Доклад: Глава 14. 111 страница
— Он просто жить не хочет, глупая Вы женщина…
— Пропущу мимо ушей Ваши оскорбительные комментарии. Давайте попробуем влить в него хоть немного…
— Простите, но… может, маггловским способом? Внутривенно?
— Когда он то и дело бьётся в таких судорогах? Вы намекаете на Петрификус, мисс Грейнджер? Лучше пойдите как-нибудь успокойте эту толпу, он же эмпат, ему только хуже оттого, что они с ума сходят.
— Хорошо, профессор…
— Он опять выкашливает всё! И температура, кажется, снова поднялась…
— О, Мерлин…
Это была уже другая часть лабиринта; здесь всё так же горел огонь под ногами, но сфинкса уже не было рядом, только рана на плече неприятно ныла и потихоньку кровоточила. Гарри прислонился лбом к кустам, пытаясь отдышаться; ветки царапали кожу.
«Надо идти, — попытался он уговорить себя. — Я должен выйти отсюда, из этого долбаного лабиринта, и тогда наверняка найду близнецов. Я попрошу у них прощения, и буду просить его до Рагнарёка и долго-долго после».
Теперь он шёл медленно, пытаясь прислушаться — за пределами лабиринта ведь должно что-то быть, и если идти так, чтобы приближаться к источнику шума, то можно ведь в конце концов выйти отсюда… но в лабиринте было тихо, как в могиле. Так тихо не было даже на самом деле, когда магия лабиринта отрезала его, измученного, от гомонящих трибун.
Он блуждал по лабиринту целую вечность; но там было пусто, как должно было быть в его персональном аду. «Я заслужил себе ад, — Гарри сполз спиной по стене веток и листьев, разрывая рубашку сзади в клочья, раздирая кожу спины до крови. — Я заслужил в миллионы раз худшего, самоуверенный кретин, безалаберный идиот…» Всё, что привело близнецов к гибели — всё это была цепочка его собственных ошибок. Сначала он принял от Дамблдора этот портключ и рассказал о нём Рону, дубина стоеросовая; потом влез в тонкую вязь чар и, естественно, испортил их; а потом оставил опасную вещь болтаться у себя на шее, как украшение — нашёл время украшаться, тупица! А потом позволил Рону взять портключ и никак, ничем не сумел помешать, потому что — снова собственная ошибка — слишком рано превратился в воздухе в человека и не рассчитал падения, брякнувшись лбом прямо на изгородь.
А ещё он убил Дамблдора своими руками, и судьба, с которой хитроумный директор наверняка съел на пару не один мешок лимонных долек, отплатила ему жестоко за то, что манипулировал Малфоем, за то, что предал всех тех, кто в тот вечер сражался с Пожирателями, за то, что поил Дамблдора вольдемортовским охранным зельем, за то, что Аваду, выбросившую худое старческое тело за бортик Астрономической башни, не столько произнёс Драко Малфой, сколько он сам — Мальчик-Который-Выжил-Чтобы-Не-Учиться-Ни-На-Чьих-Ошибках.
Точно так же, как сегодня, Гарри чуть меньше года назад стоял на коленях у тела человека, которого убил своими руками, и не испытывал ничего, кроме удовлетворения от выигранной партии. Должно быть, теперь качнувшиеся вселенские весы восстановили равновесие, потому что Гарри ненавидел себя в этот момент так страстно, так неистово, так искренне, так сильно и пылко, как до этого умел только любить — да и то не себя, а близнецов.
Послышался чей-то крик; Гарри узнал голос — это была Флёр Делакур.
Так это что, по-настоящему? Но ведь земля не горела под ногами, тогда ещё не горела… а может, раньше он просто не замечал этого?
Он вскочил и помчался прочь от крика; всё это уже было один раз — и этого раза достаточно! Подальше от этого, выход, где здесь выход?..
Он бежал из всех сил, и воздух словно сопротивлялся ему, став упругим, почти как желе. Но Гарри миновал несколько поворотов и наткнулся на небольшой тупик, где увидел себя — четырнадцатилетнего — и Седрика. Живого Седрика, утешавшего глупого маленького Гарри, рыдавшего над своей бестолковой любовью, растоптанной в тот день, как окурок сигареты.
Гарри потянулся было к этим двоим — утешить одного, обнять другого; но не решился.
«Я не заслуживаю Седрика. Я не заслуживаю даже того, чтобы думать о нём. Для такой самодовольной мрази, как я, в человеческих языках никто ещё даже слова не придумал — всем было противно».
Языки пламени взметнулись, жаркие, почти опаляющие, завивающие кончики отросших волос Гарри в крохотные спирали; Гарри-четырнадцатилетний и обнимающий его Седрик исчезли в огне, не заметив этого.
Гарри ждал, пока огонь снова поглотит и его, но пламя утихло, оставив после себя выжженную проплешину в тёмной траве.
И Гарри понял, что так просто он уже не отделается.
— Что с ним? Он будет в порядке?
— Блэк, мать твою, нашёл время явиться!
— Просто скажите, он выживет? Мы все психуем… пожалуйста…
— Сириус, мы пока не можем ничего сказать. Повреждения не такие уж сильные, пара недель лечения и ухода — и всё было бы в порядке. Но он просто не хочет жить, он отказывается бороться вместе с нами…
— То есть, надежды нет?..
— Типун тебе на язык! Северус, давайте попробуем вот эту охлаждающую мазь…
— Она довольно слабая, но может сработать… по крайней мере, её он не выплюнет, это вам не зелье.
— Опять судороги! Северус, помогайте!
— И… часто он так? Это же… Мерлин… нельзя же до такого доводить человека, это просто… я не знаю…
— Раз не знаешь, Блэк, то вали-ка ты отсюда и скажи остальным, чтобы занялись чем-нибудь полезным. Думаешь, твой крестник обрадуется, когда придёт в себя и узнает, что вы его хором оплакивали, вместо того, чтобы делать что-то? Иди, иди, чего стоишь?
— Снейп…
— Иди, мать твою! Поппи, давайте мазь… начнём с висков…
Голову прожгло холодом; Гарри вскрикнул, прижимая ладони к неожиданно покрывшимся коркой льда вискам. Лёд накрыл лоб, спустился по скулам на шею и обвил её, как тесный воротник; этот лёд не таял, и Гарри лихорадочно отламывал его по кускам, отбрасывал торопливо в сторону, пока пальцы не потеряли чувствительность от холода.
Вскоре среди переливающегося пламени высилась горка неровных льдинок; Гарри подышал на ладони и, не сводя со льда взгляда — как с готового ударить в спину врага, отступил за поворот. Стены сдвинулись, закрывая проход в тупик, где только что были два чемпиона Турнира Трёх Волшебников, и Гарри оставалось только гадать, было это неким одолжением ему, или он мог остаться там навсегда, если бы не ушёл вовремя.
Небо над лабиринтом стало ещё темнее; Гарри заметил, как сгустилась ночь и обесцветился огонь под ногами, только тогда, когда понял, что не различает следующего поворота.
Идти с вытянутыми руками было неудобно; собственных рук он тоже не видел в темноте, густо-серые рукава рубашки Блейза сливались с ночью. Воздух понемногу холодел, и вдыхать его было почти неприятно. «Зима здесь, что ли, начинается? — Гарри наткнулся на стену и провёл по ней руками, пытаясь понять, в какую сторону поворачивать. — Турнир был в начале лета…»
Где-то впереди вспыхнул яркий огонёк факела; Гарри не мог различить, кто его нёс, и пойти навстречу, чтобы это выяснить, не мог тоже — ноги словно приросли в земле. Трепещущий факел приближался неторопливо, почти величаво; и когда несущего факел и Гарри разделяло всего несколько шагов, последний медленно протянул руку, принимая тонкую деревяшку. В тёплых оранжевых бликах лицо Блейза казалось таким умиротворённым, каким никогда не было при жизни.
— Как ты здесь оказался? — спросил Гарри шёпотом; говорить в полный голос было страшно, будто громкие звуки могли разрушить этот холодный вечер.
— Просто пришёл, — задумчиво сказал Блейз, глядя куда-то сквозь Гарри. — Захотел тебя увидеть…
— Ты… призрак? — нерешительно спросил Гарри.
— Нет, — покачал Блейз головой. — Я просто хотел тебя увидеть. Жаль, что я тебе не нужен…
— Постой! — Гарри хотел было поймать Блейза за запястье, но пальцы прошли сквозь ткань мантии и плоть, сомкнувшись в воздухе. — С чего ты взял, что ты мне не нужен? Я же люблю тебя…
— Ты слишком винил себя, — Блейз вздохнул и впервые за этот странный разговор взглянул Гарри в глаза. В чёрных радужках наследника рода Забини плясало по крошечному огоньку. — Ты и сейчас себя винишь во всём. Слушай, я не успел тебе сказать… не надо тянуть на себя вину за всё. Так она тебя раздавит. Ты делаешь даже больше, чем можешь…
— Но я же и правда виноват… ты умер, чтобы спасти меня… а близнецы… это целая цепь моих идиотских ошибок, больше никто не виноват в том, что они умерли… — губы Гарри задрожали.
— Ты думаешь, они хотели бы, чтобы ты до конца жизни убивался чувством вины? — Блейз коснулся щеки Гарри; это прикосновение походило на порыв холодного ветра. — Ты залез в свою вину и боль, как в скорлупу, и не достучаться до тебя. Ты не чувствуешь меня, потому что не хочешь чувствовать. Ты думаешь, что не стоишь этого.
— Я и правда не стою… — Гарри опустил факел.
— Ты стоишь всех сокровищ мира, — тихий голос Блейза эхом отдавался в голове Гарри. — Когда ты говоришь, что виноват, ты озвучиваешь то, что думает твой главный враг — не забывай, кто он, Гарри. Слушай лучше тех, кто любит тебя.
— Ты знаешь, кто мой главный враг? Но ты же не видел того медальона…
— Медальона? Зачем мне медальоны? Я и так всё про тебя знаю… — Блейз негромко рассмеялся. — Знаю всё-всё, и всё ещё люблю тебя.
— Блейз… — у Гарри перехватило горло, и он не сумел выговорить больше ни слова; хотя даже если бы он был способен говорить, то вряд ли нашёл бы, что сказать.
Блейз растаял в холодном воздухе; прощальная улыбка, повисевшая в воздухе несколько секунд отдельно, как у Чеширского кота, рассыпалась на большие снежинки, окутавшие плечи и волосы Гарри.
«Наверно, со стороны я выгляжу седым… если вообще как-нибудь выгляжу».
Огонь факела добрался до руки Гарри и охватил его ладонь; боли не было, только слабый жар. Гарри, подняв руку, наблюдал, как языки пламени ползут по рукаву вверх, потрескивая; рубашку они не трогали, но сжигали плоть Гарри, стремительно и жадно.
Пламя взметнулось у него перед глазами, и ничего больше не было видно.
— Скажите, он хотя бы раз пришёл в себя?
— Нет. Не мешайте.
— Я не буду мешать… только дайте, пожалуйста, снотворное… для Кевина Диггори. Мы скормили ему всё успокаивающее, что у нас было, но оно толком не помогает…
— Возьмите это зелье, мисс Грейнджер, и не давайте ему больше ничего, иначе он отравится таким количеством лекарств. И скажите заодно всем, кто ждёт, что они могут ложиться спать; когда жизнь Гарри будет вне опасности, мы обязательно сообщим.
— Поппи, он поборол и чары холода. Чертовски упрямый мальчишка…
— О, Мерлин… Северус, у Вас есть ещё идеи?
— Регулярно обтирать его холодной мокрой тканью… хотя вряд ли это принесёт большую пользу.
— Профессор… мадам Помфри… у Гарри жар всё это время?
— Да, мисс Грейнджер. Вы получили, что хотели? Можете идти.
— Может, у него воспаление внутренних органов?
— Мисс Грейнджер, Вы сомневаетесь в нашей способности накладывать диагностические чары? Мистер Поттер всего лишь усердно пытается сжечь самого себя в приступе боли от потери близнецов Уизли. С внутренними органами у него всё в порядке, если не считать мозг, который во время битвы изрядно сотрясся.
— А… откуда Вы знаете, что он хочет сжечь себя, и именно из-за… близнецов?
— Он периодически зовёт их и твердит, что во всём виноват.
— Он зовёт только Фреда и Джорджа?
— Ещё иногда покойных мистера Забини и мистера Диггори. Идите, мисс Грейнджер, Вы же не хотите, чтобы здравствующий мистер Диггори нажил себе нервное расстройство от рыданий?
— Кевин не Диггори, он Поттер… Гарри принял его в свой род, как младшего брата…
— Вот как? Что ж, пока он не стал старшим, позвольте мне и мадам Помфри заняться присутствующим мистером Поттером. Вы свободны.
Этот лабиринт явно был бесконечен; когда-то Хагрид вырастил на квиддичном поле запутанный, но маленький лес живых стен, но здесь и сейчас — где бы и когда бы всё это ни происходило — выхода не было. Конечно, была вероятность, что Гарри просто не в состоянии его найти, но не мог ведь он быть настолько туп, чтобы за много часов не суметь отыскать выход. Квиддичное поле можно было обойти по периметру за десять минут, если идти совсем медленно; этот лабиринт же словно издевался над Гарри, кружа его в однообразных коридорах и поворотах, по одинаковому огню, обвивавшему ноги до колен, под одним и тем же тёмным небом, в котором за это время только зажглось несколько звёзд.
Гарри устал, но заставлял себя идти дальше, потому что — он знал это — стоит только сесть отдохнуть, как из-под земли появятся костлявые восьмипалые руки и утянут за собой, и он никогда больше не увидит близнецов…
Ноги ныли, голова раскалывалась, левая ладонь была покрыта неотчищающейся копотью от исчезнувшего куда-то факела Блейза; Гарри то и дело спотыкался о переплетения корней и упрямо плёлся дальше, испытывая большое желание по-собачьи свесить язык набок.
И лабиринт сжалился над Гарри, неожиданно распахнув перед ним выход — там, где только что была глухая стена. Несколько секунд Гарри стоял неподвижно, осмысливая произошедшее, а потом опрометью выбежал наружу.
Здесь земля под ногами горела куда жарче, чем в лабиринте; пламя припекало ноги сквозь обувь и джинсы, было ярче — здесь оно имело цвет даже в темноте, тогда как огонь лабиринта, лишившись подпитки в виде солнечных лучей, стал похожим по оттенку на медузу. И это было квиддичное поле, да; только не такое, как в день Турнира — вокруг не было ни одного человека, и монолитная тишина, нарушаемая лишь частым дыханием Гарри, наполняла пространство. Накрапывал дождь, ничуть не мешавший огню; волосы Гарри быстро намокли и разделились на отдельные унылые пряди.
Что-то было тревожно знакомым; чувство «дежавю» мучило Гарри с каждой секундой всё сильнее, и когда он поднял руку, стряхивая с волос крупные капли, он понял — запах.
Дождь пах яблоками.
Гарри завертелся волчком, пытаясь разглядеть, есть ли здесь кто-нибудь — запах яблок напомнил ему о близнецах, и уж теперь-то они должны были оказаться здесь — теперь, когда он вышел наконец из лабиринта!
Небо медленно переходило от чёрного к серому, и звёзд стало больше; этого света Гарри хватило, чтобы увидеть: здесь нет больше никого.
— Фред! Джордж! — звук разносился далеко из сложенных рупором у рта ладоней. — Джо-ордж! Фре-е-ед!..
Никто не откликался. Гарри обошёл лабиринт, чтобы найти выход с поля — но выхода опять не было. Это напоминало дурацкую головоломку, создатели которой даже не позаботились о том, чтобы разнообразить загадки; однако, при всей неизобретательности упомянутых создателей, Гарри не мог не признать, что по-прежнему не имеет ни малейшего понятия, как отсюда выбраться. Пустые трибуны, чем-то похожие на звериные пасти с выбитыми зубами, окружали его сплошным кольцом; пробраться мимо них, пожалуй, можно было бы, только взлетев.
«Но я ведь могу летать… я же анимаг!..»
Но стать драконом не получилось. Просто не вышло, как будто он никогда не бывал ничем иным, кроме человека; как будто ему было десять лет, и он ничего не знал о своей магии, кроме того, что это — уродство и ненормальность.
Гарри вскарабкался на самый верх трибун — быть может, получится спрыгнуть отсюда, хорошенько сгруппировавшись?.. Но земля под трибунами терялась в тумане — пусть даже на самом деле здесь не могло быть так высоко — и Гарри не решился прыгнуть, потому что здесь всё было совсем не так, как на самом деле.
Стоя на одном из сидений самого последнего ряда, Гарри раздумывал над тем, что же делать дальше, когда заметил краем глаза в центре поля вспышку белого цвета; он развернулся с такой скоростью, что чуть не упал, и увидел, что посреди поля — где только что был лабиринт — стоит высокий человек, лица которого было не разглядеть, но чья длинная белая борода очень знакомо развевалась на ветру.
Гарри пустился вниз бегом; но внезапно трибуны стали гораздо выше, чем тогда, когда он взбирался на них, и если раньше ему хватило бы пяти минут, чтобы на приличной скорости преодолеть расстояние от верха до земли, то сейчас он едва спусился наполовину, потратив на это битых полчаса.
В боку кололо от долгого бега — Гарри уже изрядно пометался туда-сюда этой ночью — и он остановился, нагнувшись и упираясь кулаками в колени — так было проще перевести дыхание.
Человек с белой бородой — наверняка это был Дамблдор, кто бы это ещё мог быть? — стоял неподвижно всё то время, пока Гарри бежал; но стоило последнему остановиться, как директор поднял руку и начал медленно чертить в воздухе ярко-красные пылающие буквы. От прерывистого дыхания очки Гарри запотели, и он торопливо сдёрнул их, чтобы протереть; когда он снова нацепил их на нос, Дамблдора уже не было на поле. Теперь там был большущий плоский камень — совсем как тот алтарь, на котором Блейз чертил пентаграмму для исцеляющего ритуала — и на камне лежали — нет, нет, этого же не может быть, пожалуйста, не надо — два тела.
Гарри пустился бежать снова, и на этот раз ему хватило трёх минут, чтобы, едва не упав, вылететь на траву поля и промчаться к его центру.
Над изломанными, изуродованными падением телами близнецов мерцало алое, как свежая кровь, слово, оставленное Альбусом Дамблдором: «Виновен».
«Виновен».
Огонь взметнулся над полем, словно повинуясь отчаянному крику Гарри, и поглотил и алтарь, и того, кто был виновен; от жара лопались глаза и кожа — всё так же без боли; Гарри пытался дотронуться до тел, но не мог найти их за стеной огня, хотя они должны были быть совсем рядом, в метре-полутора, но сколько бы он ни искал, он не находил ничего, кроме новой боли — да. Огонь наконец-то начал причинять ему боль, и Гарри принимал её, смирялся с ней и открывал для неё своё тело; такое же виновное до последней клетки, как и он сам, весь, целиком.
— Фре-ед! Джо-о-ордж!..
— О Мерлин и Моргана… Северус, он сейчас просто вспыхнет! У человека не бывает такой температуры!
— Поппи, неужели Вы не помните, что мистер Поттер — извечное исключение из правил?
— Как Вы можете шутить?! Надо что-нибудь предпринять, срочно…
— Что, Поппи? Я истощён. Я не знаю, что можно сделать.
— То есть… у нас нет никакой надежды?..
— Сами посмотрите… Вот, видите? Если полить его холодной водой, она сразу же испаряется, как будто Поттер задумал превратиться в раскалённую сковородку. Да, да, я знаю, что шутки звучат неуместно, но… но мне больше нечего сказать. Он должен сам захотеть вернуться. Нам его не переупрямить.
— Он опять зовёт их… если бы эти двое были здесь сейчас, они бы вытащили его, я уверена…
— Как? Разве они были квалифицированными колдомедиками?
— Нет, Северус. Они просто любили его. Знаете, я однажды застала их троих за поцелуями прямо здесь, в больничном крыле… Гарри в то время попал ко мне с какой-то очередной травмой. И пусть даже они нарушали с десяток правил лазарета одновременно, да и просто это было достаточно шокирующе само по себе — видно было, что они любят друг друга.
— Одно время ходили слухи, что близнецы Уизли совратили Поттера…
— Северус, где были Ваши глаза всё то время, пока Вы учили этих сорванцов? Это была любовь… знаете, такая, какую воспевают в балладах.
— Любовь между мужчинами в балладах не воспевают.
— И очень зря. Слышите, он снова зовёт их?.. Что это, подушка дымится у него под щекой?
— Именно так. Поппи, как насчёт того, чтобы подумать и найти кого-нибудь, кто точно так же любил нашего национального героя — коль скоро колдомедицина здесь бессильна? В следующий раз мы можем не суметь потушить огонь…
— Кого-нибудь, кто любил бы его? Северус… Северус, они все умерли — и Седрик Диггори, и Блейз Забини, и близнецы Уизли — это, правда, все, о ком ходили слухи, и у Гарри могла быть и секретная личная жизнь… Но я не знаю, кто удержал бы его здесь.
— А как насчёт Поттера-младшего — бывшего Диггори? Если он так отреагировал на то, что Поттеру плохо, может, он любит его достаточно?
— Стоит попробовать… Знаете, Северус… Альбус всегда говорил, пока был жив, что самая великая сила в мире — это любовь. Мне кажется, он был прав…
— Я поверю в это, только если Поттер умудрится одолеть Тёмного лорда не Авадой или ещё чем-нибудь в этом роде, а бескорыстной любовью…
* * *
Бессмертие — вот что занимает его. Занимает постоянно, днём и ночью; он засыпает с этой мыслью, просыпается, он думает о нём, строча конспекты, листая книги, разрезая котлеты. Бессмертие.
Хоркруксы.
Он уже сумел отколоть от души один кусок и спрятать его в дневник; право же, это забавно — разговаривать с самим собой. Ещё более забавно было распознавать чары, которые его отколотая часть души пыталась наложить на собственного бывшего хозяина, чтобы завладеть его телом, подчинить его своей воле. С кем-то другим этот номер мог бы и пройти, но только не с тем, кто знал наизусть все приёмы для доверия и покорности, все трюки, вызывающие поклонение и желание. Хотя попадись этот старый дневник в руки кому-нибудь другому — и заключённая в бумагу и чернила часть души стала бы чересчур самостоятельной… стоит хранить эту книжицу потщательней, хотя если она потеряется — не стоит беспокоиться. Он ведь не ограничится одним-единственным хоркруксом, отнюдь.
Семь — волшебное число, число радуги; оно приносит удачу. Стоит внимательней относиться к магии чисел; он уверен, что она значит больше, чем многие думают. У Иисуса Христа было двенадцать апостолов, а сам он был тринадцатый; и чёртова дюжина ещё никогда никому не была на пользу.
«Что такое душа?» — спрашивает он себя и не находит ответа. Что за часть его поселилась в желтоватых гладких страницах? Он не чувствует никакой разницы — но отчего же порой ему мерещится, что под тёмной обложкой ритмично движется кровь, отчего тот-кто-теперь-живёт-в-дневнике так похож на него самого? Что такое душа, и есть ли от неё какой-нибудь толк, кроме того, что её можно раздробить и создать хоркруксы?
Все эти вопросы — риторические, умозрительные; он задаётся ими в свободное время, которого не так уж много. Как правило, этим размышлениям принадлежат быстрые неясные минуты перед сном, когда глаза его ещё открыты, но мысли уже начинают путаться; эти размышления быстро переходят в сны, чёрно-белые небогатые сюжетом сны. Иногда ему снится маленький мальчик со странным шрамом на лбу; мальчик ничего не делает в снах, просто стоит и смотрит на него расширенными от ужаса глазами, и кровь пульсирует в напряжённой жилке на виске точно так же, как под обложкой старого дневника.
Лицо этого мальчика кажется таким знакомым и таким необычным одновременно; проснувшись, он долго избавляется от навязчивого ощущения какой-то ошибки. Это странные сны, и хорошо, что они очень редки; он не любит таких ощущений.
Теперь он бессмертен — и не перекрывает ли одно это сотни ошибок, которые он мог сделать? Ошибается тот, кто ошибается последним; при наличии достаточного времени, чтобы исправить всё, что угодно, трудно оказаться последним.
Сегодня ему снова снился этот испуганный мальчик; и он просыпается разбитым, раздражённым, потому что мальчик начинал плакать: в огромных детских глазах накипали слёзы, пухлая, искусанная нижняя губа слегка подрагивала. Что такого страшного в нём, чтобы плакать при его виде? В конце концов, он красив; пусть это приносило ему беды в детстве, но в Хогвартсе подобное качество пригодилось. Влюбить кого-то в себя — кратчайший путь заполучить безответного раба. Слизеринцы не менее других падки на внимательный взгляд из-под длинных ресниц, бархатный голос и изящные жесты; пожалуй, даже более других, потому что привыкший ловить рыбак никогда не думает, что может попасться в такие же сети.
Но этот мальчик во сне словно смотрел мимо лица, мимо эффектно ниспадающих на лоб и шею чёрных волос, мимо тёмных глубоких глаз; мальчик смотрел глубоко-глубоко, в самую душу, расколотую на части. Он не может поручиться, что мальчик плакал от страха, а не от жалости, и эта мысль — о том, что можно жалеть его, победившего смерть и собственную судьбу приютского подкидыша — раздражает его, царапает глубины сознания до самого вечера. Закрывая глаза, он хочет, чтобы ему не снился сегодня странный мальчик, которого так хочется убить за эти страх и жалость. И мальчик не снится ему сегодня. Наверно, мальчику тоже хочется жить.
Но мальчик всё равно когда-нибудь умрёт, а он — он будет жить всегда.
Вечно.
* * *
«11.02.
Поттер не пришёл. Я ждал его несколько часов, но он так и не появился; в конце концов я снова заснул один на этой идиотской кровати с бархатным покрывалом.
Сегодня у нас с утра Зелья, потом Трансфигурация, пустой урок — время отдыха, в которое мне полагается делать домашнюю работу, три ха-ха — и Древние Руны. Не пойду никуда отсюда. Мне и тут достаточно плохо, не хочу усугублять. Плевать на завтрак, обед и ужин: проголодаюсь — схожу попрошу что-нибудь прямо у эльфов. Поттер ведь показал мне дорогу на хогвартскую кухню…
Поттер, Поттер, снова Поттер, всегда и всюду, вездесущий, как… хотел написать что-нибудь уничижительное, но в голову лезет только «как ветер». Я почему-то даже не могу теперь думать о нём плохо, как будто у меня в голове стоит фильтр.
У меня достаточно времени, чтобы подумать — меня вряд ли кто-нибудь хватится, кому я нужен. И я буду думать. В частности, я был бы не против додуматься до причин того, что не могу противиться Поттеру, того, что каждый трах воспринимаю, как акт поклонения, и до причин многого другого сопутствующего — довольно нудно было бы расписывать лист за листом невнятными формулировками, уж сам-то я всегда пойму, о чём здесь речь. Думаю, даже если бы я потерял память о последнем полугоде, то мне хватило бы прочесть всё, что уже написано, чтобы понять себя досконально…
Итак, есть задача, которую надо решить. Её условия: Поттер, я и трах. Её вопрос: что в условиях даёт эффект чего-то экстраординарного, как будто никто никогда до нас не трахался и в нас есть нечто особое?
Не будем пока касаться фактора Поттера… начнём с меня.
Мой первый поцелуй был с Поттером. Я впервые коснулся чужого тела в таких интимных местах с Поттером. Я впервые занимался сексом с Поттером.
И я впервые влюбился — в Поттера.
Может, в этом всё дело? В том, что я просто веду себя, как неопытная девчонка. Откуда бы мне взять опыт, если никто никогда не желал быть хотя бы моим другом? Вообще-то, я на их месте тоже держался бы от меня подальше… но я не на их месте, и никогда там не буду, поэтому могу с чистой совестью их всех ненавидеть.
И Поттера я тоже ненавидел, между прочим. Но стоило этому придурку меня поцеловать, как всё прекратилось…
А может, оно прекратилось раньше — когда он впервые показался мне красивым?
Враг — это нечто достаточно безликое, чтобы ты мог думать о его уничтожении. Всегда проще думать в гневе: «Сейчас разобью пару тарелок о стену и немного успокоюсь», чем «Сейчас разобью пару фарфоровых тарелок из того чудесного канадского сервиза для особых случаев, подаренного тётушкой Эмили на двадцативосьмилетие, и буду долго рыдать над дорогими сердцу осколками». Ненависть застилает глаза; и этим она хороша, потому что стоит открыть их, как случается **@** вроде той, что произошла со мной, идиотом.