Доклад: Глава 14. 117 страница
Нет, нет, по порядку.
Надо успокоиться. Обязательно.
Я дождался, пока взойдёт луна, и выскользнул из Хогвартса, невидимый. Подошёл к Дракучей Иве, пролевитировал какую-то палку к стволу, долбанул ею в выступ на стволе — не такой уж и приметный, кстати говоря, его почти совсем закрыло травой. Весна всё-таки.
Ход был длинный и тёмный; и приходилось постоянно пригибать голову. И ещё тут воняло каким-то животным, так сильно, что, казалось, даже не одним. Как будто тут регулярно бегает туда-сюда стая землероек.
При чём здесь землеройки?..
Ладно, неважно.
Когда я вылез из хода, в хижине было пусто. Я был в давным-давно заброшенной комнате. И, похоже, последний, кто был здесь до меня, был просто в ярости: вся мебель раздолбана чуть ли не в щепки, а на стенах и полу следы когтей. Звериных когтей.
На втором этаже скрипнул пол. Вроде звук как звук, и я ждал, что буду в хижине не один — иначе на хрена бы мне сюда тащиться, один я могу и в подземельях побыть. Но отчего-то меня мороз продрал по коже.
— Поттер? — зову.
Тихо. Только снова скрип, куда более решительный.
— Эй, Поттер, Блэк, мать вашу, хоть кто-нибудь здесь есть, или это очередная идиотская шуточка?
Нет ответа. Только уже непрекращающийся скрип над головой. Как будто кто-то идёт по комнате… кто-то, куда более тяжёлый, чем Поттер или Блэк. Они что, Хагрида сюда привели? Тогда почему тот молчит?
Теперь скрипит уже лестница; скрипит быстро, почти неслышно, моё рваное дыхание почти заглушает этот звук. Я сжимаю вспотевшие пальцы на палочке и смотрю на закрытую дверь.
Закрытую, но не запертую. Это становится понятно, когда она с лёгкостью и новым приступом скрипа отворяется, и в комнату входит зверь.
Жёлтые глаза, волчье тело. Почти волчье.
На самом деле это оборотень.
Я стою, как идиот, и смотрю в яростные жёлтые глаза; оборотень тихо, угрожающе рыкает — просверкивают белоснежные клыки — и бросается на меня так стремительно, что я почти не успеваю различить его движение в воздухе — только размазанный серый промельк, прорезанный застывшими на сетчатке глаз сверкающими жёлтыми полосками.
Но Поттер быстрее оборотня. Одновременно с рыком я слышу, как кто-то бежит; в тот самый момент, когда мантия на мне начала с треском рваться, соприкоснувшись с когтями, звучит дикий вопль:
— Stupefy!
Оборотня вышвыривает в дверь и впечатывает в стенку коридора.
— Бежим отсюда! — Поттер хватает меня за руку и волоком тащит в лаз. — Бежим, быстрее!!
— Ты что, хотел меня убить?! — я с усилием выдёргиваю руку. — Тебе мало было трахнуть меня и бросить, ты решил скормить меня своему ручному оборотню!!
— Ремус не мой ручной оборотень! — орёт Поттер, и я застываю. Люпин — это вот эта тварь, чуть не поужинавшая мною?
Люпин — оборотень?
— Некогда спорить, бежим!
— А по-моему, самое время поспорить немного! — ору я в ответ из чистого упрямства. Сожрёт меня сегодня кто-нибудь или нет — мне уже безразлично.
Меня другое интересует.
— Ты что, Поттер, совсем рехнулся? Или оборотень у тебя слишком оголодал, что ты решил ему меня скормить?
— Я никого никому не хотел скармливать! — возмущается Поттер. — Это всё Сириус, кретин…
— А ты, значит, ни при чём?!
— Я тут только при том, что рванул спасать тебя, дурака! Бежим отсюда, пока он не очухался от удара!!
— А он уже очухался, — я снова слышу шаги оборотня.
Наверно, я ещё долго буду их слышать. Всю мою чёртову оставшуюся жизнь.
— Petrificus Totalus!
— Поттер, что у тебя по ЗОТС?
— Ты это к чему?
— Ты разве не слышал, что оборотням Петрификус — как подушкой по морде? Раздражённо рыкнул и дальше пошёл…
— ТОГДА БЕЖИМ, хорош **@*@**!!
И мы побежали. Трудно не побежать, когда в жёлтых, пронизанных алыми кровяными жилками глазах читаешь клятвенное обещание разделать тебя по всем правилам мясницкого искусства.
Мы неслись, как будто нас уже кто-то укусил; я думал, у меня оторвутся волосы на такой скорости, или я просто споткнусь о какой-нибудь корень, сломаю шею и уже не почувствую зубов оборотня.
Ненавижу сочетание жёлтого и красного.
Мы кубарем выкатились из-под Ивы, чувствуя, как оборотень буквально наступает на пятки. Я всё-таки споткнулся и упал, предоставив Поттеру разобраться с догнавшим нас оборотнем самому; Поттер пальнул ещё одним Ступефаем и закрыл лаз. Ива гневно забила ветками, не доставая до меня какого-то полудюйма. Если постарается, то и эти полдюйма преодолеет. Я лежу, не двигаясь.
Поттер негодующе вскрикивает — почти одновременно с хлёстким ударом. Я рывком сажусь, готовый узреть Поттера без одного глаза, без ноги или ещё как-нибудь изувеченного; но Поттер со вздохом облегчения падает на траву рядом со мной, и на предплечье у него багровеет след ветки Дракучей Ивы.
Дёшево отделался.
— Северус… — говорит он наконец, глядя в небо — беззвёздное, зато лунное. Очень лунное.
— Я тебе не Северус, — обрываю я. — Эванс свою зови по имени. И Блэка за компанию.
— Сев, послушай…
— Послушать? Очередную бессмысленную байку, во время которой ты будешь пользоваться своим проклятым обаянием?!
— Не преувеличивай силу обаяния, — выплёвывает он. — Оно на Лили почти шесть лет не действовало. Ты сам по себе в меня влю… стал со мной спать.
— Как мило! Ты ещё скажи, что подлый слизеринец совратил тебя, несчастного гриффиндорца, белого и пушистого, мать твою! — я вскакиваю с травы — лихорадочная, нервная энергия не даёт усидеть на месте.
Поттер тоже встаёт — точнее, негодующе вспрыгивает на ноги.
— Никто никого не совращал!
— Естественно, нет! Ты просто трахал меня, когда хотел, а как Эванс согласилась тебе дать — бросил!!
— Прекрати говорить о Лили в таком тоне!!
— Твоя драгоценная Лили — такая же дура и стерва, как все остальные, — выплёвываю я. Неважно, правду я говорю или нет. — Всё, что в ней есть особенного, так это то, что она тебя шесть лет за нос водит!
Поттер размахивается — плавно, быстро, почти так же плавно, как прыгает оборотень — и влепляет мне пощёчину.
У него горячая кожа; у него сильные руки. В ушах у меня слегка звенит; щека горит нестерпимо, хоть котлеты жарь.
— Извини, — говорит он почти испуганно. — Я не хотел… просто… просто ты не прав.
— Понимаешь, — продолжает Поттер торопливо, пока я не перебил, — нам было… э-э… хорошо вместе… но Лили… она видит теперь, что я не тот обормот, каким ей казался… и я хочу стать аврором, а не ловцом… и… и… я правда хочу детей. Парни — они не рожают. А я хочу сына. От Лили.
Он замолкает, выдохшись. Теперь моя очередь говорить.
— Тебя самого не тошнит, Поттер, от твоей правильности? — спрашиваю. — Аврор, жена, дети… чтоб тебе треснуть от этой идиллической картинки. Знаешь что?
— Что, Северус? — покорно спрашивает он.
— Не смей называть меня по имени!.. Так вот, Поттер: я тебя ненавижу. Можешь катиться колбаской к кому хочешь.
Я поднимаю палочку и легонько стукаю себя кончиком по макушке — невербальное заклятие прозрачности. Для Поттера меня больше нет — ни в каком смысле.
Я ненавижу его, ненавижу!!! Кто бы это ни придумал, всю эту **@** с оборотнем… он променял меня на Эванс и правильную, приличную, обычную жизнь. Дети, аврорство. Ненавижу.
НЕНАВИЖУ!!!!!!!!!!
Он ударил меня. Он отказался от меня.
Он посмел спасти меня!
Он кинулся, ломая ноги, в Визжащую хижину, как только узнал каким-то образом, где я. Зачем, если собирался сказать мне, что я ему не нужен?
Боги, как же я его ненавижу, это нельзя выразить на бумаге…
Я ненавижу его, наверно, даже сильнее, чем люблю».
Глава 23.
— Это было самое дурацкое ограбление в моей жизни!
Ольга Громыко, «Цветок камалейника».
Лестницы в Гринготтсе оказались длинные и крутые — Гарри запыхался, взбираясь на этаж, где был отдел завещаний. Должно быть, гоблины просто в отличной форме, если регулярно вот так вот упражняются. Хотя с них станется встроить лифт для служебного пользования.
Перед дверью Билла Гарри остановился в раздумьях. Что, если у него сейчас посетитель? Если кто-то вломится, это будет выглядеть по меньшей мере странно… но ждать нельзя, лосьон действует только полчаса. Не дай Мерлин, кто-нибудь наткнётся в коридоре на государственного преступника — такой хай поднимется…
Гарри вытянул из кармана извещение и начертил на нём кончиком палочки: «Я пришёл. Если ты не занят, прими меня немедленно. Г.П.»; сложил пергамент самолётиком и дунул на него, пуская в полёт — вниз, в щель под дверью, а оттуда прямо в руки Биллу. Запоздало сообразил, что не мешало бы приписать «пожалуйста» или ещё что-нибудь в этом роде. Ну да Билл не обидится.
Дверь распахнулась почти сразу же — резко, как будто по ней вдарили изнутри тараном. Гарри успокаивающе поднял руку.
— Привет, Билл. Всё в порядке. Я пришёл уладить пару дел…
— Заходи, — Билл за руку втянул Гарри в кабинет. — Не торчи в коридоре. Это… точно ты?
— Я, я. Помнишь, перед четвёртым курсом ты рассказал мне о Турнире? Ты тогда ещё передразнил Перси с его любовью к министерским секретам… — вряд ли кто-нибудь ещё мог знать об этом. Правда, Чарли догадался, что брат проболтался о Турнире; но подробности принадлежали только Гарри и Биллу.
Билл заметно расслабился.
— Помню. Как ты?
— Нормально. Жить буду, только недолго, больно и страшно, — Гарри невесть с чего вспомнился первый курс и разговоры с Кровавым бароном. Давно, кстати, они не общались…
Может, потому что ему больше не нужен наставник?
— Шутка. Слушай, — Гарри сел в кресло для посетителей, — давай уладим… то, о чём говорит извещение, сразу. Просто ткни мне пальцем, где расписаться, чтобы Вольдеморт мог утереться. У меня есть к тебе ещё одно дело, и мне… нельзя перед ним раскисать.
Билл молча вынул из ящика стола несколько бумаг — видимо, приготовил всё заранее, как будто знал, о чём попросит Гарри.
— Распишись здесь, здесь и здесь. И на вторых экземплярах. И возьми ключи, от сейфа и от магазина. Они должны храниться у тебя.
Гарри бросил ключи в карман так торопливо, словно они жгли ему руки, и расписался, где сказали. Глаза ощутимо жгло изнутри надвигающимися слезами, но Гарри старался не обращать на это внимания.
— Всё?
— Да.
— Отлично, — Гарри откинулся в кресле и пару раз глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. — Теперь о другом деле.
— Каком деле?
Гарри снял очки и потёр переносицу, чувствуя, как меняется лицо под пальцами — полчаса прошли.
— Мне нужно пробраться в сейф Лестрейнджей.
Глаза у Билла стали почти идеально круглыми, как большие пуговицы.
— Зачем?
— Я не собираюсь красть у них деньги, — фыркнул Гарри. — Там должна храниться одна вещь, без которой нам не победить. Я почти уверен, что она именно там.
— Тебе так непривычно, когда очки квадратные… — Гарри нахмурился, и Билл поспешно вернулся к обсуждаемой теме. — Что за вещь? Тебе обязательно грабить хранилище?
— Это очень, очень важная вещь. Даже если окажется, что её нет в хранилище, это стоит риска. У тебя ведь есть доступ к сейфам?
— Дело не в этом. Доступ есть, но если в сейф войдёт кто-нибудь без ключа, его ждёт очень неприятный сюрприз. На все вещи наложены заклятия Germino и Flagrante; нововведение Сам-Знаешь-Чьего режима. Если до вещи дотронется не её хозяин и не гоблин — пусть даже носком ботинка дотронется, всё равно — вещь размножится в двадцать раз и станет раскалённой. Нас погребёт под горячим золотом.
— Я же сказал, что не собираюсь красть у них деньги. Вопреки «Пророку», оппозиция не голодает и не дичает, — Гарри хмыкнул. — Мне нужна только одна вещь.
— И как ты собираешься даже не дотронуться до всего остального?
— Как-нибудь, — Гарри прислушался к шагам за дверью. Нет, кажется, идут не сюда. — Тебе даже не обязательно входить туда. Открой мне дверь и возвращайся в кабинет.
— Я тебя не брошу, — серьёзно сказал Билл.
«Все бросают», — едва не вырвалось у Гарри. Сейчас было совсем не время разговаривать на философские темы.
— У меня есть доступ ко всем сейфам, — Билл положил ладонь на стену за своей спиной; стена беззвучно растаяла, открывая с полсотни полок с ключами. — Все люди умирают… правда, пока хозяева сейфа живы, защита от воров будет на меня действовать. Вот ключ Лестрейнджей, — Билл перебросил Гарри крохотный золотой ключ и вернул стену на место — точно так же, прикосновением
— Ты потеряешь работу, если тебя застанут, — указал Гарри. — Не могу обещать, что сумею вернуть ключ, но если что, ты всегда сумеешь отговориться…
— Не сумею. Гринготтс не держит у себя тех, на ком есть хоть тень подозрения. Репутация должна быть кристальной.
Билл помолчал и добавил:
— На Гринготтсе свет клином не сошёлся. Знаешь, Чарли давно меня звал к себе в Румынию, у них в заповеднике вечная чехарда с бухгалтерами. Некому порядок в финансах навести…
Гарри закусил губу. Кто знает, доживёт ли Чарли до конца войны, чтобы повторить своё щедрое предложение…
— Гарри?
— А?
— Идём. Ты и так рискуешь всё время, пока здесь сидишь. Информация о том, что ты принял наследство, должна уйти в общий архив через два часа…
— Идём, — Гарри наскоро втёр в лицо остатки лосьона.
Чтобы попасть к сейфам, Гарри и Биллу пришлось спуститься в общий зал — прямого пути из кабинета не было — «чем труднее доступ, тем выше безопасность», высказался об этом Билл.
Обшарпанный каменный проход освещали факелы; в их неверном, трепещущем свете тени «грабителей» четверились, плясали — Гарри то и дело мерещилось, что он снова в бреду и видит то, чего нет. Билл свистнул, подзывая тележку из темноты, и пожаловался:
— Самое сложное — найти общий язык с этими повозками. Если ты не гоблин, ты должен упражняться в свисте битых две-три недели, прежде чем они соизволят подкатиться.
— А если в эти две-три недели тебе надо будет ею воспользоваться?
— То гоблины немало повеселятся, глядя, как сотрудник-человек корячится, — Билл ненавязчиво придержал Гарри за локоть, помогая влезть в тележку. — Честно сказать, мы для них — второй сорт. Это чувствуется.
— Зато сегодня ты утрёшь им нос, — неловко пошутил Гарри.
Тележка тронулась с жутким лязгом; даже если бы Билл и ответил, Гарри не услышал бы. Скорость всё увеличивалась; низко свешивающиеся по бокам коридора сталактиты рябили перед глазами, рубашка билась на ветру, в рот набивался воздух — спёртый, сырой, неприятный.
— Дай сюда ключ, — попросил Билл. Минуту возился, а потом дверь исчезла, открывая сумрачную пещеровидную расщелину.
Оттуда веяло холодом; разбросанные деньги, драгоценности, шкуры неизвестных Гарри животных, даже череп в короне — всё излучало собственный холод. Гарри ступал в этот сейф брезгливо, как ступил бы в сточную канаву; дышать здешним воздухом не хотелось.
— Как она хоть выглядит, эта вещь?
— Это чаша. Небольшая, с двумя ручками. На боку выгравирован барсук Хельги Хаффлпафф.
Билл присвистнул.
— С чего бы вещи Хаффлпафф храниться у Лестрейнджей?
— Если чаша здесь, то Лестрейнджи не сами это решали, — Гарри осторожно сделал шаг, выискивая свободное местечко между рубиновым ожерельем и кучей галлеонов. «Хорошо, что я так и не вырос толком — будь размер ноги побольше, уже бы пиндык пришёл». — Ты смотри слева, я справа.
— Ага… только осторожно. Если Germino или Flagrante сработают, поднимется тревога на весь банк.
— Открытым остаётся вопрос, как, в таком случае, забрать отсюда чашу. Есть идеи?
— Если у тебя есть при себе мешок или что-нибудь в этом роде, можно поддеть, например, палочкой, и пихнуть сразу туда… палочка ведь не часть тебя. Только потом всё равно не касайся.
— Ничего, я не планирую пить оттуда, — Гарри начинал всерьёз подумывать о том, чтобы скинуть кроссовки и пойти босиком, на цыпочках — чтобы занимать меньше места на полу. Чем дальше, тем больше высилось всякого драгоценного барахла; досадно, что Accio не сработает… — Lumos.
Чужая палочка работала не так охотно, как своя; ощущение было такое, словно влез в чужие разношенные ботинки и пытаешься танцевать балет.
— Если поднимется тревога, Сам-Знаешь-Кто узнает о том, что ты позаимствовал эту вещь, — утвердительно сказал Билл.
— Поэтому-то я и стараюсь ничего не задеть, — рассеянно ответствовал Гарри, ведя лучом Люмоса по россыпям золота у стен. Хотелось бы верить, что Беллатрикс в приступе преданности не додумалась зарыть чашу куда-нибудь в угол. Хотя вряд ли ей пришло бы в голову, что кто-нибудь посторонний сюда заявится и будет вот так бесцеременно искать тёмнолордовские цацки. — Идеально будет, если он вообще никогда об этом не узнает.
— Совесть гложет за воровство? — не удержался Билл от шпильки.
— Не нервничай так, — посоветовал Гарри. — Я понимаю, шариться по сейфам клиентов в отсутствие последних — это для тебя ново, но ничего страшного пока не происходит, зачем психовать?
— А для тебя, выходит, не ново, если ты так спокоен?
— Ну, для меня тоже ново. Просто это не… приключение, что ли. Тебе это будоражит нервы, так или иначе, а мне почти скучно.
— Не приключение? Оригинальная трактовка… и что же это для тебя?
— Работа, — Гарри прищурился, вглядываясь в далёкий кубок на вершине кучи галлеонов — тот или не тот? Будь проклято плохое зрение…
— Работа? И с каких же пор ты заделался домушником на полставки?
— Нет, не та работа, — со смешком поправил Гарри. — Я же Избранный. Пророчество, судьба и прочая чушь в этом духе. В этом году до меня дошло, что Избранный — это и правда работа. Муторная, не особо благодарная и абсолютно неоплачиваемая, но, увы, с неё не уволишься.
Билл замолчал минут на десять; Гарри за это время умудрился едва не упасть боком в золото, удержаться кое-как на ногах и с сожалением убедиться, что кубок не тот. «А ещё хочется верить, что Вольдеморт не додумался его замаскировать. Очень хочется. Иначе я буду искать идиотскую чашку ещё пару сотен лет».
— Ты… какой-то не такой.
— Не какой?
— Не такой, как раньше. Ты стал взрослее.
— Как правило, жизнь развивается в двух направлениях — или мы умираем, или мы взрослеем. Я ещё жив, так что… — Гарри двинул палочкой, добавляя силы в Люмос.
— Я знаю многих таких, которые до сих пор не повзрослели, хотя им далеко не семнадцать.
— Я рад за этих людей, — искренне сказал Гарри, вставая на цыпочки — уж не ручка ли чаши вон там, наверху?.. — И даже немного им завидую.
— Немного? После… всего?
— Немного, — подтвердил Гарри, щурясь. — На «много» я не имею права.
— Ты сам себя его лишил?
— А то кто же? Я установил у себя в голове жёсткий тоталитарный режим и командую собой безоговорочно.
— Знаешь, твоя манера говорить мне кого-то напоминает…
— Кого?
— Сейчас не вспомню, но точно напоминает.
— Потом скажешь, значит… Вот она.
Это была действительно она — чаша Хаффлпафф; небольшая, сверкающая — точно такая, как в воспоминаниях. Изящная — даже жалко будет уничтожать.
— И как ты её оттуда достанешь? — чаша высилась над Гарри примерно на полтора метра.
— Подцеплю палочкой, я же говорил.
— У тебя с собой палочка такой длины?
— Нет. У меня самая обычная палочка… ты пролевитируешь меня поближе к чаше.
— Хорошо, — не стал спорить Билл. — А если бы я не пошёл с тобой, кто бы тебя левитировал?
Гарри оказался в тупике. Признавать себя непредусмотрительным идиотом — что правдой не было — не хотелось; признавать себя интриганом-слизеринцем, просчитавшим, что Билл не отпустит его «на дело» одного — и это правде более чем соответствовало — было чревато ссорой в неподходящий момент.
— Хотя нет, не отвечай. По-моему, я не хочу этого знать, — решил Билл неожиданно. — У тебя есть куда положить потом эту твою чашу?
— Секунду, — Гарри, совершенно не подумавший о том, в чём он собирается тащить добычу в Хогвартс, скинул рубашку и ткнул в неё палочкой — одно из простейших невербальных заклинаний. МакГонагалл в прошлом году гоняла шестикурсников так, что даже Кребб и Гойл сумели бы это сделать. — Вот и мешок.
— Тогда Mobilicorpus.
Гарри взмыл в воздух; непривычно было, что полётом управляет не он сам — в последний раз он так чувствовал себя пять лет назад, когда они с Джинни левитировали друг друга вверх по ходу из Тайной комнаты.
— Ты тоже взрослеешь, насколько я могу судить.
— Радостная новость в сложившихся обстоятельствах…
Гарри потянулся вперёд; Мобиликорпус поддерживал тело, не делая воздух менее податливым, и Гарри всё время опасался двинуться слишком сильно и клюнуть носом в золото — с тем, чтобы потом этот самый нос потом долго лечить от ожогов. Flagrante — не шутка; хорошо ещё, если нос вообще на лице останется.
Осторожно, очень осторожно… плавно, слитно — вспомнить драконьи инстинкты… кончиком палочки подцепить ручку чаши… пальцы сжались на палочке до белизны — не перестараться, не сломать хрупкое дерево… не поднять палочку слишком сильно — золото соскользнёт, коснётся пальцев — и не опускать низко — упадёт обратно, скатится, затеряется, слепя глаза золотыми отблесками…
Гарри встряхнул свой импровизированный мешок — край отвис, открывая горловину. Аккуратно, старательно… чаша упала внутрь, послав в левый глаз Гарри прощальный блик. Не размножилась, не нагрелась.
Вышло.
— Теперь пролевитируй меня к самому входу, — велел Гарри. — Я тебя туда тоже пролевитирую — не хватало сейчас наступить на какой-нибудь галлеон.
Билл молча подчинился. Гарри выдернул его тем же Мобиликорпусом и подождал, пока Билл закроет сейф. Руки у самого старшего сына семьи Уизли дрожали.
— Слизеринское ограбление, — заметил он. — Всё шито-крыто.
— Не такое уж и слизеринское — ты ведь учился в Гриффиндоре.
— Здесь я играл вспомогательную роль.
Гарри не ответил.
— Я наложу на себя заклятие прозрачности и уйду, — сказал он, когда они залезали обратно в тележку.
— Мне всё равно придётся уйти с тобой — подожди меня, — попросил Билл рассеянно. — Когда в Министерстве узнают, какой сотрудник позволил тебе принять наследство вместо того, чтобы отправить тебя на свидание с МакНейром, за мной всё равно придут. Так что лучше я напишу заявление об уходе прямо сейчас и уйду с тобой, не возражаешь?
— Нет, конечно.
В словах «уйду с тобой» не было никакого смысла, кроме прямого, и они оба это знали. Несколько месяцев назад второй смысл ещё мог бы просвечивать — но не теперь.
Они оба успели повзрослеть.
* * *
В Хогвартсе Биллу обрадовались и удивились. Гарри пришлось помямлить, придумывая удобоваримое объяснение для соратников, которые наивно полагали, что их командир занят обычными делами/читает книжки/варит зелья; как бы вся оппозиция ему не верила, вряд ли он убедил бы их, что Билл самопроизвольно выпрыгнул из котла с полуготовым Костеростом.
В конце концов он скинул обязанность сочинять подробности на Билла и, запихнув чашу под кровать и накинув свитер, собрался в самом деле сходить в лабораторию Снейпа; но мадам Помфри, не поленившаяся спуститься в подземелья, безжалостно порушила все его планы.
— Гарри, если ты сейчас не очень занят…
— Не очень. А что?
— Тогда пойдём, я прочту тебе начала акушерства.
— Но Джинни же ещё нескоро рожать!
— Ты хочешь, чтобы я излагала тебе теорию в перерывах между схватками?
Аргумент был убийственным, и Гарри сдался.
— Между прочим, я ещё не решил, буду ли колдомедиком, — вяло огрызнулся он, следуя за медсестрой в больничное крыло.
— Не решил, так не решил, знания всё равно пригодятся, — невозмутимо отозвалась мадам Помфри.
— Кроме того, — добавила она, открывая дверь лазарета, — мне что-то не верится, что после войны ты пойдёшь в аврорат или в квиддич. Скорее уж в колдомедицину или в науку. Не соскучилась, Джинни?
— Нет, — Джинни оторвалась от какой-то книги. — Привет, Гарри.
Гарри давно не разговаривал с Джинни; с тех пор, как она из-за беременности выпала из его каждодневного круга общения, общими у них стали только трапезы в Большом зале. Поэтому он только сейчас заметил круги под её глазами, усталую складку у губ, зализанные в тугой хвост волосы, прежде рассыпавшиеся по плечам. Сначала это — и только потом тридцатисеминедельный живот.
Как возможный будущий колдомедик, Гарри был заинтригован. Как рядовой представитель мужского пола — благоговейно шокирован. Живот казался больше самой Джинни — тоненькой, ссутулившейся, выглядевшей не старше, чем на четырнадцать; в этом неправдоподобно огромном животе росла новая жизнь. Из такого же живота когда-то он сам появился на свет.
А ведь три недели остались — живот ещё вырастет…
Гарри нервно сглотнул и понял, почему мадам Помфри, наверняка много лет не имевшая дела с родами, припрягла его в помощники. Ей тоже было страшно — за маленькую Джинни, за её неестественно большой живот; страшно от собственной неопытности и невозможности связаться с Сейнт-Мунго.
— Привет, Джинни. Как ты себя чувствуешь?
Мадам Помфри одобрительно покосилась на Гарри — очевидно, настоящие колдомедики тоже с порога интересуются самочувствием пациентов.
— Не хуже, чем полчаса назад, — Джинни улыбнулась одними губами. — Он пинается, но несильно.
— Это именно он?
— Да, мы выяснили, что это мальчик, — с некоторой гордостью объявила мадам Помфри. — Есть способы диагностики… Джинни, ты тоже будешь слушать вместе с Гарри.
— Слушать что?
— Я буду читать ему курс начального акушерства. Гарри будет помогать мне, когда у тебя начнутся роды.
Если мадам Помфри думала, что эта новость обрадует Джинни, то явно просчиталась.
— Ох… — будущая мать побагровела, как свёкла. — Может, не надо?