Доклад: Глава 14. 11 страница
Сладкий тыквенный сок упорно оседал на языке Гарри горьким привкусом, но он подозревал, что тут уже не в тыквах дело.
* * *
Он пролежал под деревом до самого вечера; бутерброды были съедены, сок и зелье выпиты, и теперь Гарри развлекался тем, что отрабатывал для профессора Флитвика на завтра призывающие чары.
— Accio сухой лист! — с ветки слетал последний листок и нёсся прямо в руку Гарри.
— Accio фляга! — холодную металлическую флягу Гарри ловил на лету и прижимал к пылающим вискам.
— Accio мешочек с рунами! — пришла в голову Гарри блестящая идея. Спустя несколько минут в его левую ладонь свалилось требуемое, лежавшее до того в тумбочке у кровати; заклинание Locus Singularis, кстати говоря, затрагивало и тумбочку, так что Гарри по праву мог считать, что очень даже хорошо освоил Акцио.
— Здорово, — оценил смутно знакомый голос.
Гарри сначала мысленно выругал себя за потерю бдительности (а если бы кто-то из слизеринцев так вот незаметно подошёл? «Остались от Поттера рожки да ножки…») и только потом взглянул на Олега Крама.
— Спасибо за комплимент.
— Комплимент — это лошь из вешливости, а я говорю чшистую правду, — золотые глаза в наступающих сумерках светились совершенно автономно, как фонарики. Может, у него какие-то магические существа были в предках? — Кстати, чшто у тебя это за мешочшек?
— Да так, ерунда, — Гарри сунул руны в карман и встал, чувствуя, как неохотно принимают другое положение мышцы, привыкшие за полдня к беззаботному валянию под деревом. — А ты что тут делаешь?
— Иду на ушин в Хогвартс, — Олег мотнул головой в сторону корабля своей школы, покачивавшегося на лёгкой зыби озера. — Обедали мы у себя, пока Каркаров думал, оскорбляться ли на то, что у Хогвартса два чшемпиона…
— Ну и как, надумал? Кстати, а почему ты один идёшь?
— Нет, надумал всё-таки не оскорбляться, по крайней мере — не сильно, — ухмыльнулся Олег. — А иду я просто раньше всех… не люблю ходить строем. А ты идёшь?
«Сколько можно ото всех прятаться?» — занудливо поинтересовался внутренний голосок. «Сколько хочется», — огрызнулся Гарри.
— Иду… пойдём вместе?
— Почему бы и нет?
Некоторое время они бок о бок шли молча, но Олег прервал молчание.
— Это правда, чшто ты самый молодой ловец Хогвартса за последние сто лет?
Гарри широко распахнул глаза от удивления и сбился с шага.
— А откуда ты знаешь?
— Слухом земля полнится, — уклончиво отозвался Олег. — Да у меня ведь брат в квиддичше, ты не мог не слышать о Викторе Краме… так что я привык на такие вещи обращать внимание.
— Вы с ним совсем не похожи.
— Мы с ним близнецы, — рассмеялся Олег.
— Значит, разнояйцевые, — отрезал Гарри.
— Какие-какие?
— Такие специальные близнецы, которые не похожи друг на друга, — туманно объяснил Гарри, и сам имевший о смысле термина достаточно приблизительное понятие.
— А-а… ну не знаю, как насчшёт внешности, но внутренне мы и правда разные. Он вот квиддичшем занимается…
— А ты чем-то помимо учёбы занимаешься? — вопрос просился на язык и был ожидаем.
— Да… я лицо компании, производящей мушское нишнее бельё.
— Тогда уж не лицо, а кое-какие другие части тела, — резонно заметил Гарри.
Олег расхохотался, запрокинув голову к небу.
— Ты чшертовски прав, Гарри…
Они всё ещё пересмеивались, входя в Большой зал; под взглядами четырёх факультетов Хогвартса и, в качестве бонуса, шармбатонцев (не было ещё одних только дурмстранговцев) смех застрял у Гарри в горле.
Неприязнь накрыла его, царапая, причиняя боль — потому что все они, за исключением только нескольких человек, хотели причинить ему эту боль, хотели, чтобы он раскаялся, расплакался, испугался… Стол Хаффлпаффа сверкал глазами; все до единого питомцы профессора Спраут готовы были четвертовать Гарри за то, что он разделил славу, которая по праву принадлежала Седрику, на две части. Стол Рэйвенкло придерживался мудрого принципа держаться подальше от опасности; к тому они были недовольны тем, что он, четверокурсник-слизеринец, сумел преодолеть Рубеж, один из всех, не достигших нужного возраста. Стол Гриффиндора почти в полном составе окончательно утвердился в мысли, что слизеринцам верить нельзя, потому что они, сволочи такие, всюду без мыла пролезут, и был враждебен так, как не бывало даже на втором курсе, когда трудно было найти десяток человек, не веривших, что Гарри — Наследник Слизерина. И если бы можно было разрезать на куски одними взглядами, то слизеринцы давным-давно сделали бы это с Гарри — в тот самый момент, когда он показался на пороге.
Гарри взглянул на преподавательский стол. Дамблдор, Хагрид, Снейп и Грюм не смотрели на него с холодным интересом и лёгкой брезгливостью, как на колорадского жука на своей картошке; все остальные поступали именно так. «Неутешительная пропорция… они что, всерьёз думают, что я прошёл через Возрастной Рубеж? Его же сам директор проводил…»
Есть под сверлящими взглядами было нелегко, и Гарри десять раз пожалел, что согласился пойти на ужин в Зал; куда как проще было бы остаться под деревом. Вообще туда переселиться, чёрт возьми. Много спокойней, чем каждый день проходить через оплывшую слизеринскую гостиную и заходить в спальню, где на стене до сих пор сохранилось подобие вмятины после того, как Малфоя туда впечатало на первом курсе. Серпентарий…
Вернувшись с ужина раньше всех, Гарри быстро умылся и обновил Locus Singularis, сменив на всякий случай пароль, вплетавшийся в заклятие доступа; теперь это была поговорка «Не всё то золото, что блестит». Почему-то ничего больше на ум Гарри не приходило, по крайней мере, более или менее осмысленного.
Он попытался прочитать заданный МакГонагалл на завтра параграф, но глаза у него слипались; ощущение мягкости, тепла и чистоты быстро сделали своё чёрное дело и погрузили его в полусон. Он видел одновременно какой-то ничего не значащий сон и буквы на странице, но ни в том, ни в другом ничего не мог понять; мозг бастовал, считая явно, что, если его сегодня продувало весь день влажным ветром с озера, то он имеет полное право не работать. Гарри так не считал, но доказать это сам себе не мог, поэтому он позволил учебнику выпасть из рук и зарылся поглубже под одеяло.
Уже практически отключившись, Гарри нашарил мешочек с рунами и с некоторым трудом — мысли разъезжались во все стороны, как ноги впервые вставшего на коньки — сформулировал вопрос: «Что там будет с первым испытанием Турнира?». Одна из рун жгучим угольком упала в руку, почти сама нашла путь к его ладони. Гарри провёл большим пальцем по самолично вырезанному узору и узнал на ощупь руну Uruz. «Как там было в руническом словаре?.. «Существует неорганизованная жизненная сущность, ожидающая воплощения в форме или в духе. Руна — потенциальная энергия этой сущности. Прежде чем что-либо обретет бытие, оно должно быть заряжено намерением существовать. Это могучая сила, которая превращает замысел в конкретную форму и структуру. Это энергия созидания, созидания, послушного первоначальному творческому замыслу. Она воплощает замысел в конкретную вещь в конкретном месте. Это сила, не знающая меры». Как-то так… ну что ж… это лучше, например, чем Иса…».
Гарри заснул; всю ночь он снова гулял в огне, раздвигая языки пламени руками, как раздвигают ветки кустов, гуляя по лесу. Ему казалось, он всё ищет что-то, а что — сам не знает… А солнце следило за его попытками сверху, своим единственным круглым ослепительным глазом, сверкало и светило, нагревало ему макушку. Угловатая косточка с руной впилась в ладонь — он так и не удосужился убрать всё на место — но он не замечал.
Огонь — это так завораживающе, так волнующе, так пленительно и так… привычно…
Глава 8.
И ещё великое множество других прекрасных деяний
совершили для меня представители этого древнего
библейского народа. Такое впечатление, что других
людей вовсе вокруг не было.
Макс Фрай, «Книга одиночеств».
Чары в компании Гриффиндора принесли Гарри ещё один неприятный сюрприз.
Обычно на этих уроках он сидел с Роном, Гермиона с Невиллом — как и на всех общих занятиях змеиного и львиного факультетов. Сейчас же Гарри пришёл за две минуты до начал урока и увидел, что Рон сидит за одной партой с Гермионой. Спина у рыжего была очень прямая и гордая, как у обнищавшего рыцаря в компании каких-нибудь меценатов-буржуинов.
— Привет, Гермиона, Рон, Невилл, — Гарри, пожав плечами, бросил сумку на стул рядом с Невиллом.
— Привет, Гарри, — вразнобой отозвались Гермиона и Невилл.
Оба гриффиндорца старательно делали вид, что ничего экстраординарного в субботу вечером не произошло; Гарри не знал, верили ли они в то, что он сам подкинул своё имя в Кубок (хотя на попечении мадам Помфри было много шестикурсников, не сумевших преодолеть Возрастной Рубеж и обзаведшихся симпатичной бородой, как у Дамблдора, и чего, казалось бы, при таком раскладе можно было ожидать от четверокурсника…), но его вполне устраивало то, что они не спрашивали об этом напрямую.
Рон промолчал. Гарри уже хотел спросить, всё ли в порядке, но как раз в этот момент явился профессор Флитвик, как обычно, бодрый и жизнерадостный; порой Гарри думалось, не встроена ли в маленького профессора батарейка или ещё что-то в этом роде.
После небольшой лекционной части они снова отрабатывали Акцио, которое почему-то в учебнике называлось одним из самых трудных заклинаний группы призывающих; получалось только у Гарри и Гермионы. Последнюю Флитвик хвалил с энтузиазмом и расщедрился на двадцать баллов; первого — с явной неохотой: Слизерин получил только три балла.
Почему-то это совсем не удивило Гарри.
До конца занятия оставалось ещё много времени, и Гарри, подумав, обратился к Рону (всё равно на практической части Чар можно было хоть на ушах стоять, в особенности уже справившись с заданием).
— Рон… у тебя случилось что-то? Что ты как в воду опущенный?
Рыжий медленно обернулся к Гарри; в синих глазах читалась странная обида, ещё свежая и жгучая, но успевшая наболеть — самое гадкое состояние из возможных.
— У меня? Ничего. Что у меня может случиться?
Вопрос был явно риторическим, и Гарри недоумённо захлопал ресницами, ощущая, что не въезжает в тему разговора.
— Ну, мало ли что… почему ты так расстроен?
— Я ничем не расстроен, — выплюнул Рон с таким напором, будто хотел убедить в этом не только Гарри и себя, но даже парту, за которой сидел. — А вот у тебя, например, всё вообще шоколадно. Блеск, я восхищён.
— Чем? — Гарри чувствовал себя тупым, как пробка от шампанского, и подозревал, что это ещё не предел.
— Тобой, конечно же. Поздравляю. Никто больше не смог перейти Возрастной Рубеж, даже Фред и Джордж пытались, но никто не смог. Какой способ ты нашёл? Не поделишься секретом?
— Рон, послушай… я не подавал заявки, — Гарри посмотрел Рону в глаза.
Что-то плеснулось в синей глубине и тут же стихло. Такие мёртвые, пустые глаза бывают на маггловских фотографиях — безыскусных неумелых оттисках реальности. Ни эмоций. Ни жизни. Ничего.
— А кто же сделал это за тебя?
— Не знаю…
— Ну хорошо, а зачем бы кому-нибудь это делать?
Отвечать «чтобы убить меня» было бы чересчур пафосно, да Гарри и сам понятия не имел, зачем.
— Не знаю…
— Здорово получать такие подарки неизвестно от кого и неизвестно почему, да? — Рон сжал губы. — Участвовать тебе разрешили, приз Турнира в тысячу галлеонов, никаких экзаменов сдавать не надо… классно, не правда ли?
— Рон, ты ничего не понимаешь, — Гарри начал злиться, но не оставлял надежды всё объяснить.
— Конечно, не понимаю, — перебил его рыжий. — Куда мне, правда? Ты не трать на меня время, тебя наверняка ждут репортёры, слава на весь Магический Мир — четвёртого чемпиона ещё в истории не бывало…
— Да не нужна мне никакая слава! — Гарри едва не сорвался на крик.
— Мистер Поттер, мистер Уизли, отношения будете выяснять за дверью класса, — сердито пропищал Флитвик; сами они за «разговором» и не заметили, как перешли на повышенные тона.
Рон отвернулся от Гарри. Гарри сжал зубы и попытался внушить себе, что это не имеет никакого значения, что друзья ему не нужны, что не такие уж они с Роном были друзья, чтобы из-за этого расстраиваться хоть немного, что тот дурак, кто не верит правде…
«Хреновый из меня самовнушатель. Откровенно говоря, вообще никакой».
Следующие несколько дней были адом; Гарри с ностальгией вспоминал второй курс, когда все его боялись. Теперь его просто тихо ненавидели, и это было куда труднее. Всё бы ничего… к косым взглядам Гарри привык, кроме опустошающего одиночества, ничего не помнил с самого детства. Но волны неприязни, ненависти, опаски, высокомерной брезгливости, презрения, зависти, направленные на него, заливали замок сверху донизу, и Гарри не мог даже спать из-за дикой головной боли — так и сидел всю ночь на кровати, закутавшись в мантию-невидимку, ещё хранившую, как казалось Гарри, пряные запахи беззаботного прошлого Джеймса Поттера, и раскачиваясь из стороны в сторону, осторожно, чувствуя, как тупая боль, похожая на бильярдные шары, перекатывается внутри головы, слегка задевая кожу, размеренно, медитативно. Он мечтал, чтобы эта треклятая способность отключилась хотя бы на одну ночь, но такое количество эмоций, направленных в него лично, похоже, что-то переклинило в загадочном ментальном механизме. Никакие зелья и заклинания не оказывали на боль никакого влияния; она ведь гнездилась не в теле, а в разуме. Но нельзя сказать, что Гарри не перепробовал всё, что мог, чтобы хотя бы уменьшить боль; нечего и говорить о том, что ни малейшего положительного результата он так и не достиг.
Глаза у него по утрам были красные, как у достопамятного Вольдеморта, торчавшего из затылка Квиррелла. Холодная вода на третий день перестала помогать разлеплять глаза, на пятый они уже и сами не закрывались — Гарри просто впадал в некое оцепенение, словно готовился впасть в спячку.
Есть не хотелось совершенно; Гарри только пил воду, сок и чай, потому что за бессонную ночь, заполненную болью, бессвязными обрывками мыслей и попытками нащупать границы между реальностью и полуснами, проходившими перед глазами этакой галереей ненавязчивых галлюцинаций, губы пересыхали напрочь и трескались до крови. Гарри привык уже к постоянному солоноватому привкусу во рту, но привкус этот ему всё равно не нравился.
Мантии болтались на нём, как на вешалке, под глазами залегли чёрные круги и глубокие мешки одновременно; как-то раз Невилл участливо поинтересовался: «Гарри, ты упал где-то? Я когда споткнусь и о шкаф приложусь глазом, так у меня точно такие же синяки… я много способов знаю, как от них избавиться, давай помогу». Гарри отказался вяло, еле разделяя слипшиеся губы, но непреклонно.
Учёба шла ни шатко, ни валко. Гарри тратил по целому вечеру на написание одного эссе, но торопиться ему было некуда, и он откладывал перо и пергамент только тогда, когда чувствовал, что написать что-нибудь осмысленное не сумеет физически, хотя и заснуть не сможет тоже. Голова Гарри на лекциях клонилась к парте, но он упрямо записывал всё, что говорили профессора — затем, чтобы хотя бы немного отвлечься от этих ощущений, от чужого негатива, от непрестанной боли. Он был бы на грани истерики, если бы был способен ещё на истерику. Ему нужно было спать; долго-долго, в безопасности и тепле. Гарри казалось, это совсем немного, но и этого у него не было. Он только питал надежду, что эмоции рано или поздно утихнут, должны же все привыкнуть к его чемпионству; что, у всей школы других дел нет?
К концу недели то ли накал эмоций окружающих начал спадать, то ли Гарри привык окончательно, но ему показалось, что боль стала уменьшаться. Он даже немного воспрял духом и написал для Снейпа вполне сносное сочинение о свойствах лунного камня в зельеварении.
После обеда в пятницу Гарри понял, как жестоко ошибался.
За обедом не присутствовали Малфой сотоварищи, то бишь со своей приближенной свитой — опять же, за исключением Забини, который в гордом одиночестве терзал свой кусок стейка, имея, похоже, столько же охоты есть, сколько и Гарри — правда, непонятно отчего. Зато на сдвоенные с Гриффиндором Зелья четвёртый курс Слизерина явился в полном составе. На мантиях у них всех (даже у вроде бы держащего в последнее время нейтралитет Забини) сверкали алыми буквами значки: «Поддержим Седрика ДИГГОРИ — НАСТОЯЩЕГО чемпиона Хогвартса!». При нажатии на значок эта надпись сменялась другой, зелёной, но не менее яркой: «Поттер — вонючка».
При других обстоятельствах значки могли бы заставить Гарри вспомнить о беспалочковом Круциатусе — особенно при взгляде на самодовольную рожу Малфоя, которая так и напрашивалась на встречу с ближайшей каменной стенкой. Но сейчас он только безучастно изучил значки и высказал своё веское мнение:
— Такие цвета никому из вас не идут. Фиолетовый или синий был бы лучше, — с этими словами Гарри прошёл на своё излюбленное место — последняя парта среднего ряда — и принялся выкладывать вещи. Малфой глядел Гарри в спину с практически детским возмущением; кажется, он предпочёл бы, чтобы у него отобрали конфетку, чем возможность уязвить Гарри.
Хоть какая-то польза от этой треклятой боли.
Руки у Гарри тряслись, и он чудом доносил ингредиенты до котла, не рассыпав и не разлив по дороге. Задача осложнялась ещё и тем, что нужно было держать Невилла подальше от котла, чтобы тот ничего не взорвал; неуклюжий гриффиндорец, в принципе, прекрасно понимал, что в Зельях ему лучше не замахиваться на что-то большее, чем установить котёл над горелкой (не зажигая огня и ничего не кладя внутрь), но присутствие Снейпа парализовывало разум Невилла только так; Лонгботтом начинал суетиться, пытаться что-то сделать в соответствии с инструкциями на доске, метаться под испытующим взором слизеринского декана, и результатом, как правило, было испорченное зелье, а очень часто и взорвавшийся котёл.
В середине занятия в дверь стукнули пару раз, и, не дожидаясь ответа, в класс зельеварения влетел Колин Криви.
— Здравствуйте! — радостно выпалил он. — Сэр, мне велели привести Гарри Поттера наверх…
Под взглядом Снейпа широкая улыбка Колина заметно линяла и сходила с лица, как синяя краска с дешёвых джинсов.
— Поттер ещё целый час будет заниматься зельеварением, — ледяным тоном сообщил Снейп, — он поднимется наверх, когда урок закончится.
Колин залился розовой краской, но не отступил.
— Сэр… сэр, мистер Бегмен зовёт его, все чемпионы должны прийти, сэр, по-моему, их будут фотографировать...
— Хорошо, хорошо, — огрызнулся Снейп. — Поттер! Забирайте свои вещи и выметайтесь!
Гарри перекинул лямку сумки через плечо, встал и направился к двери. Когда он проходил мимо слизеринцев, отовсюду заморгало: «ПОТТЕР — ВОНЮЧКА». Странно, что Снейп ещё не нацепил на себя такой же.
— Это потрясающе, правда, Гарри? — затараторил Колин, едва Гарри закрыл за собой дверь в подземелье. — Потрясающе, да? Что ты чемпион?
— Да-да, потрясающе, — скучным голосом подтвердил Гарри, начиная подниматься в холл. Ноги передвигались еле-еле; осенние мухи ползают по стёклам с той же скоростью. — Колин, а для чего нас будут фотографировать?
— Для «Ежедневного пророка», кажется!
«Ве-ли-ко-леп-но. Вот только известности побольше мне не хватало для полного счастья».
Знакомство с репортёром «Пророка», Ритой Скитер, произвело на Гарри самое гнетущее впечатление. Она сразу же затащила его в угол комнаты и принялась атаковать вопросами; Гарри отвечал неохотно и односложно, мечтая только о подушке и одеяле, но это не мешало Самопишущему Перу Скитер на каждый его ответ разражаться сентенцией на половину свитка, сентенцией слащавой, лживой и тошнотной донельзя. Гарри даже померещилось разок, как с пергамента капают розовые слюни.
Процедура проверки палочек тоже не особо запомнилась Гарри; информация о том, что Флёр, оказывается, частично вейла, и в палочке у неё волос её бабушки, чистокровной вейлы — а этих созданий он недолюбливал ещё с чемпионата мира по квиддичу — лишь утвердила его неприязнь к шармбатонке. Вполне, впрочем, взаимную. Олег и Седрик вели себя цивилизованно и дружелюбно, и Гарри даже обрадовался бы такому повороту дел, если бы у него были хоть какие-то силы. Если бы снотворное зелье помогало, эх…
Фотографирование заняло чудовищное количество времени; Рита Скитер скандалила с фотографом, который хотел поставить впереди всех Флёр (Скитер решительно настаивала на кандидатуре Гарри). Гарри казалось, прошла целая вечность боли в висках — теперь она была похожа на то, как если кто-то внутри Гарри (скорее всего, берсерк в состоянии боевого безумия) размахивает раскалённым моргенштерном — и натянутых, неестественных улыбок в камеру, прежде чем ему удалось уйти.
Пока он шёл по школе, значок «Поддержим Седрика Диггори» мигал ему с мантии каждого второго; от ярких цветов у Гарри очень быстро зарябило в глазах.
Весь вечер он лежал пластом, время от времени смачивая платок холодной водой (трансфигурировать перо в стакан и использовать Aguamenti — лишь бы не выходить из-под защиты Локус Сингулярис) и прижимая мокрую ткань к пылающим лбу и вискам. Из глаз Гарри сами собой катились слёзы — слишком горячие и невольные, чтобы они могли дать ему хоть какое-то облегчение. Какие тут сочинения, какие разговоры… Гарри не возражал бы сейчас против Малфоя с Авадой Кедаврой — это было куда как быстрее и проще, чем лежать вот так вот; и уж наверняка куда менее мучительно.
Ближе к двум часам ночи Гарри смог чуть-чуть расслабиться — все в школе заснули, и, слава Мерлину, во сне они видели много чего интересного, помимо ненавистного Поттера. Но как раз в этот момент пришло письмо от Сириуса, не слишком обрадовавшее Гарри.
«Гарри,
Я уже знаю о твоём участии в Турнире. По этому поводу у меня есть мысли, но не могу рассказать тебе в письме обо всём, о чём хотелось бы, это слишком рискованно. Письмо можно перехватить — нам надо поговорить с глазу на глаз. Позже напишу тебе, где и когда увидимся.
Конечно, я лучше многих знаю, что ты вполне способен сам о себе позаботиться, кроме того, пока рядом с тобой Дамблдор и Грюм, вряд ли кто-то сможет причинить тебе вред. Однако, некто, очевидно, пытается это сделать, и довольно успешно. Согласись, это было очень рискованно со стороны врага/врагов — добиваться твоего участия в Турнире, особенно прямо под носом у Дамблдора.
Будь очень осторожен, Гарри. Пожалуйста, сообщай мне обо всём, что покажется тебе необычным. И вообще пиши… я по тебе скучаю.
Твой,
Сириус».
Ну вот какого чёрта он торчит в Шотландии, где каждая собака («гм, смешно, ничего не скажешь…») готова донести на него в аврорат? Гарри сунул письмо в карман и заново приложил ко лбу мокрый платок.
Завтра суббота. Никаких занятий. Можно остаться в постели и попытаться заснуть, проглотив все наличные запасы обезболивающих и снотворных.
Кровь стучала в висках садистскими молоточками сумасшедших кузнецов.
* * *
Утром в субботу Гарри не то заснул, не то просто впал в состояние плохо контролируемого бреда; встать он не мог, перед глазами мелькали какие-то несвязные картинки, отчаянно хотелось пить; боль разрывала голову на части, и хотелось, чтобы уже поскорее разорвало окончательно, потому что совершенно невозможно терпеть такое… «Наверно, статья Скитер вышла. Если там написано всё, что её Перо тогда нацарапало…». Гарри подносил руку ко лбу, ронял её на полдороге себе же на грудь, стонал от боли (или молчал, а стоны ему только мерещились в бреду?), метался по кровати, плакал, кусал губы, рвал на себе мантию — душно, как душно, нечем дышать в этой боли… Волосы слиплись от пота, нездорового липкого пота болезни, и падали на глаза; очки давно потерялись где-то в складках смятого одеяла. Может быть, что и разбились — руки Гарри кровоточили — он видел, в реальности, в бреду ли, красные тонкие полоски, прочерчивавшие странные узоры на бледных истончившихся руках. «Вот так я тут и сдохну… вот что значит по-настоящему зависеть от общественного мнения… мама, роди меня обратно…».
Он закрывал глаза и утверждался в мысли, что на Турнир его отправил тот, кто хотел ему смерти; и ведь, зараза, не просчитался. Если так продлится несколько дней, его никто и никогда тут не найдёт… даже запах разложившегося тела Локус Сингулярис не пропустит. Вылезать не было сил, да и смысла тоже не было — в полуживом состоянии плюхаться под ноги Малфою? Тогда есть шанс умереть от передозировки Круциатуса, а Гарри и без этого хватало мучений. Более чем хватало.
Пить… как хочется пить… сухо, душно, пустыня, чёртова Сахара, Гоби, и всё внутри — как песок, шуршит при соприкосновении, и сухая плоть горит собственным огнём, и виски жжёт, колет, тянет, и что-то взрывается в голове ежесекундно…
— Гарри Поттер! Сэр Гарри Поттер… — эхо отдалось в ушах, и чей-то высокий голосок исчез.
Прохладные пальцы легли на виски Гарри; к тому времени температура этой части тела Гарри достигла предельной высоты, и он только почувствовал, как снова начинают течь слёзы от этого контраста.
— Дыши медленней! Медленней дыши, придурок, а то не выживешь!
А зачем выживать?
— Так, давай, ещё, дыши, лови себя, возвращайся, Мерлин, за что мне это наказание…
Жжение начало понемногу отступать. Гарри казалось, он слышит, как со скрипом закрываются двери «сопереживательной способности», сквозь которые в него лилась всякая дрянь. Закрывает не навсегда, но надолго, на несколько недель минимум — честь и хвала… кому? Кто это делает? Кто буквально руками сужает канал чужих эмоций?
Гарри чувствовал, как спадает жар, как обмякает его до сих пор метавшееся напряжённое тело, как с него снимают пропитавшуюся потом одежду и как закутывают его в мягкое и тёплое.
— Спи, несчастье…
И Гарри провалился в желанный сон, как в колодец. Нет боли. Боли нет. Больше нет.
В эту ночь ему не снились огонь и солнце — только пустота и спокойствие, и тишина, в которой чей-то голос уговаривал его дышать медленней и называл разными словами — странными, злыми, отчаянными, ласковыми… всякими.
Сейчас утро или вечер? Или вообще день, например?
Гарри задавался этим философским вопросом, продолжая валяться на кровати. Ему было так хорошо, что он и не собирался никуда идти, даже если вдруг выяснится, что сейчас начнётся какой-нибудь дурацкий урок, и за его отсутствие преподаватель лишит его факультет всех баллов сразу. Баллов Слизерина Гарри не было жалко, и он продолжал лежать, закинув руки за голову и даже насвистывая что-то легкомысленное. Хорошо…
Тело ещё немного ныло, наметавшись вчера по кровати, но порезанные руки были целы и слегка пахли заживляющей мазью. Очки тоже были целы и лежали рядом на тумбочке — Гарри обнаружил их, автоматически пошарив рукой по тумбочке, как всегда после пробуждения. Какой-то листок спланировал на пол, задетый пальцами в процессе поиска очков; Гарри торопливо перегнулся через край кровати и успел поймать бумажку, но сам упал на пол.
— Ох, — выразил Гарри свои эмоции; дух при падении вышибло, но даже синяка, наверно, ни одного не останется… сморщившись, Гарри потёр ушибленный при падении локоть, раздробленный на втором курсе о какую-то из лестничных площадок (кости, собранные мадам Помфри, как конструктор, до сих пор ныли к перемене погоды), и взглянул на листок.