Доклад: Глава 14. 121 страница

Вернуться и исправить то, что ещё можно исправить.

* * *

Пахло сырой землёй и сухой, нагретой солнцем травой; Гарри открыл глаза и увидел безоблачное небо — такое высокое, что дух захватило. А потом он прислушался, и волна облегчения накрыла его с головой: никто не сделал никакой глупости. Защита Хогвартса работает. Вся его армия — его бывшая армия, потому что война закончится сегодня — в безопасности.

— Милорд! — послышался встревоженный голос кого-то из Внутреннего круга. — Милорд, он… он очнулся!

— Не мели чепухи, Руквуд, — ответил высокий холодный голос лорда Вольдеморта. — Мальчишка мёртв.

— Но он открыл глаза!

Послышались шаги и шорох мантии; Гарри резко сел, не дожидаясь контрольной Авады в голову, и вскочил на ноги. От Тёмного лорда его отделял полуметр утоптанной земли перед воротами Хогвартса; и страх в красных рептильих глазах был виден явственно — куда более явственно, чем того хотелось бы обоим.

— Привет, Том, — сказал Гарри, не подумав; рот Тёмного лорда шевельнулся, начиная выговаривать: «Ава…» — Хотя, мы сегодня уже здоровались, — поспешно добавил Гарри. — Так что можно сразу перейти к чему-нибудь другому.

— К чему, например? — Вольдеморт успел оправиться от шока и не стал торопиться загонять Гарри туда, откуда тот благополучно вернулся.

Гарри обернулся, прищурился и крикнул:

— Севви! Севви, ты покончил с Нагайной?

— Да, ххозззяин, — василиск словно вынырнул из травы; при его габаритах спрятаться в низкорослой растительности было трудновато, но здесь, видимо, важнейшую роль играл опыт. — Я рад, чшто ты сснова жжив.

— Я тоже, — Гарри погладил василиска по голове и улыбнулся Вольдеморту. — Хоркруксы закончились, Том.

— Не смей называть меня Томом!

— Прости, — откликнулся Гарри. — Вообще-то, я вернулся не для того, чтобы переругиваться с тобой.

— Вот как? И зачем же ты тогда вернулся, Поттер?

— Чтобы исправить твои ошибки, — мирно ответил Гарри. Он знал теперь, что делать и как делать. И это знание не включало в себя убийства.

— Мои ошибки? Не слишком ли высоко ты себя ставишь, Поттер?

— Видишь ли, — объяснил Гарри, — мои ошибки уже нельзя исправить. Поэтому я хотел бы помочь тебе с твоими. Ты ведь виноват меньше меня.

— Меньше тебя? — озадаченно повторил Вольдеморт.

— Ты, в отличие от меня, никогда не убивал любимых, — с грустью сказал Гарри. — Ты убивал тех, кого ненавидел, и к кому был равнодушен. Я виноват больше тебя.

— К чему ты несёшь весь этот бред, Поттер? — Вольдеморту, кажется, надоел этот довольно бессмысленный разговор.

Гарри не стал дожидаться очередной Авады.

— Мне так жаль, — сказал он мягко. — Мне так жаль, Том. Я так хочу исправить хоть что-нибудь…

Гарри выдернул из-за ворота мантии цепочку с хроноворотом и зажал в ладонях.

— Я очень хочу исправить то, что ещё можно, — повторил он и сжал руки.

Хроноворот оказался хрупким; он треснул сразу же, осыпав ладони Гарри прозрачным порошком, очень похожим на сахар — даже хотелось лизнуть и проверить.

— На самом деле, — шепнул Гарри, делая шаг и становясь вплотную к лорду Вольдеморту, — я не ненавижу тебя. Совсем нет. Видишь?..

Гарри положил руки на плечи Вольдеморту; порошок времени осыпался на мантию Тёмного лорда, стоявшего, как вкопанный. Золотистые, тёплые лучи забили из-под ладоней Гарри — лучи любви, любви исцеляющей, возрождающей, обновляющей, торжествующей; они, кажется, жгли Вольдеморта, потому что он закричал — пронзительно и страшно.

— Мы всё исправим, — пообещал Гарри. — Мы постараемся.

Гарри привстал на цыпочки и поцеловал Вольдеморта в лоб — так он часто целовал на ночь маленького Блейза, когда детские глаза делались совсем сонными и трогательными.

— Не надо плакать, — шепнул Гарри, в то время как золотые лучи — точь-в-точь те, что возникли на пятом курсе между двумя палочки с перьями одного феникса — окутывали их двоих сплошным шаром света, миниатюрным солнцем, тёплым и ласковым. — Вот теперь всё будет хорошо. У нас всё обязательно будет хорошо.

Лучи слепили Гарри так, что он больше ничего не видел; он только чувствовал, как плечи Вольдеморта содрогаются, а потом внезапно расширяются, раздваиваются — и стремительно убегают вниз, до уровня солнечного сплетения Гарри.

Лучи постепенно гасли, сходили на нет; Гарри почувствовал внезапно, что рубашка на спине прилипла к коже, и пряди на висках отсырели — любовь была тяжёлой, воистину тяжёлой работой. Дахание было сбитым, как после пробежки; и ноги норовили подкоситься.

На траве лежало тело лорда Вольдеморта — пустая оболочка, гомункул, созданный три года назад из чужой крови и чужой плоти; лежал, смотрел красными глазами в небо и не собирался больше шевелиться. Руки Гарри крепко сжимали плечи перепуганного до полусмерти одиннадцатилетнего мальчишки — темноглазого, темноволосого, в потрёпанной маггловской одежде.

Гарри не раздумывая привлёк к себе Тома и обнял.

— Что это такое — золотистое, тёплое? — мальчик упёрся руками Гарри в грудь, но всерьёз объятию не сопротивлялся. — Где я? Кто Вы? И что это такое было… и до сих пор есть… что это?!

— Это любовь, Том, — Гарри неловко провёл ладонью по спутанным волосам мальчика. — Это самая великая сила на свете. А я отныне — твоя семья.

Том поднял голову; недоверие в тёмных глазах зримо сменилось восторгом и обожанием. Руки мальчика перестали упираться в грудь Гарри и активно включились в объятие — сначала робкое, потом уверенное.

— А как Вас зовут?

— Я — Гарри. Но я постараюсь поторопиться и быстрее оформить документы, чтобы ты мог с полным правом называть меня отцом.

Помимо документов, предстояло много разных других муторных вещей — например, объяснить Тому, какой сейчас год на дворе и почему, не говоря уже о том, чтобы защитить его впоследствии от разного рода фанатиков, которые пожелают возродить Вольдеморта или, наоборот, исключить возможность возрождения. Наконец, предстояло много возни с самим Томом, потому что первый восторг от золотистого и тёплого схлынет, и вернутся усвоенные за одиннадцать лет привычки.

Но всё это не имело никакого значения, когда в тёмных глазах сверкали золотистые искры впервые в жизни полученной любви.

Эпилог.

Only scars remind us

That the past is real...

(Только шрамы напоминают нам,

Что прошлое — реально…)

Papa Roach, «Scars».

— А ты знаешь, только Вольдеморт всегда был рядом со мной. Только Том Риддл. Он думал обо мне ещё до того, как я родился — из-за этого грёбаного пророчества… потом, когда мне был год, он отметил меня, как равного себе, и эта метка, пресловутый шрам, была со мной всегда. А когда мне было одиннадцать лет, он встретился со мной лично. И когда мне было двенадцать. И четырнадцать. И позже ещё не раз. Ни один мой фанат не думал обо мне столько, сколько он. Ни один мой любимый человек не уделял мне столько внимания. Мой самый лучший, самый верный враг — Том Риддл, закомплексованный мальчишка, мечтавший о власти, всех ужасающий Лорд Вольдеморт, чьё имя почти никто не произносит вслух, гениальный волшебник, смертельно опасный маньяк-параноик, властный и умный, склонный к самолюбованию, пафосу и вере во что угодно — лишь бы оно сопровождалось порцией тщательной, обдуманной лести… тот, кто потерял своих родителей и сумел привязать к себе последователей — почти навечно, тысячи не выдержали болевого шока, когда исчезла Метка… хладнокровный и яростный, любитель Круциатуса и долгих речей о своей гениальности, в своём извращённом понимании — романтик и борец за справедливость… в нём текла моя кровь после моего четвёртого курса — он был куда роднее мне по крови, чем любой другой человек. Пожалуй, я бы поблагодарил профессора Трелони за такого врага, будь она жива — не начни она пророчить как раз в тот вечер, когда Дамблдор искал преподавателя Прорицаний… Не каждому удаётся заполучить такую личность в своё полное и безраздельное пользование — а именно я направлял все самые главные его мысли и действия. С самого моего рождения. Знаешь, я закрыл ему глаза, после того как убил. Я почти нежно закрыл ему глаза, этому, искусственному уродливому телу, отсекая веками без ресниц старую эпоху — эпоху Великой Магической Войны, как её уже успели обозвать в учебниках, и давая дорогу новой — эпохе Мирной Жизни, где моё лицо опять было знакомо не просто каждой собаке — каждому таракану. А его забывали. Смешно, да? Я и знаменит-то тем, что убил его… моя единственная заслуга перед магическим сообществом — хладнокровное преднамеренное убийство. И меня помнят, и меня славят, и мне молятся, пишут письма, признаются в любви, кланяются на улицах, меня осыпают цветами и орденами. А его забывают — его, который и был причиной всему этому. А кроме него — никто не был со мной от начала до конца. Все когда-нибудь меня бросали… начиная с тебя и отца… Ремус, Рон, Фред и Джордж, Билл, Седрик, Блейз, Джинни… и только Том ни разу, никогда не изменил мне — если это можно так назвать, конечно. Пожалуй, если бы я его не убил сам, мы до сих пор были бы практически неразлучны, как Аяксы.

Гарри задумчиво погладил шершавое надгробие с надписью «ДЖЕЙМС ПОТТЕР. Родился 27 марта 1960. Умер 31 октября 1981. ЛИЛИ ПОТТЕР. Родилась 30 января 1960. Умерла 31 октября 1981. Последний враг, которого нужно победить — это Смерть» и вздохнул. На могиле Блейза он уже был вчера вечером. Смог только поздороваться с миссис Забини, когда-то ослепительно красивой женщиной, — она не ответила, только молча, без вопросов, проводила к маленькому семейному кладбищу. Наверное, знала, из-за кого погиб её сын… Гарри так и не смог выдавить из себя ни слова на могиле Блейза — лишь обнимал надгробие, закрыв глаза, и дышал запахом влажной — дождь был — земли. Стая книзлов окружила Гарри и могилу Блейза; ему показалось даже, что они мяукали не просто так, а сочувственно.

А здесь, с родителями, — словно прорвало.

— Тот, кто сейчас уже официально мой сын — это ведь уже не Вольдеморт. Он чувствует всё время, что я его люблю… связь-то между нами осталась, пусть и не такая тесная, как была. Он говорит, это как будто огромная тёплая рука поддерживает его над пропастью — правда, такие поэтичные слова я вытянул у него, когда он уже практически спал, так что если спросить его сейчас — он отречётся от каждой буквы. Это не Вольдеморт и не Том Риддл. Это Томас Гарри Поттер. Он захотел сменить второе имя на моё — он ведь мой старший сын. Обычно старшему достаётся вторым именем первое имя отца. Я не возражал — разве мне жалко пяти букв, если это может сделать его счастливым?

Гарри тихонько вздохнул.

— Хотя пяти букв, конечно, мало… Мама, папа, я чувствую себя таким беспомощным. Что я могу понимать в воспитании детей, если меня самого — и то никто никогда не воспитывал? А теперь у меня на руках двое одиннадцатилетних мальчишек и один двухмесячный младенец. И как обращаться с ними со всеми, я не имею ни малейшего понятия. Пользуюсь методом тыка… надеюсь, этот метод сработает. Ведь я очень, очень хочу исправить и свои, и чужие ошибки…

Все трое стояли поодаль — достаточно далеко, чтобы не слышать, что он говорит надгробию; Кевин с Блейзом на руках и рядом Том. Гарри взглянул на них — привычная нежность защемила где-то в груди. Из всех троих лишь Том глядел на Гарри, не отрываясь; и на миг Гарри померещились две красные искры. Он тряхнул головой, и наваждение рассеялось. Это всего лишь привычка — привычка думать о Томе Риддле, как о красноглазом маньяке.

Пора избавляться от старых привычек, потому что этот мальчик в тщательно подогнанной по размеру мантии — не красноглазый, не маньяк и даже не Риддл.

И никогда не будет никем из перечисленных.

Гарри ещё раз провёл рукой по надгробию и поднялся, отряхивая колени от кладбищенской земли.

— Совсем забыл! А ведь тоже хотел сказать… я лично добился, чтобы Драко Малфоя освободили от всех обвинений и отпустили без проволочек во Францию, к родственникам, — Гарри прищурился, глядя на солнце. — Я подумал, что Северус этого хотел бы… хотя с ним я об этом ещё не говорил. Не уверен, на самом деле, что он будет в восторге… До встречи, — попрощался он с могилами. — Я знаю, я идиот — я не так давно видел вас лично, и Блейза тоже видел… но здесь мне легче выговориться. Почему-то я уверен, что вы меня слышали. До встречи. Я ещё приду.

Он развернулся и зашагал к своим мальчишкам, не оглядываясь.

— Пойдёмте, — Гарри улыбнулся всем троим сразу; маленький Блейз Седрик исхитрился дотянуться-таки до волос своего юного дяди и накрепко зажать в обоих кулачках по нескольку прядей. — К нам на чай сегодня придут Северус, Сириус и Ремус, так что надо ещё купить сервиз на шесть персон.

— И всякого джема! — подхватил Кевин, борясь с цепкой хваткой племянника.

— И джема, — кивнул Гарри.

Ветер трепал волосы и выбившуюся из-за пояса джинсов футболку; солнце, стоявшее в зените, обливало плечи и голову ощутимыми волнами жара.

Война закончилась.

Началась жизнь.

Жизнь в зелёном цвете. Часть 8 (слэш)

Автор: MarInk

Беты: the real lady, Придира

Пэйринг: Гарри Поттер/Северус Снейп

Сириус Блэк/Ремус Люпин

Рейтинг: NC-17

Жанр: Romance/Drama/Angst/AU

Размер: Макси

Статус: Закончен

Саммари: Это не столько восьмая часть, сколько первая (и последняя) после седьмой. Длинное послесловие ко всему, что случилось на наших глазах, и предисловие к тому, что будет уже без нашего ведома=) Формально это история о том, как Гарри вернулся в Хогвартс, и как Том и Кевин учились на первом курсе, и как маленький Блейз Седрик плакал по ночам, и что изо всего этого в конце концов вышло — но на самом деле, конечно же, это рассказ о любви. И только о ней.

Предупреждение: скорее всего, всё нижеописанное вам не понравится. Но так оно и есть, и ни вы, ни я ничего тут изменить не можем.

От автора: В качестве стихотворения Джеймса Поттера использованы стихи Николая Заболоцкого.

Серия:

Жизнь в зелёном цвете. Часть 1.

Жизнь в зелёном цвете. Часть 2

Жизнь в зелёном цвете. Часть 3

Жизнь в зелёном цвете. Часть 4

Жизнь в зелёном цвете. Часть 5

Жизнь в зелёном цвете. Часть 6

Жизнь в зелёном цвете. Часть 7

>Жизнь в зелёном цвете. Часть 8

Статистика:

Просмотров: 23166+19

Комментариев: 38

Фанфик в избранном: 176 (список)

Опубликован: 24.01.2010

Изменен: 24.01.2010

Твитнуть

Форма жалобы на низкое качество фанфика

Пролог

Hey hey I saved the world today

Everybody's happy now

The bad things gone away

And everybody's happy now

The good thing's here to stay

Please let it stay

There's a million mouths to feed

And I've got everything I need

I'm breathing

And there's a hurting thing inside

But I've got everything to hide

I'm grieving

(Хей, хей, сегодня я спас мир,

Все счастливы,

Зло изгнано прочь,

И все счастливы,

Добро остаётся здесь,

Пожалуйста, пусть оно останется.

Есть миллионы тех, кто голодает,

А у меня есть всё, что мне нужно,

Я дышу,

Но что-то ноет внутри,

А я должен скрывать

Своё горе).

«Eurythmics», «I Saved The World Today».

Послеполуденное солнце вливалось в дом через открытое окно слишком щедро: слепило глаза, пускало солнечные зайчики от отполированных боков противней и кастрюль прямо в лицо Гарри. Он щурился, но не прекращал раскатывать тесто — в своё время руки его были так приучены к этой работе, что могли бы справиться и вовсе без помощи зрения.

— Гарри, а почему тут такие буквы… все какие-то ломаные? — подал голос Кевин.

— Ломаные? Покажи-ка, — Кевин с явной натугой приподнял толстенную книгу, развернув её страницами к старшему брату. — Ага, так и есть. В одиннадцатом веке под влиянием готического стиля в архитектуре развился новый шрифт, или, по-другому, пошиб — его стали называть готика или фрактура. Он завоевал всю Европу и господствовал там до пятнадцатого века, когда началась Эпоха Возрождения, и изобрели более округлый и удобочитаемый шрифт гуманистическая антиква…

— Значит, эта книга такая старая? — Кевин перелистнул страницу. — Ух ты…

— Нет, не обязательно старая — ближе к середине двадцатого века, когда шла война с Гриндельвальдом, готический шрифт снова стал популярен… А вообще говоря, — наставительно заметил Гарри, вырезая формочкой-ромбиком будущие печенья, — тебе ещё рано зачитываться «Сравнительным анализом ядов на органической и неорганической основе». Независимо от шрифта.

— Но мне же её профессор Снейп подарил! — Кевин непонимающе взглянул на Гарри. — Разве от неё будет какой-то вред?

— От неё самой по себе — не будет… ладно, читай, но, ради Мерлина, не пытайся ничего варить. Если станет очень интересно, лучше спроси у меня.

— Хорошо, — Кевин с опасной небрежностью покачнулся на задних ножках стула и принялся прилежно штудировать свой подарок.

— Том, не поможешь переложить печенья на противень?

В четыре руки Гарри и Том молча перекладывали аккуратные ромбики на смазанный маслом металл, и на душе у Гарри было нехорошо. В последние несколько недель Том стал как-то тише, чем с самого начала; говорил меньше, слушался без возражений, по вечерам сидел у себя в комнате и читал что-нибудь — как правило, что-нибудь безобидное, насколько было ведомо Гарри, наподобие учебника Гербологии за первый курс. Ничего из того, что Гарри знал о маленьком Томе, не вязалось с этим образом излишне примерного мальчика.

В конце концов, как бы сильно его теперь не любили, этот Том успел убить кролика кого-то из своих врагов по приюту, запугать ещё нескольких человек, заведя их в пещеру, и натворить ещё много чего. Он должен был воровать, с трудом поддаваться перевоспитанию и держаться независимо, потому что никогда не умел жить по-другому.

Вместо этого Том держался тише воды и ниже травы, доводя своего свежеиспечённого отца до нервного тика. Единственным, у кого получалось разговорить Тома, был Кевин — но он бы, наверное, и камни в фундаменте Хогвартса разговорил, приди ему в голову такая идея; Гарри же каждый день искал ключик к подозрительному затишью своего старшего сына и никак не мог найти. А время текло, пронизанное солнечными лучами, запахом жасминовых кустов в саду, следами от подушки на щеках, тёплыми каплями летнего дождя — текло неумолимо, сквозь пальцы, и Гарри два раза за последнюю неделю просыпался, подскакивая в кровати: ему снилось, что он теряет что-то важное. Ищет, ищет, обшаривает все углы, заглядывает под шкафы, обыскивает сад, лихорадочно, панически переворачивает вверх дном весь дом — и не может найти. А время всё идёт и идёт…

Блейз подал голос, и Гарри метнулся к стоявшей тут же коляске — что случилось?

Ничего особенного, слава Мерлину. Просто проголодался.

— Вот, — Том протянул Гарри бутылочку со смесью для Блейза.

— Спасибо, — Гарри принял бутылочку со смешанным чувством благодарности и досады — ну не должен нормальный ребёнок себя так вести! Уж на что Кевин души не чает в Блейзе Седрике, но не ухитряется вот так догадываться, что нужно.

— Печенье я сейчас поставлю в духовку, — сообщил Том почти хмуро.

Гарри, провожая Тома взглядом, ткнул бутылочкой не глядя и попал мимо рта Блейза. Последний остался этим обстоятельством недоволен и испустил такую трель, что Кевин вздрогнул и, потеряв равновесие, свалился на спину вместе со стулом.

— Жив? — осведомился Гарри, поспешно заткнув сыну рот едой.

— Кажется, да, — отозвался Кевин. — Ой, страницы помялись…

— Дай разглажу, — Том опустился на колени рядом с Кевином и провёл ладонью по смявшейся бумаге. Послышался тихий хруст; пергамент выпрямился и сделал вид, будто с ним никогда не происходило ничего особенного.

— Спасибо! — Кевин порывисто обхватил Тома обеими руками, позабыв о книге. — Здорово… а ты давно так умеешь?

— Недавно, — Том неловко пожал плечами — делать это в чьих-то тесных объятиях было неудобно. — Увидел, как папа делает так же, и решил, что я тоже могу…

Гарри кормил Блейза, не вмешиваясь в разговор. А что ещё, интересно знать, Том вот так ненавязчиво перенял? Конечно, дома Гарри Непростительными не кидался и уж тем более не тренировался в дуэлях, но… если, например, тем же приёмом для разглаживания страниц и белья воспользоваться на лице человека, результат будет печально предсказуем.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, Гарри не выдержал и поднял голову; Том смотрел на него так же, как сегодня на кладбище в Годриковой Лощине — жадно, жарко, не отрываясь, с недетской сосредоточенностью и требованием чего-то, чего Гарри понять не мог — быть может, потому что сам никогда не требовал ни у кого ничего подобного. Тёмно-карие, бархатные глаза зачаровывали, и Гарри вспомнилось, как два точно таких же смотрели из медальона-хоркрукса.

По-хорошему, об этом стоило бы забыть навсегда.

* * *

— Занятия возобновятся с этого же сентября, — Снейп держал тонкостенную белую чашку с чаем обеими ладонями, ещё ни разу не отпив из неё, держал бережно, как некую хрупкую драгоценность. — Я буду вести зелья, Минерва надеется справиться с Трансфигурацией и обязанностями директора вместе. В качестве преподавателя ЗОТС она планирует Люпина, но тот наотрез отказывается и причин не объясняет.

Гарри смешался; по его разумению, говорить о человеке в третьем лице, когда он присутствует, было невежливо. С другой стороны, профессор Зельеварения тоже отлично это знает и всё равно говорит — с некой своей целью. Гарри взглянул на Люпина, внимательно изучавшего разлом печенья.

— Ремус, почему ты не хочешь быть учителем?

Люпин пожал плечами.

— Ты считаешь, эта должность для меня? — он взглянул Гарри в глаза и тут же отвёл взгляд. — Ты так считаешь?

— Я считаю, нет никого, кто справился бы лучше, — убеждённо сказал Гарри. — Я действительно так думаю.

— Действительно? — эхом повторил Ремус.

— Действительно, — с нажимом сказал Гарри. Он знал, что оба они помнят третий курс Гарри так живо, словно это произошло совсем недавно — золото в глазах Ремуса, жёсткая парта под спиной Гарри, помутнение в голове, сладкое и неправильное до мозга костей; отрезвление, мучительное, как скипидар на коже, у одного, и оглушающее, прозрачное чувство новизны и собственной странной взрослости у другого. — Ты — отличный учитель.

— Я в этом совсем не уверен, — горько сказал Ремус. Остальные безмолвно переводили взгляд с одного на другого, пытаясь вникнуть в смысл этого словесного пинг-понга.

Мы не должны

— А я уверен. Не забывай, это ты научил меня бороться с моими страхами, — напомнил Гарри.

Но будем

Ремус замолчал и окунул печенье в розетку с джемом.

— Луни? — вопросительно окликнул Сириус.

— Хорошо, — буркнул Люпин и демонстративно откусил сразу полпеченья. Прожевал и продолжил:

— Но если что, Гарри, то я уйду немедленно.

— «Если что» что? — уточнил Снейп.

— Неважно, — хором сказали Гарри и Ремус. Пожалуй, только Блейз Седрик, безмятежно сопевший в своей колыбели, не понял, что на самом деле это очень даже важно.

— А если поточнее? — Сириус нахмурился.

— Хочешь ещё чаю? — предложил Гарри невинно.

Сириус побуравил крёстника пытливым взглядом и сдался:

— Давай.

— Значит, эта проблема решена, — медленно проговорил Снейп. — Отлично.

— А есть ещё какая-то? — Гарри подложил всем джема в розетки.

— Да, есть, — Снейп поставил чашку на блюдце, так и не выпив ни глотка. — С начала августа мы начнём рассылать письма со списками учебников. У тебя в доме целых два будущих первокурсника — да-да, Кевин, из-за войны все останутся на второй год, кроме седьмого курса — стало быть, Гарри, тебя эта проблема тоже касается.

Всё не сговариваясь обратили внимание на Тома; тот сгорбился на своём стуле, зажав руки между коленями, и упорно смотрел на блюдце перед собой.

— Пусть только кто-нибудь попробует хоть взглянуть на Тома косо! — вскинулся Кевин. — У меня в прошлом году получались отличные Ступефаи…

— Ступефаи — это не выход, — Гарри мысленно поблагодарил Северуса за то, что он взял эти слова на себя. — Нужно не отделяться от людей, а вливаться в их общество.

«Кто бы говорил-то», — Гарри сдержал смешок, который прозвучал бы сейчас очень непедагогично.

— И что Вы предлагаете? — почти обиженно спросил Кевин.

Снейп зачерпнул джем ложкой и позволил сладкой массе не спеша упасть обратно.

— Гарри.

Гарри промолчал.

— Гарри? — озадаченно спросил Сириус.

— Под его личной защитой Том сумеет подружиться с остальными, — развил свою — довольно-таки, на взгляд Гарри, спорную — мысль Снейп.

— Я планировал стать целителем, — Гарри тщательно помешал ложечкой чай, куда забыл добавить сахар. Не будет ли Тому только хуже из-за покровительства знаменитого отца? С другой стороны, он ведь не обычный первокурсник…

— Тебя всё равно не возьмут на курсы без результатов ТРИТОНов.

— Кому как не тебе знать, что я могу их сдать хоть сейчас, — ложка периодически задевала дно и стенки чашки и недовольно, надсадно звенела. — Кроме того, кем мне быть в Хогвартсе? Мишенью для дротиков в каморке Филча?

Ремус, Сириус и Кевин синхронно прыснули в чашки.

— Мадам Помфри утверждает, что ей требуется помощник. Дескать, ей хочется спихнуть на кого-нибудь лечение разбитых коленок и расстройств желудка от избытка сладостей.

Ложка выжидательно замерла.

— С такой практикой тебя возьмут потом на курсы и без ТРИТОНов, достаточно будет результатов СОВ и рекомендации Поппи. Я узнавал.

Оставленная в покое ложка подребезжала о край чашки и затихла; Гарри потянулся к блюду с печеньем и взял себе одно.

— Ну раз так, то решено, — сказал он.

— Я… — Том неожиданно дотронулся до предплечья Гарри. — Папа, я и сам могу о себе позаботиться. Правда.

Гарри накрыл ладонью робкие, липкие от джема пальцы и ободряюще сжал.

— Можешь, но не должен.

— А ты не должен ради меня нарушать свои планы…

— Чепуха, — разулыбался Гарри. — Ты — мой сын. Знаешь, что это значит?

— Что?

— Это значит, что защищать тебя и быть с тобой для меня в сто раз лучше, чем заниматься чем угодно ещё.

Там, где кожа Гарри вплотную касалась кожи Тома, проскакивали крохотные золотистые искорки, заметные любому внимательному наблюдателю; тёплые и слегка щекотные, они удивляли Гарри, но не настораживали.