Доклад: Глава 14. 114 страница

Не прошло и пяти минут, как дверь распахнулась, грохнув о стену с такой силой, что должна была остаться вмятина — так вечно случается с дверями, которые очень легко открываются — и в комнату вихрем влетел Кевин. В общей палате маячил задрапированный в обычную чёрную мантию силуэт Снейпа, отставшего от резвого первокурсника.

— Гарри! А я тебя везде ищу, — Кевин плюхнулся на кровать в ногах старшего брата. — Слушай, это не может быть той штукой, которая тебе нужна? Ну, эта, на «х» — забыл это дурацкое слово…

— «Х»? Хоркрукс, что ли?

— Ага! — Кевин вытряхнул из свёртка ткани, который держал в руках, что-то круглое, колко засверкавшее в лучах весеннего солнца. — Я долго ходил в Выручай-комнату и думал об этом… ты говорил, Вольдеморт их очень тщательно прячет, эти штуки, и я подумал, где можно спрятать что-нибудь лучше, чем в Выручай-комнате — если хорошо её попросить, конечно. Я ходил туда день за днём и всё просил её; и она мне открыла своё… не знаю, как назвать — место для ухоронок?.. там до Мерлиновых шлёпанцев всякой ерунды, просто горы и горы мусора, который кто-то когда-то прятал, уж не знаю, зачем. А дальше просто. Я ходил туда и смотрел на всё подряд — искал вещи, у которых внутри был бы кусочек льда. Если там внутри часть Вольдемортовой души, то она должна быть такая же, как он сам, правильно? Это просто надо было увидеть, я себе чуть все глаза не проглядел… Гарри, это оно? Не молчи!

— А ты дал мне хоть слово вставить? — машинально откликнулся Гарри, вертя в руках нечто, похожее на диадему; в украшениях он разбирался слабо и не мог ручаться, что это называется именно так.

По внутреннему краю диадемы бежали изогнутые буквы, которые он принял сначала за руническое письмо, такие они были угловатые; но это были ничем по сути не примечательные английские буквы, сложившиеся в известные даже самому бестолковому первоклашке слова: «Ровена Рэйвенкло».

— Держу пари, ещё ни один студент до тебя не докапывался так до Выручай-комнаты. Она тебе и письма отправляет, и хоркруксы в личное пользование…

При других обстоятельствах Кевин мог бы надуться, не услышав даже «спасибо», но сейчас он был рад и такому проявлению чувства юмора — все дни со смерти близнецов из Гарри невозможно было вытянуть лишнего слова, не то что шутку.

— Так это оно? — Гарри не мог сказать определённо, сияли глаза Кевина сами по себе или отражали заливавший палату свет. — Здорово! Я тогда сбегаю за мечом, и избавимся от него… жалко ломать такую красоту, но надо…

Кевин вскочил было с кровати, но Гарри успел перехватить его за запястье.

— Э, нет, братик. Никаких мечей. Я не позволю тебе больше так рисковать.

— Всё же обошлось! Я смогу, правда… я ему больше не поверю…

— Я знаю, что сможешь. Не надо доказательств. Я просто не хочу, чтобы ты рисковал жизнью и рассудком…

Кевин всё ещё выглядел обиженным, и Гарри притянул его поближе, стараясь не шипеть от боли, когда брат случайно задевал незажившие ожоги под рубашкой.

— Я верю, что ты можешь. Тебе не надо никому ничего доказывать, понимаешь? — Гарри аккуратно заправил непослушную каштановую прядь за маленькое ухо. — Я твоя семья, чёрт побери, и пусть я далеко не лучший вариант, но… нет нужды завоёвывать моё доверие и одобрение. Они у тебя уже есть, сколько хочешь.

— А кто такой чёрт? — последовал ответ после паузы.

— Горе ты моё чистокровное… закончится война — прослежу, чтоб ты ходил на маггловедение.

Кевин захихикал Гарри в ключицу.

— Что касается хоркрукса — то вполне можно найти другой способ от него избавиться.

— Какой, например? — Снейп, наговорившись с мадам Помфри досыта, вошёл наконец в комнату, держа в руке кубок, от которого пахло чем-то вроде подогретых помоев. — Выпейте это, кстати.

— Вы с мадам Помфри хотите меня отравить, — Гарри с подозрением заглянул в кубок.

— Неуместная шутка, Поттер, — сухо ответил Снейп, садясь на стул. — Если бы не поддержка Вашего… кхм… Внутреннего круга — уж позвольте назвать это так, меня бы уже казнили, так что если Вы даже в шутку засомневаетесь в моей лояльности, это может дорого мне обойтись. Аластор Грюм, например, который день штурмует больничное крыло, желая поговорить с Вами об излишней мягкотелости по отношению ко всем слизеринцам, но мадам Помфри каждый раз удаётся выпроводить его.

— Не надо называть «Эй-Пи» Внутренним кругом, — Гарри снял очки и потёр переносицу, собираясь с мыслями. — У меня с этим словом, знаете ли, после четвёртого курса связаны исключительно неприятные ассоциации… с Аластором я поговорю. С другими были явные проблемы?

— Пока только косые взгляды, как ни странно. Даже, представьте себе, от Вашего крёстного.

— Сириус повзрослел в последнее время.

— Отрадно слышать, что он наконец это сделал…

— Не будьте так критичны, профессор. В конце концов, Вам придётся научиться ладить с Сириусом, а ему с Вами.

— С чего Вы решили, Поттер, что нам придётся совершать такие противоестественные действия?

— Ничего противоестественного, — заверил Гарри. — Всё чинно и благопристойно.

— А всё же?

— Ну, после войны я собираюсь поддерживать тесный контакт и с Вами, и с ним. Полагаю, я и Ремус будем служить своеобразным буфером, чтобы вы не разнесли дом в процессе «дружеской» беседы…

— Вы так уверены, Поттер, что все мы доживём до конца войны и будем после неё наносить друг другу светские визиты?

— Я постараюсь, чтобы так и случилось. После резни в Литтл-Уингинге масштабные битвы невозможны… мы будем зализывать раны, я полагаю, пока не уничтожим все хоркруксы. А потом я пойду сводить последние счёты с Вольдемортом.

— Вы уверены в своей победе?

— Нет. Но я надеюсь на неё.

— Поттер, — Снейп подался вперёд, сцепив пальцы на колене. — Вы… хотите победить? Вы не хотите уйти вслед за теми, кого потеряли? Если у Вас нет воли к победе, Вы проиграете непременно…

— Мне есть ради кого жить… всё ещё есть, — Гарри отхлебнул наконец вонючего зелья. — Знаете, я готов победить хотя бы затем, чтобы однажды летним вечером расставить на столе пять чашек, большую тарелку с печеньем, которое сам испеку, и пять розеток с малиновым джемом. И чтобы вечернее солнце светило через большое окно — знаете, такие называют французскими…

— Я больше люблю абрикосовый джем.

— Заметано, профессор, — уголки губ Гарри слегка приподнялись в намёке на улыбку.

— А я — сливовый, — вставил Кевин.

— Всё, что хочешь, орлёнок, — Гарри подул Кевину на макушку; лёгкие пряди мгновенно разметались в стороны. — Так вот, о том, что надо сделать, чтобы приблизить момент, когда каждому достанется его любимый джем… хоркруксы можно уничтожать не только мечом Гриффиндора. Ещё пойдут зеркала смерти и яд василиска.

— У Вас под рукой есть зеркало смерти?

— Зеркало смерти? Это как? — были два синхронных вопроса.

— Зеркал смерти у меня нет, но я ими уже как-то раз пользовался… это очень неприятная штука, такая, что даже лучше не знать. Я вот прекрасно обошёлся бы без этого знания. Зато ядом василиска можно воспользоваться.

— В таком случае, у Вас есть под рукой василиск?

— Ну, не то чтоб под рукой… в Тайной Комнате.

— Мы опять пойдём к Севви? — оживился Кевин.

Определённо, бывали минуты, когда Гарри хотелось бы, чтобы в Кевине было чуточку меньше непосредственности.

— Севви?

Гарри считал, что уже разучился краснеть. Оказывается, он ошибался.

— Да, профессор. Так… э-э… так зовут моего василиска.

— Как мило, — хладнокровно откомментировал Снейп. — Могу я поинтересоваться, в честь кого Вы дали ему это внушающее трепет имя?

— Мне кажется, догадаться нетрудно, — Гарри вздохнул. — Поймите меня правильно, профессор: когда я выбирал имя для василиска, я думал о самых больших змеях в моей жизни. Глава змеиного факультета подходит под определение, не так ли?

Снейп внезапно засмеялся. У него был неожиданно приятный смех, глубокий и мягкий; Гарри никогда прежде не заставал своего декана за таким откровенным весельем.

— Я же сказал, Поттер, что это мило, — я на самом деле так думаю. Стало быть, Вы отправитесь в Тайную Комнату, чтобы милейшее создание по имени Севви попробовало перекусить хоркруксом?

— Да. Только не сейчас, не то мадам Помфри перекусит меня, пополам, — Гарри вертел диадему в руках. Прохладный светлый металл едва заметно бился под пальцами, как будто где-то в нём пряталось неутомимое крошечное сердце. — Это надо будет сделать тайком.

— Командир светлых сил вынужден спасать мир под покровом ночи, скрываясь от бдительного ока школьной медсестры… — поддразнил Снейп.

— Так уж сложилось, — Гарри пожал плечами и подавил гримасу — движение отдалось болью в обожжённых лопатках.

— Возьмёшь меня с собой? Я соскучился по Севви… — Кевин вовремя выдернул очки из-под руки Гарри, собравшегося было очень неудачно опереться на кровать, и нацепил их брату на нос.

— Приличные мальчики ночью спят, а не шастают по канализации…

— А я неприличный! Так возьмёшь?

— Посмотрим. Может, я даже не этой ночью туда соберусь…

— Куда это ты собрался, Гарри? — подозрительно поинтересовалась мадам Помфри, входя в комнату.

— Никуда, — откликнулся Гарри. — Я тихо и смиренно лечусь и встаю с кровати исключительно затем, чтобы заглянуть в туалет — я ничего не упустил?

— Раньше ты был не таким злоязыким, — заметила мадам Помфри с ноткой неодобрения.

— Я теперь совсем не такой, как раньше, — Гарри откинулся на подушку.

— Северус, здесь мазь от ожогов — нанеси на раны, у меня сейчас ещё дела, — Снейп принял из рук мадам Помфри пузатую стеклянную баночку.

— Хорошо, Поппи.

— Отлично. Гарри… — мадам Помфри одарила его предупреждающим взглядом, который сделал бы честь любому мафиозному крёстному отцу. — Без глупостей, пожалуйста.

— Можно подумать, я только и делаю, что глупости, — буркнул Гарри.

— Снимайте рубашку, Поттер, — велел Снейп. — Будем лечить Ваши ожоги. Кевин, выйди куда-нибудь. Здесь совершенно не на что смотреть, поверь мне на слово — лечение не такая уж эстетичная вещь.

Кевин неохотно подчинился; звук закрывшейся двери совпал с шорохом рубашки, кинутой Гарри на спинку кровати перед собой.

— Ложитесь на спину.

Гарри вытянулся на прохладном покрывале, чувствуя, как расслабляются все мышцы; деликатные пальцы, покрытые прозрачной блестящей мазью, коснулись ожога на груди.

— Не больно?

— Нет, — под коркой ожога, в восстанавливающейся коже, явственно пульсировала кровь; мазь покалывала. Боли действительно не было, но мазь, впитываясь в кожу, еле слышно шипела и испускала струйки чёрного дыма без запаха.

— Замечательно. Здесь был самый сильный ожог. Шрам останется, скорее всего, навсегда.

— Шрамом больше, шрамом меньше…

— Кстати о шрамах — у Вас на лбу свежие царапины. Откуда?

— Неважно. Я их уберу сам.

— Неважно так неважно…

Волосы скрывали лицо Снейпа, сосредоточенно склонившего голову; чуткие пальцы, привыкшие обращаться с самыми капризными ингредиентами для зелий, двигались методично по всей длине ожога — вытянутого, как будто к Гарри приложили раскалённый железный прут.

— Я просто…

— Всё в порядке, Поттер. Вы не обязаны докладываться мне о каждом своём шаге.

— Почему Вы до сих пор зовёте меня «Поттер» и на «Вы»?

— Возможно, потому что у нас с Вами не было нужды переходить на другое обращение.

— А если нужда есть?

— Зачем Вам это?

— Вы против?

— Не то, чтобы я был против… я просто не вижу в этом смысла.

— Хм, если я его вижу, этого недостаточно?

— Перевернитесь на живот. Вот так. Поттер, к чему Вам фамильярничать с Пожирателем Смерти?

— Профессор, к чему Вам всё время вкладывать в мои слова и действия какой-то извращённый смысл? — тёплые пальцы, втирающие мазь в лопатки Гарри, на миг сбились с ритма. — Вы зовёте Кевина по имени и, кажется, ничего не имеете против.

— Но он зовёт меня профессором. А Вы, я подозреваю, хотите называть меня Северусом.

— Ну не Севви же, в конце концов, — полусонно хмыкнул Гарри, устраивая щёку поудобнее на согнутой руке. — К тому же меня Вы ещё вряд ли будете когда-нибудь учить…

— Знаете, Поттер, Вам проще дать, чем объяснить, почему не хочешь.

— Но Вы же хотите. Скажете, нет?

— Пожалуй, я вообще ничего не буду говорить.

— Как хочешь, Северус, — имя легло на язык просто, как будто «профессора» вообще никогда не было. — Как хочешь.

— Как любезно с твоей стороны предоставить мне выбор… Гарри.

— Ну вот, и было совсем не больно, не правда ли?

— Что с Вами… с тобой сегодня случилось? Ты как будто снова начинаешь оживать…

— Почему как будто?

Снейп втёр мазь в последний ожог, на левом запястье, и поставил мазь на прикроватную тумбочку.

— Потому что ожить на самом деле, из мёртвых, невозможно. Поэтому я предпочитаю прибавлять в подобных случаях «словно» и «как будто». А ты хорошо умеешь уходить от неудобных вопросов.

— Я же слизеринец, в конце концов.

Снейп промолчал.

— Посиди со мной, — попросил Гарри. — Если ты никуда не торопишься…

— Я настолько не тороплюсь, что могу даже рассказать тебе сказку. О том, как иглы дикобраза и сушёная печень тритона полюбили друг друга, и как трагично это для них окончилось, потому что они ухитрились сблизиться ни много ни мало — в неочищенной крови клабберта, которая, как ты помнишь, крайне нестабильна…

Гарри фыркнул в подушку и зябко дёрнул плечом; Снейп накинул на него рубашку.

Тревожный, короткий сон остро пах мазью от ожогов и горьким перцем. Гарри, к его чести, не чихнул ни разу.

* * *

«03.03.

Сегодня получил за завтраком письмо. Разумеется, от Поттера — кому ещё может прийти в голову писать мне?

Много перечёркнуто, замарано, на полях какие-то невнятные рисунки: с одной стороны посмотришь, простая мешанина линий, с другой — чей-нибудь портрет, грубый, почти карикатурный. В ассортименте представлены я и Блэк, пару раз нарисована Эванс.

«Северус, приходи сегодня вечером в Выручай-комнату. Дж. П.». Лаконично и безапелляционно… хотя насчёт безапелляционности можно ещё поспорить. Такое впечатление, что он писал это в жуткой спешке — будто стоял в этот момент на склоне извергающегося вулкана.

И я приду, кто бы в этом сомневался? Уж точно не я.

Поттер, Поттер… мать твою, Поттер!..

Когда я пришёл в Выручай-комнату, Поттер уже был там. Сидел на знакомой кровати, нервно постукивал ногой по полу, ловил и отпускал снитч.

— Привет, — улыбается.

— Зачем звал? — я демонстративно усаживаюсь на другой конец кровати.

Поттер, отлично заметив мой манёвр, прячет снитч в карман и придвигается ко мне вплотную, обнимает за плечи — жаркий, хрупкий, пахнущий мазью для мётел.

— Послушай… я сегодня опять поругался с Сириусом…

— Я даже, кажется, знаю, по какому поводу, — вставляю я свои три кната.

— Правильно, знаешь, — подтверждает Поттер, лукаво улыбаясь. — Я сказал ему, чтоб он не лез в мою личную жизнь.

Ха, он что, и правда думает, что такой сдержанный реприманд умерит блэковское рвение?

— И что же он сказал в ответ? — интересуюсь.

— Он сказал, что я рехнулся, — мрачнеет Поттер. — Ну, я уже сказал, что мы поругались…

Действительно, сказал. Для того, кто не знает, каким монолитом целых пять лет была чётвёрка Мародёров, эти слова не будут значить того же, что и для меня.

— А потом я пришёл к тебе, — завершает Поттер свои признания.

— И что дальше? — спрашиваю недовольно.

— А дальше — вот что, — Поттер целует меня в губы; нежно, деликатно, так он прикасался бы к краю бокала со старым вином — наверняка у него дома есть подвал, где полным-полно покрытых пылью и паутиной бутылок, неприглядных на вид, но с бесценным содержимым.

Я отвечаю на поцелуй. Будь я проклят, но я не могу оторваться от его губ; они дурманят, сбивают с толку, водят кружными тропами — лихорадочные рваные мысли переплетаются друг с другом, складываясь в совершенный шизофренический узор; током бьёт по коже на руке, там, где он накрепко сжимает пальцы — удержать меня, не дать скрыться, целовать, целовать, самозабвенно, до ломоты в распухших губах, до счастливого, по-кошачьи мурлычущего насыщения.

— Зачем… как… — я забываю все остальные слова и молча касаюсь губами центра его ладони; Поттер со свистом втягивает воздух и пошире расставляет ноги — брюки ему определённо тесны.

Я соскальзываю на пол, утопая коленками в невозможно пушистом ковре; задираю мантию Поттера, кладу руку на выпуклость в его брюках. Сквозь тонкую ткань я чувствую, как сочится смегмой головка его члена, как напряжена вся его плоть; он невольно подаётся навстречу моим прикосновениям.

— Северус… — Поттер мягко отстраняет меня и опускается рядом на ковёр, стягивая мантию через голову. — Северус…

Я целую его в губы, в шею; осторожно ласкаю ключицы, плечи, тонкие, судорожно вздрагивающие пальцы. Поттер светится своей золотистой смуглостью, почти вызывающей сейчас, ранней весной в Шотландии; глаза у него сейчас тёмные-тёмные, блестящие, с расширенными зрачками — он похож на жреца древней богини любви, совершающего своё служение. Для него мои поцелуи — не столько я со своей влюблённостью, сколько дань его красоте, дань могуществу богини, покровительствующей ему, дань искусству сотен купидонов, вихрем выпускающих стрелы при каждой его рассеянной улыбке. Он прекрасен, и я могу только преклоняться перед ним, очарованный, ничтожный, призванный служить этой нереальной красоте.

Это так похоже на наваждение; на внушение. Но это на редкость реальное наваждение, на удивление сильное внушение; оно не проходит, не исчезает ни разу за всё время, пока он снимает одежду с себя и меня, пока он ласкает меня — кончиками пальцев, играя на мне, как на фортепьяно; пока он берёт меня, сосредоточенно закусив нижнюю губу, берёт сильно и быстро, утихомиривая поцелуем мою боль и держа меня за руку; наваждение не испаряется даже тогда, когда он с торжествующим, захлёбывающимся вскриком кончает в меня, и внутри становится так странно — тепло и влажно. Моя сперма размазывается по его и моему телу, когда он обнимает меня, разглаживает губами складку между моими бровями — так небрежно, так легко, будто всё это происходит во сне, и если я сейчас проснусь, то вместо учащенного дыхания Поттера услышу лишь знаменитый на все подземелья храп Уилкса.

— Как ты так ухитряешься? — шепчу я в полузабытьи; мне одновременно и так плохо, и так хорошо, как не было ещё никогда. — Я… ты просто… это какая-то магия?..

Я не жду ответа, но ответ следует.

— Не то, чтобы магия… это наше фамильное обаяние. Поттеровское. Когда-то наша семья породнилась с Забини, и мы переняли от них кое-что… Может, это эмпатия, а может, где-то у них в родословной затесалась вейла. Ну, или просто так удачно сложилось.

— И этим обаянием вы можете заставить человека сделать что угодно?

— Эй, это же не Империус. Это просто обаяние. Человек просто начинает желать сделать то, чего мы от него хотим… это даже и контролировать почти нельзя. Но если бы не это, у меня было бы вполовину меньше поклонниц, — он смеётся.

Поттер, Поттер… мать твою, Поттер, это называется «манипулировать людьми»!

— Гремучая смесь получится у тебя и Эванс, а не ребёнок: твоё обаяние и её ведьмовские глазищи.

— Причём здесь Лили? — мгновенно ощетинивается Поттер. — К чему ты о ней заговорил?

Я бы мог объяснить, к чему. Я мог бы послать Поттера подальше вместе с его знаменитым обаянием. Я бы много чего мог… «бы», благословенное «бы»…

— Ни к чему. Забыли.

Каждый взгляд — приказ; каждое движение — выверенный расчёт. Поттер, зачем ты играешь в эти игры? Контролировать обаяние либо можно, либо нет.

Зачем я тебе?

Правильный ответ — низачем. Просто так. Как оставшийся в кармане мантии снитч — может быть, тот же самый, что я когда-то поймал на матче.

Вот оно, решение задачки. Ответ был, а я просто его не рассмотрел.

Я целую влажное, сияющее в оранжевом свете плечо Поттера.

Избалованный чистокровный мальчишка, словно сделанный из золота, сливок и вороньего пуха.

Обаяние или нет — я не могу понять, почему я не встал и не ушёл, оставив Поттера наедине с его подлым обаянием.

Скорее всего, я просто не хочу ничего понимать».

Глава 21.

И что ж? Глаза его читали,

Но мысли были далеко;

Мечты, желания, печали

Теснились в душу глубоко.

Он меж печатными строками

Читал духовными глазами

Другие строки. В них-то он

Был совершенно углублён.

То были тайные преданья

Сердечной, тёмной старины,

Ни с чем не связанные сны,

Угрозы, толки, предсказанья,

Иль длинной сказки вздор живой,

Иль письма девы молодой.

А. С. Пушкин, «Евгений Онегин».

— Я отпросился у Гермионы, — Кевин прислонился щекой к плечу Гарри. — Она сейчас одна следит за всеми нами… я сказал, что пойду ночевать в больничное крыло, к тебе.

— И что, она просто согласилась?

— Ага… а что не так?

— Всё так, — поспешно сказал Гарри. — Ты по друзьям не соскучишься?

— А что друзья? Их много, а брат один… Гарри, ты мне сказку не прочитаешь?

— Откуда?

— Вот отсюда, — Кевин с усилием подхватил с прикроватной тумбочки увесистый томик, куда Гарри спрятал письмо Рона. — Ты, значит, её так и не открывал?

— Нет, — сознался Гарри. — А что, в волшебном мире тоже есть сказки?

— А что, в маггловском тоже? — в тон ему удивился Кевин, быстро листая страницы. — Конечно, есть… «Сказки барда Бидла», их все знают… я в детстве больше всех любил вот эту. Седрик меня по ней читать учил.

«Можно подумать, ты сейчас уже не ребёнок…» Гарри взглянул на указанный разворот; крупные готические буквы гласили: «Сказка о трёх братьях».

— Три брата? — слова отдались неожиданной горечью. — Хорошо, прочитаю…

Сказка была короткая. Гарри прочёл её минут за десять-пятнадцать, стараясь расцветить повествование интонациями.

— Давным-давно три брата шли по заброшенной извилистой дороге… Они всё шли и шли, пока не достигли реки — слишком глубокой, чтобы перейти, и слишком широкой, чтобы переплыть. Но братья эти были обучены магии, и им достаточно было взмахнуть волшебными палочками, чтобы над предательскими водами возник большой мост. Они уже почти наполовину перешли реку, когда внезапно дорогу им преградила сгорбленная старуха. Это была Смерть. И Смерть заговорила с ними. Ох, как она была сердита, что братья обманули её — обычно путники тонули в этой реке. Но Смерть была хитра; она не показала виду, что сердится на братьев, и вместо этого похвалила их волшебство и сказала, что они заслужили награду, и каждый из них получит в подарок любую вещь, какую захочет.

— Самый старший из братьев обладал духом воина; он попросил волшебную палочку, самую сильную из всех. Такую палочку, которая будет достойна волшебника, победившего саму Смерть! Тогда Смерть вытащила со дна реки самое старое и гнилое дерево, отломила от него ветку и сделала из неё Палочку для старшего брата.

— Средний брат был высокомерен; он хотел унизить Смерть и потребовал силу забирать у Смерти других. Тогда Смерть подняла с берега реки камень и отдала его второму брату, сказав, что этот Камень может вернуть к жизни любого из мертвецов.

— Затем Смерть спросила у младшего брата, чего он хотел бы. Но младший был одновременно и самым скромным, и самым мудрым из братьев, и не верил в искренность Смерти. Он попросил у неё то, что даст ему возможность уйти от преследования самой Смерти. И она нехотя отдала ему свою Мантию-невидимку.

— И Смерть отступила, позволив братьям беспрепятственно продолжать путь. Весело они пошли дальше, обсуждая то, что с ними приключилось, и восхищаясь полученными дарами. Но вскоре дороги их разошлись.

— Больше двух недель шёл первый брат, пока не встретил на своём пути деревушку. Там он нашёл другого волшебника и вызвал его на поединок. Со Старшей Палочкой он не мог проиграть поединок; убив своего соперника и оставив его лежать на земле, старший брат отправился в деревенский паб, хвастаться своей могучей палочкой, добытой у самой Смерти, и тем, что он отныне — непобедим.

— Ночью, когда он, захмелевший от дешёвого вина, спал, вор прокрался в его комнату, перерезал ему горло и украл палочку. Так Смерть получила первого из братьев.

— Второй же брат вернулся в свой дом. Там он вынул Камень, подаренный Смертью, и повернул трижды в руке. К его изумлению и восхищению, перед ним возникла девушка, которую он очень любил, умершая незадолго свадьбы с ним.

— Но хоть была она и жива, но оставалась холодна, словно разделяла их невидимая завеса; возвращённая в мир живых, девушка не могла жить по-настоящему. И, обезумев от тоски и горя, средний брат убил себя, чтобы навсегда воссоединиться с нею. Так Смерть получила второго брата.

— Долгие годы искала Смерть третьего брата, но никак не могла найти; лишь достигнув преклонных лет, он снял Мантию-Невидимку и передал её своему сыну. И тогда Смерть наконец пришла к нему; и он приветствовал её с радостью, и пошёл за ней с удовольствием. Так закончил свой век последний из братьев.

Гарри помолчал, переводя дух.

— У волшебников все сказки такие?

— Какие?

— Э-э… пессимистичные.

— Ну а что сделаешь, если так и было?

— В каком смысле — было? Это же сказка?..

— В прямом смысле. Фамилия этих братьев — Певерелл, они на самом деле были…

— То есть, ты хочешь сказать, они вот так вот прямо разговаривали со Смертью на каком-то реальном мосту и получили от неё вещи?

— Не знаю, как там и что у них было со смертью — должна же тут быть доля вымысла, правда? — но Старшая Палочка, Камень и Мантия-Невидимка существуют.

— Мантия-невидимка? — повторил Гарри. — Д-да, существуют…

Младший брат Певерелл — далёкий предок Поттеров?

— А вообще, — добавил Кевин, не вдумываясь в смысл слов Гарри, — с Певереллами потом слились Гриффиндоры. За внука того самого брата из сказки вышла последняя из Гриффиндоров… не помню, как её звали, но мне тётя Сесилия рассказывала. Вот здорово было бы получить Камень или Мантию…