёзнеть, потребовать ещё коньяка или начать целоваться; можно было обсудить зелья, перемыть косточки коллегам, закурить, роняя пепел прямо на ковёр; можно было просто заснуть здесь же, чтобы потом проснуться укрытым пледом и в комфортной полутьме. Гарри лениво перебирал возможности, и каждая из них была равно притягательна.

— Как сегодняшнее Зельеварение у первого курса Гриффиндора? Скольких удалось запугать до потери разума и ориентации в пространстве?

— К своему стыду и прискорбию вынужден признать, что ни одного. Хотя, конечно, кроме Кевина и Тома никто не проявил хотя бы зачатков интеллекта и способностей к высокому искусству зельеварения.

— Но ты об этом никому не сказал, — полувопросительно предположил Гарри. — Пощадил нежную детскую психику.

— Теряю хватку, — хмыкнул Северус. — Впрочем, как только кто-нибудь взорвёт первый котёл, я немедленно вспомню старые навыки Злобного Сальноволосого Ублюдка.

— И у тебя будет на это полное право, — Гарри допил коньяк и взмахом руки отлевитировал пустой стакан на каминную полку. — Стало быть, Кевин и Том имеют все шансы выбиться у тебя в отличники?

— Если каждое сваренное ими зелье будет так же качественно, как сегодняшняя мазь от ожогов, то почему бы и нет.

В комнате повисла уютная тишина, нарушаемая лишь треском огня в камине. Волны тепла окутывали Гарри, и надо было либо вставать и что-нибудь делать прямо сейчас, либо подтягивать колени ближе к подбородку и засыпать. Правомернее было бы последнее, учитывая, что Гарри лёг сегодня на рассвете, но были, если вдуматься, альтернативы и поинтересней.

Северус не шевельнулся, когда Гарри соскользнул на пол и подошёл к креслу зельевара сзади; то ли действительно не ждал от Гарри никакого подвоха, то ли просто чересчур устал. Скорее всего, и то, и другое.

Гарри аккуратно стянул чёрно-зелёную ленту с гладких тёмных волос; лента была пушистой и чуть растягивалась, как жёсткая резинка. Определённо, Северус не мыл волосы уже дня два, но это добавляло его жёсткой от природы шевелюре мягкости и послушности; и Гарри мог бы поклясться под присягой, что ему нравится пропускать эти чуть поблёскивающие пряди между сухими от частого мытья пальцами.

— Почему ты носишь эту ленту?

— Мне нравится. К тому же я не мог упустить шанс впервые в жизни открыто продемонстрировать свои политические пристрастия.

— Политические? Я ведь не политик…

— Если бы я не знал, что ты слизеринец, то поверил бы, что ты не понимаешь о чём речь, — Гарри различил по голосу, что Северус улыбается.

— Я плохой слизеринец, — констатировал Гарри. — Я честно не понимаю, при чём здесь политика.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— В таком случае, придётся объяснить тебе на пальцах, — Северус взял Гарри за руку и усадил его к себе на колени. Учительская мантия пахла полынью и средством для мытья котлов. — Со смертью Дамблдора и, скажем так, нейтрализацией Тёмного Лорда, кто в Магическом мире считается самым могущественным волшебником?

— Я? — предположил Гарри, заинтересованный больше не в продолжении разговора о политике, а в расстёгивании пуговиц на воротничке Северуса.

— В точку. И, как ты, разумеется, знаешь, именно могущество играет в Магическом мире решающую роль.

— Мм?

— Наше мировоззрение не так далеко ушло от мировоззрения пещерного человека, — Северус скользил кончиками пальцев по позвоночнику Гарри, и это непостижимым образом посылало нетерпеливый жар прямиком в член. — Тогда был прав тот, у кого больше мускулов и крепче дубина, а сейчас — тот, у кого больше магической силы и кто лучше умеет пользоваться палочкой. Сейчас ты первый в рейтинге по обоим критериям. И хочешь ты того, или нет, но с тобой считаются. Новый министр магии ещё не пытался засветиться вместе с тобой перед колдокамерой?

— Кингсли? Он присылал сову насчёт того, что хотел бы посоветоваться об организации систем безопасности в Магическом мире, что-то такое, — смутно припомнилось Гарри. — Я в тот день обещал мальчикам, что полетаю с ними в саду, и написал Кингсли, что занят. Хочешь сказать, он просто хотел показать своим избирателям, что пользуется моей поддержкой?

— Разумеется, — подтвердил Северус тоном «двоякого-толкования-здесь-быть-не-может-мистер-Поттер». — Ты мощнейшая политическая сила наших дней, пусть даже из тебя вышел не самый искушённый слизеринец. Если бы ты провёл лето не в глуши под чарами необнаружимости, тебе не дали бы минуты свободной.

— Значит, это хорошо, что я провёл лето в глуши, — заключил Гарри. — Я уже по горло сыт политикой.

— Она придерживается другого мнения, — заметил Северус.

— Меня не волнует её мнение, — огрызнулся Гарри. — Хуже политики воняет только гной буботубера.

Северус рассмеялся и поцеловал Гарри, сочтя, очевидно, что они сказали уже более чем достаточно, и самое время перейти к действиям. Гарри не возражал.

Камин распространял волны сухого жара, и Гарри решил, что они с Севеурсом определённо не замёрзнут, если прямо здесь и сейчас избавятся от лишней одежды — да, от всей, потому что лишняя — это как раз вся и есть; и от рубашек, и от брюк, и от белья… Под почти благоговейными ладонями Гарри бился пульс Северуса; горячая кровь циркулировала под бледной прохладной кожей, тонкой, как лист лучшего пергамента, и Гарри целовал вены и артерии, ловил губами и пальцами безостановочный бег жизни, и никак не мог поймать и присвоить, скользил поцелуями и касаниями снова и снова по подрагивающим жилкам, по чувствительным точкам, ловил, но не мог догнать, да и не хотел, потому что так было правильно, так было чудесно, так было тепло, безопасно и хорошо, до огромной жгучей боли в груди хорошо…

…Ковёр щекочет лопатки, и спину, и плечи, губы распухли от поцелуев, и так ясно, так пронзительно чувствуется, что они есть, что сам Гарри — есть, здесь и сейчас, прижатый к полу, стонущий, тяжело дышащий, и нечёткие отсветы пламени пляшут в глазах Северуса, пляшут на отполированном камне стен и потолка, и как будто какой-то языческий бог ждёт своей жертвы в кругу всеочищающего огня, самой сладкой жертвы из возможных…

…Подчиниться, чтобы подчинить; через боль прийти к наслаждению, острому и обжигающему, как глоток огневиски; отдать всё, чтобы получить столько же, ни больше и ни меньше; что-то дьявольски порочное и захватывающее дух, слизеринское по сути своей, лежит в основе этого всего, от капелек пота на висках до кадыка, выпирающего под запрокинутым подбородком…

…Быстрее, быстрее, быстрее с каждым ударом сердца; ворсинки ковра рвутся с треском под судорожно сжавшимися пальцами, какие-то бутылки на полках со звоном осыпаются в стеклянную пыль, поцелуи не ласкают больше — метят, как собственность, ключицы, грудь, шею, поверх сети выцветших тонких шрамов; ещё, ещё, сильнее, ещё, ну же, я не могу больше, я сейчас, я… а-аххх…

— Не уходи. Не уходи, пожалуйста...

— Я никуда не ухожу…

— Не уходи. Только не уходи, не надо, — глаза жгло изнутри, словно из них собирались покатиться слёзы, но слёз всё не было, и поэтому Гарри просто закрыл глаза, зажмурил крепко-крепко, чтобы Северус ничего по ним не понял. — Останься. Пожалуйста, останься.

Слава Мерлину, Северус не стал спрашивать, что всё это значит, а просто прижал Гарри к себе и гладил по голове, пока тот не успокоился и не прекратил свои бессвязные просьбы.

— Я не уйду. Никогда.

— Так всегда, — пробормотал Гарри, проваливаясь в дремоту, похожую на головокружение. — Так всегда было. Все обещают и уходят. Там вас больше, чем здесь. Так нечестно. Никогда не бывает честно.

— Вас? Кого «вас»?

— Вас, — маловразумительно объяснил Гарри. Под опущенными веками у него кружился хоровод любимых лиц, и они улыбались в ответ на его бессмысленную болтовню. — Тебя. Его. Их. Если вас не уходят, то вы сами уходите. И наоборот. Северус…

— Что?

— Не уходи.

— Как тебя убедить, что я никуда не уйду?

— Не надо убеждать, — Гарри прерывисто вздохнул. — Просто… не уходи.

Пока он засыпал, деликатные пальцы чертили на его плече ровные круги и треугольники.

Ему приснилось, что он — песочница, в которой играет подросший, примерно трёхлетний, Блейз Седрик; и что своим пластмассовым ярко-жёлтым совком Блейз докопался до самого дна, где под песком начиналась сырая глина, и там, в углублении, лежал странный кровоточащий кусок мяса, выглядевший так, словно какой-то большой хищник пожевал его и выплюнул. И только когда Блейз Седрик безутешно, отчаянно заревел, Гарри понял, что этот кусок мяса — его собственное гаррипоттеровское сердце.

Он вскинулся, чувствуя одновременно нестерпимое желание утешить плачущего сына и досадливое презрение к самому себе за слезливо-сентиментальные дурацкие сны; сердце билось в груди так часто, что можно было не сомневаться в его целостности и сохранности.

Северус мерно дышал рядом, и Гарри, не засыпая, слушал этот звук до самого рассвета.

24.01.2010

Глава 3.

Although loneliness always has been a friend of mine,

I`m leaving my life in your hands,

People say I`m crazy and that I`m blind,

Risking it all in glance,

How you got me blind is all a mystery,

I can`t get you out of my head,

Don`t care what is written in your history,

As long as you`re here with me,

I don`t care who you are,

Where you`re from,

What you did,

As long as you love me.

(Хотя одиночество всегда наполняло мою жизнь,

Я доверяю её тебе,

Люди говорят, я сошёл с ума, я ослеплен,

Рискуя всем во мгновение ока.

Как ты ослепил меня — загадка,

Но я не могу выкинуть тебя из головы,

Мне всё равно, что было в твоём прошлом,

Пока ты со мной,

Мне всё равно, кто ты,

Откуда ты,

Что ты делал,

Пока ты любишь меня).

«Backstreet Boys», «As long as you love me».

Пятого сентября шесть коек в лазарете оказались заняты тремя слизеринцами, двумя гриффиндорцами и одним подвернувшимся под руку двум разозлённым Поттерам неудачливым хаффлпаффцем; по ним всем проехался фирменный Ступефай Кевина, способный, как знал Гарри, вышибать камни из стен, и сильное заклинание от запора, которое Том без спроса вычитал в одной из книг, вечно валявшихся веером в комнатах Гарри. В качестве сдачи Кевин заработал кровоточащую царапину через всю скулу, а Том — три трансфигурированных в перья пальца. Пока удрученная мадам Помфри хлопотала над незадачливыми любителями пройтись на тему Тёмных Лордов, Гарри обработал царапину брата и вернул пальцам сына исходный вид — всё без единого слова.

— Ты на нас сердишься? — не выдержал Кевин, глядя, как Гарри аккуратно убирает в шкаф баночку с мазью от порезов.

— Есть немного, — признал Гарри. — Если вы продолжите в том же духе, кто-нибудь обязательно серьёзно пострадает, и вас исключат. И я ничего не смогу сделать, и Северус с Ремусом — тоже.

— Исключат?.. — глаза Кевина в ужасе расширились. Том побелел, как дверца шкафа с лекарствами.

— Полагаю, только в том случае, если вы кого-нибудь убьёте, — Гарри покосился на всецело занятую пациентами мадам Помфри и добавил тоном ниже:

— И в том случае, если это убийство не удастся скрыть. Но это, сами понимаете, совсем уж крайняя мера — закапывать в Запретном лесу трупы всех тех, кто был достаточно глуп, чтобы распускать язык. Поэтому стоит как-нибудь сменить тактику. Не пробовали выучить Силенцио?

— Выучить что?

— Чары тишины. Безотказная штука, когда надо кого-нибудь заткнуть, — Гарри задумчиво покачался на ножках стула. — Сегодня же вечером вас научу, идёт?

Оба с готовностью кивнули. Гарри на миг ощутил себя крёстным отцом какой-то крутой мафиозной семьи, передающим свой криминальный опыт подрастающему поколению.

— И прекратите швыряться такими разрушительными заклятиями, — на этот раз Гарри вложил в голос немного укоризны. — Кевин, это чудо, что твой Ступефай ещё никому не проломил череп. Честное слово, я жалею, что в прошлом году не дал втык тому, кто тебя этому обучил. Том, медицинские заклятия в дуэлях — это действенно и умно, не спорю, но они опасней многих боевых. Ладно, в этот раз у них начался жестокий понос, и только. А если бы ты вычитал в моих книгах чары, нормализующие работу сердца при инфаркте? Здорового человека они убьют мгновенно. Не нужно так больше делать. Я завтра же возьму у Северуса разрешение для вас обоих в Запретную секцию — там лежат те книги, о которых я говорил в прошлый раз…

Гарри остановился, сообразив, что больше ему сказать, собственно, нечего, и Кевин воспользовался паузой, чтобы требовательно дёрнуть старшего брата за рукав:

— Мы постараемся, Гарри, — пообещал он с чисто гриффиндорской верой в возможность при любых обстоятельствах сдержать своё слово. — Честно, мы просто не подумали… эти идиоты нас так взбесили… Гарри, а если… если нас исключат… — Кевин сделал паузу, справляясь с дрогнувшим голосом. — Что тогда будет?

Гарри вздохнул.

— Что будет? Видимо, вам придётся доучиваться дома и как-нибудь сдавать в порядке исключения СОВы и ТРИТОНы — и не сомневайтесь, я буду куда как требовательней, чем здешние учителя. Не думаю, чтобы удалось отдать вас в Шармбатон или Дурмстранг; там всё-таки учат не на английском, не уверен, что вы в совершенстве знаете французский и… э-э… язык, которым там в Дурмстранге пользуются. Стажировку в Хогвартсе я, ясное дело, прерву, попробую экстерном сдать вступительный экзамен на колдомедицинские курсы… впрочем, это уже детали.

Судя по задумчивым лицам, оба всерьёз прикидывали этот вариант. Гарри почувствовал себя кретином и поспешил уверить обоих:

— Но учтите: я бы очень не хотел, чтобы вы вылетели из Хогвартса за убийство. Это сломает жизнь вам обоим, вы это понимаете? Сломает и вам, и мне.

Не факт, что в одиннадцать лет люди на самом деле понимают такие вещи; хотя, конечно, это уже не пять-семь, когда некоторые из чистого любопытства мучают кошек. Гарри трезво оценивал свои пропагандистские способности и надеялся лишь, что у Тома и Кевина хватит благоразумия умерить пыл, проклиная очередного надоедливого идиота.

— Гарри, ты не занят? — поинтересовалась мадам Помфри. Голос её был таким едким, что дал бы сто очков форы самому саркастичному тону Северуса Снейпа, а это говорило о многом.

— Нужна помощь? — поинтересовался Гарри индифферентно.

— Запасы восстанавливающего зелья подходят к концу. По моему скромному мнению, восполнить их будет совсем нелишним.

У Кевина хватило совести потупить взор; Том независимо скрестил руки на груди.

— Я сегодня же этим займусь, — улыбнулся Гарри, кладя руку на плечо медсестры. — Ещё какие-нибудь зелья нужны, кроме тех, что в списке?

— Пока нет, — мадам Помфри сузила глаза. — Кстати, могу посоветовать отличные запирающие чары для книжных шкафов. Должны тебе пригодиться.

Гарри снова вздохнул. Это будет долгий день.

— По-моему, ему здесь нравится.

— Он спит, откуда тебе знать, нравится ему что-то или нет? — Северус облокотился о край кроватки Блейза, наблюдая, как последний во сне сосёт кулачок.

— Ну, во-первых, я не самый плохой эмпат, во-вторых, если бы ему не нравилось, мы бы об этом сразу узнали, — Гарри поправил яркое лоскутное одеяло Блейза. — Вот через полчасика он потребует есть, и ты сразу поймёшь, что я имею в виду.

— Пожалуй, я уже понимаю, — усмехнулся Северус, выпрямляясь. — И знаешь что…

— Что?

— Этот ребёнок — самый беспроблемный из всех твоих детей.

— Можно мне коньяку? — уныло спросил Гарри. — Хочется верить, я не сопьюсь от такой жизни…

— Алкоголизм в Магическом мире давно и успешно лечится, — Северус вручил Гарри бокал и бутылку.

— О, — без энтузиазма откликнулся Гарри. — Это самая весёлая новость из всех, которые я сегодня слышал.

В наступившей паузе Гарри мрачно булькал коньяком, наполняя стакан до краёв, и мечтал упиться вдрызг, чтобы хоть пару часов не думать о Томе и Кевине. Северус терпеливо ждал, и был за это ожидание вознаграждён.

— Когда я подал документы на усыновление Тома… на обратном пути я столкнулся с Артуром Уизли. Он спросил, зачем я в Министерстве — знаешь, обычный вопрос, вроде «как дела». Я честно сказал, зачем. Мистер Уизли сначала не поверил, а потом сказал, что я — сумасшедший, что я пригреваю на груди змею, что ноги моей больше не будет в их доме, потому что я усыновляю убийцу Фреда, Джорджа, Рона и Джинни… — коньяк прошёл по пересохшему горлу, как лава. — Знаешь, он был совершенно седой. Не рыжий. Я не спросил у него, как Молли, но ходят слухи, что она слегка помешалась, потеряв столько детей.

Северус молчал, и Гарри был ему за это благодарен.

— Потом, когда «Пророк» об этом написал, мне прислала письмо Гермиона. Она написала: «Командир, ты сошёл с ума». И всё. Правда, там было столько клякс, что, может, она писала это в пьяном виде или в слезах, не знаю. Сириус рассматривал меня, как насекомое под микроскопом — микроскоп, это такая маггловская штука, специально, чтобы рассматривать мелкие вещи — и ничего не сказал. Он, наверно, слишком дорожит мной, чтобы сказать мне, что я должен был убить Тома и сжечь вместе с тем телом.

Гарри залпом выпил полстакана; из-за нервной дрожи его зубы лязгали о стекло.

— В августе я повёл Тома с Кевином на Диагон-аллею… надо же было всё купить к Хогвартсу. Пока они набирали учебники во «Флориш и Блоттс», я там же копался на полках с продвинутым зельеварением. И посматривал, как они там — не совсем же я двинулся, в самом деле, оставлять их без присмотра в толпе чужих людей. И в углу, в том самом, помнишь, где стоит пирамида из бутылок со всякими чернилами, был какой-то ненормальный; он уже палочку вытащил и нацелил на Тома. Я даже не думал — без палочки жахнул Экспеллиармусом, так, что он не только без оружия остался, но ещё и все чернила обрушил. Все подумали, поскользнулся, засуетились, помогли подняться. Там его, оказывается, знали многие. Это был отец Чжоу Чанг. Её убили… чёрт, я не помню, когда — при Батлейт-Бабертон или в Литтл-Уингинге? Неважно… Кевин с Томом так ничего и не знают об этом до сих пор. В тот день мы вернулись, и я пошёл готовить ужин. Стою, запихиваю спагетти в кастрюлю, и на душе паршиво… и тут Блейз начинает плакать. Я его успокаиваю, а самому так погано, так погано… и он только сильнее плачет. Оказывается, я эмпатический щит уронил и не заметил, а Блейз почувствовал. Наверно, он тоже эмпат…

Пустой стакан звякнул о низкий круглый столик.

— А теперь здесь. Я удивляюсь, как только совы от родителей ещё не налетели, с требованиями не учить вместе с их детьми Тёмных Лордов, — Гарри рассмеялся — так сдавленно, словно его при этом пытались повесить. — Вот ещё пара таких драк, как сегодня, и будут Вопиллеры. Северус…

— Что?

— Приструни своих змеенышей, ладно? Это они в основном цепляются… Хаффлпафф и Рэйвенкло не связываются, вечно держат нейтралитет в этой грызне, а гриффиндорцы по большей части думают, что если я и Кевин ручаемся за Тома, то всё в порядке. А слизеринцы, наверно, чувствуют себя уязвленными: вот это вот маленькое, худенькое, со взглядом исподлобья, хорошенькое, как девочка, держало их семьи в страхе много лет? Запугало весь мир, обеспечило факультету такую дурную славу, какой веками не было? И компенсируют… отыгрываются.

Гарри вздохнул и скользнул на пол у ног Северуса, устроив щёку на бедре зельевара.

— Приструню, — пообещал Северус — неожиданно тепло и участливо для человека, которого только что, по идее, оглушили депрессивным потоком сознания. — Гарри…

— Мм? — коньяк, выпитый залпом практически на голодный желудок, уже действовал на вымотанного Гарри — руки и ноги наливались свинцом, кровь ощутимым теплом прилила к щекам, мысли начали немного путаться.

— Но ты ведь сам уверен, что сделал правильный выбор, когда усыновил Тома? Что этот мальчик, со вполне сформировавшимися в приюте психикой, характером, привычками, заслуживает второго шанса? Что ты действительно любишь его, и он любит тебя?

— Я уверен, — мягко отозвался Гарри. Ещё никто не додумался спросить у него самого, знает ли он, что делает, и Гарри был благодарен Северусу за эту демонстрацию веры в его умственные способности. — Я знаю, для многих это звучит дико… ведь Вольдеморт убил столько людей, которых я любил… Но это дико для тех, кто не может понять. Просто — не может. Для тех, кто никого не убивал, или для тех, кто не совершал чудовищных, непростительных ошибок, из-за которых гибли самые любимые и дорогие… Меня не понимают, обвиняют, на меня давят те, кто не чувствует за собой вины. Понимаешь, Северус? Я знаю, что виноват во многом, виноват не меньше, по сути, чем Вольдеморт. И большую часть того, что натворил, я уже не могу исправить. Они умерли, и ни я, ни кто-то другой ничего с этим не сделает, хоть наизнанку вывернись. И я хочу исправить то, что ещё можно. Пока человек жив, можно… можно надеяться. Пробовать. Стараться. И… любовь — это то, что помогает. Исцеляет. Спасает. Без неё я бы не выжил с самого начала, и никогда, наверно, не сумею без неё обойтись, за что бы ни взялся. А вообще я пьяный в сосиску, Северус, и твой коньяк выдаёт вслух все мои самые глупые мысли. Я всего-то собирался сказать, что во всём уверен, а такую речь толкнул… — Гарри хмыкнул и прикрыл глаза, чувствуя, как пальцы Северуса лениво перебирают непослушные пряди на затылке.

— Тебе надо выговориться. К тому же мне было интересно узнать, почему ты делаешь то, что ты делаешь.

— Ты единственный никак не откомментировал усыновление, — вспомнил Гарри, едва не споткнувшись на длинном слове «откомментировал». — Я тебе тогда сказал через камин, а ты только кивнул. И мне стало от этого так легко и хорошо — что хоть один человек не подумал с ходу, что я псих ненормальный… даже Кевину мне пришлось объяснять, что Вольдеморт и Том — это разные люди, и никогда не станут снова одним и тем же. Кевин мне сразу поверил, безоговорочно… хотя он до сих пор, по-моему, редко смотрит Тому в глаза.

— А почему именно глаза пользуются такой немилостью? — уточнил Северус.

— В прошлом году мы уничтожали хоркруксы Вольдеморта, — Гарри, не сдержавшись, потёрся щекой о бедро зельевара; прохладный габардин брюк под горячей кожей был просто восхитителен. — Был такой хоркрукс — медальон Салазара Слизерина… и мы сумели как раз добыть меч Гриффиндора из Сортировочной Шляпы. Вообще говоря, это Кевин достал оттуда меч, он же гриффиндорец — и мы решили, что ему и уничтожать хоркрукс. Я открыл медальон, а там… Северус, представляешь, из половинок медальона смотрели глаза Риддла, такие красивые, бархатно-карие, совершенно очаровательные, — Гарри рассмеялся, почти истерически. — Кевин не ждал, что хоркрукс будет такой… живой, фактически. Он медлил, а хоркрукс хотел жить, и заговаривал Кевину зубы, а Кевин смотрел и смотрел. В конце концов Кевин его всё-таки разрубил, но для него это было, как будто он убил человека.

— Ты прав, — согласился Северус. — У Тома очень красивые глаза. Запоминающиеся.

Гарри повернул голову и поцеловал кончики пальцев Северуса.

— Мне стыдно, — признался он. — Явился на ночь глядя, запасы коньяка ополовинил, жалостливых историй понарассказывал… правда стыдно.

— Не стоит стыдиться, — Северус легко, как ребёнка, поднял Гарри с пола и обнял; Гарри зарылся лицом в его волосы, от которых сегодня резковато пахло экстрактом из листьев ракиты. — Это совсем не стыдно — быть человеком. Честное слизеринское, не стыдно.

* * *

«Привет, Гарри.

Я долго думал, если честно, что написать. Это уже шестой кусок пергамента, предыдущие пять горят в камине. И этот, наверно, отправится туда же, если я не прекращу тянуть книзла за хвост и не скажу о том, что думаю…

Сто процентов, Люпин тебе уже рассказал, что я всё знаю. Гарри, как ты мог скрывать это столько чёртовых лет?! Это же преступление! Изнасилование несовершеннолетних карается Поцелуем!!! Это же должно было искалечить тебе всю жизнь… а ты ещё уговорил его пойти в учителя! Да как его можно хоть на милю подпускать к детям?!

Сохатый и Лили перевернулись бы в гробах, если бы узнали. Гарри, я… я не знаю даже, что сказать. Человек, которого я любил, оказался педофилом, растлившим моего собственного крестника, у меня жуткое похмелье, и сегодня с утра Рита Скитер пыталась взять у меня интервью о твоих детях. Вся моя долбаная жизнь полетела гиппогрифу под хвост.