Доклад: Глава 14. 106 страница

Почему самое важное всегда доходит, как до жирафа?..

Невербальное Sequo, бумерангом скользнувшее в темноту, доложило: людей и животных впереди нет, зато магии — убиться веником сколько. И явно не такой уж дружелюбной.

Гарри подобрал камешек, швырнул вперёд на пробу — в самое средоточие магии; резкий тихий свист оповестил о верёвках, опутавших неосторожный камешек. Поспешно отсупив в темноту, Гарри вслушался во вновь наступившую тишину — ничего. То ли им понятно, если ловушка работает вхолостую, случайно — это же умаешься проверять, к примеру, в листопад, кого там поймало! — то ли так хорошо маскируются, что не видно, не слышно и магией не обнаружимо.

Хорошо бы какую-нибудь идею… такую же удачную, как запустить Метку в небо над Малфой-мэнором.

Гарри задумался, прикрыв рот рукой, чтобы пар дыхания не выдавал. Холодно как… снег под ногами скрипит, зараза, — хорошо, что ветер воет так громко, что скрипа можно и не расслышать. Хоть бы Кевин там не простудился, в этих подвалах…

«Снег, — мысленно повторил Гарри. — Снег и ветер. А почему бы и нет?..»

Как школа, Хогвартс всегда, утверждалось в первой же главе его «Истории», придерживался высоких академических стандартов, предоставляя ученикам лишь проверенные, надёжные знания. Само собой разумеется, по большей части эти знания основывались на достижениях Запада: латинские заклинания, веками наработанные рецепты зелий; таблицы и талмуды, много-много пыли и труда, поистине каторжного и неблагодарного. И ничего, связанного с управлением погодой, в Хогвартсе не было; шаманство — например, такое, какое практиковалось в Африке — считалось чем-то второсортным. В принципе, Гарри признавал, что с помощью духов стихий дом не выметешь и мясо не пожаришь — всем этим африканские маги занимались точно так же, как магглы. Но была всё же пара книг в Запретной секции — пусть и брызжущих снобизмом из каждой строчки, но дающих неплохое представление о том, что именно и как именно делали далёкие предки Гарри, чтобы управлять погодой.

Посохов с черепами-набалдашниками, юбок из пальмовых листьев, ритуальных красов и перьев страуса, омоченных в крови жертвенной свиньи, у Гарри с собой не было; но он резонно предполагал, что может обойтись и без всего этого — достаточно позволить собственной магии вырастать из ладоней подобно тому, как цветок пробивается сквозь слой земли.

Гарри не закрывал глаз, запрокинув голову; от холода и ветра глаза слезились, но и сквозь мутную горячую пелену Гарри видел вихри снега, заполонившие небо, покорные его воле — покорные его любви к Кевину.

Воротник рубашки безостановочно трепетал и бился, волосы рвало с головы бешеным ветром, сугроб у ног Гарри вырос до колен; холод проникал под кожу и растекался по телу, а Гарри всё позволял магической силе — жаркой, пьянящей — течь наружу так свободно, как она могла до того, как его приучили к волшебной палочке. Снежные смерчи окружали Гарри, с тихим потрескиванием забирая всё больше и больше снега; кое-где уже проглянула чёрная, промёрзшая земля.

Когда дело доходит до чего-то важного, книжные знания уходят, испаряются, как капли воды под палящими солнечными лучами; остаёшься ты сам — наедине с тем, что тебе угрожает; ты один — тонкая заслонка, единственная преграда между жизнью и смертью, разумом и безумием, покоем и хаосом. Можно умереть, можно сойти с ума — но нельзя не выстоять.

Ресницы отяжелели, покрывшись инеем; ещё немного, и от Гарри ничего не останется, кроме ледяной статуи — такой же, наверно, какую видит Кевин.

Пора.

Гарри выбросил руки в сторону Малфой-мэнора — вихри повиновались его движению, но с такой отдачей, что Гарри рухнул на колени. Ладони нестерпимо жгло, но Гарри не опускал рук и не закрывал глаз — он хотел видеть, как смерчи выбивают окна Малфой-мэнора, сносят двери, сметают крышу, словно листок бумаги, хотел чувствовать, как сила толчками вырывается из ладоней, в такт биению сердца, яростная, неукротимая — как давно он не давал ей воли!..

В пустой холод вплелась нотка страха — присутствовавшие в мэноре решительно не понимали, в чём дело. Гарри закусил губу, держа трясущиеся ладони на том же уровне; по подбородку потекла горячая струйка крови.

Когда он уронил ладони, весь кружившийся в воздухе снег рухнул вниз. Гарри засыпало по плечи, Малфой-мэнор, судя по грохоту, лишился верхнего этажа. Ничего, подвалы в любом случае не пострадают.

Если, конечно, Кевина держали именно там.

Гарри раскидал снег и, спотыкаясь, побрёл к покореженному зданию; мантия-невидимка липла к ногам, и он механически одёргивал её на каждом шагу. Ужас и злость стремительно пропитывали воздух; Пожиратели Смерти выбирались из мэнора с палочками наготове, желающие разобрать на отдельные кусочки того, кто обрушил дом. Вольдеморта здесь не было, о чём Гарри искренне сожалел — ведь можно было бы окончательно разобраться прямо сейчас. Но, должно быть, Вольдеморт попросту не ожидал, что Гарри явится так сразу, потратив на подготовку пять минут, да к тому же ещё и один, и отлучился по каким-то своим делам — кажется, беспорядки на юге Англии, несколько магглорожденных были категорически против того, чтобы их объявляли вне закона…

Следы Гарри были видны на снегу, но ветер тотчас же заметал их; Пожиратели искали целую армию, способную полуразвалить старинный особняк, огорожённый сотнями заклятий, и не замечали одного шатающегося мальчишку. Поэтому Гарри беспрепятственно вошёл в мэнор и двинулся к подвалам.

Дисциплина у Пожирателей улучшилась с тех пор, как Гарри побывал здесь в последний раз; во всяком случае, несмотря на непредвиденные обстоятельства, подвалы охранялись двумя Пожирателями и охранными заклятиями, которых Гарри не почувствовал. По счастью, это было сравнительно безвредное заклятие — оно только оповещало о непрошеных гостях.

— Stupefy! — нервно среагировали Пожиратели.

Гарри, не мудрствуя лукаво, отшатнулся в сторону и попытался вытянуть палочку из ножен. Но замша накрепко примёрзла к ткани, и окоченевшие пальцы плохо слушались; бросив бесполезные попытки, Гарри стянул мантию.

— Предлагаю сдаться сразу, — без особой надежды на успех сказал он. — Останетесь живы.

Пожиратели не оценили заботы и принялись пулять в Гарри разнообразными заклятиями; он уходил от ударов только благодаря бесконечным тренировкам с Эй-Пи, но долго так продолжаться не могло.

Нож вывалился из кармана, звякнув о каменный пол; Гарри рывком подобрал его и метнул в сторону Пожирателей — хотя бы отвлечь на миг… стальное лезвие плавно вошло одному из Пожирателей в живот по самую рукоятку. Пока второй, замерев, смотрел, как его сотоварищ опускается на пол со странным всхлипом, а из-под прижатых к животу пальцев выбрызгивается нереально яркая кровь, Гарри с силой рванул ножны и, неловко перехватив вылетевшую палочку, выкрикнул:

— Petrificus Totalus! Expelliarmus! Expelliarmus! — раненый будет умирать долго — при условии, что его не вылечат. Не стоит давать ему возможность кинуть Аваду в спину.

Двери темниц открывались простой Алохоморой; по-видимому, хозяин мэнора не планировал, что кто-то нежелательный доберётся так далеко.

Кевин оказался в восьмой по счёту камере. Он лежал на полу так спокойно, что Гарри на миг задохнулся: умер!.. Но сердце билось размеренно, хоть и очень медленно, и он дышал. Гарри прижал к себе неожиданно тяжёлое тело и вдруг расплакался.

— Всё хорошо, — Гарри медленно вдохнул и выдохнул. — Он жив, всё хорошо. Теперь надо только вернуться. Всё в порядке.

Глупые слёзы не желали внимать увещеваниям и всё катились по щекам, когда Гарри, обнимая безвольное тело Кевина, встал и шагнул вперёд, аппарируя.

* * *

— Нет, Гарри, я не могу ничего сделать, — за полчаса, потраченные на осмотр Кевина, мадам Помфри явственно постарела лет на десять — таким горестным был излом её губ, такими глубокими — прежде неприметные морщины. — Выходом было бы заменить всю его кровь, но разве такое можно сделать… этот яд убьёт его через несколько дней. Может быть, раньше — детский организм очень восприимчив, он и в кому не должен был впадать так быстро.

Гарри молча смотрел на мадам Помфри, никак не показывая, что вообще её слышит.

Вольдеморт не хотел оставлять Гарри даже шанса. Медленный яд без противоядия насильно влили в Кевина ещё до того, как отправили Вопиллер.

— Гарри?

— Всё в порядке, мадам Помфри, — Гарри тяжело поднялся со стула. — Вы… сумеете как-нибудь обеспечить ему хотя бы эти несколько дней?

— Да, но не больше того… а разве ты не будешь рядом с ним?

Гарри переварил её слова и покачал головой.

— Я попробую сделать что-нибудь. Я не могу просто смотреть, как он умирает.

— Но что ты можешь сделать?

— Не знаю, — честно сказал Гарри. — Побудьте с Кевином, хорошо?

Бессмысленная сама по себе просьба, тем не менее, обезоружила часто закивавшую мадам Помфри. Гарри положил зеркало связи на тумбочку, накинул мокрую, мятую мантию-невидимку и тихонько вышел из палаты — в его планы отнюдь не входили разговоры со всеми, кто может попасться на пути.

Есть на свете вещи, которых не касаются ни войны, ни праздники; к таким вещам, вне всякого сомнения, относятся заброшенные туалеты. Плакса Миртл всё так же ревела в отдалённой кабинке; всё так же пахло тиной и грязью. Гарри пустил холодную воду в одну из раковин и тщательно умыл заплаканное и избитое ветром лицо.

— Откройся!

Знакомый ход открылся незамедлительно; съезжая вниз, Гарри поймал себя на мысли о том, что Салазар Слизерин был не лишён мальчишеских черт — иначе почему не переделал вход в свою Комнату, предпочтя каждый раз со свистом скатываться по тёмной извилистой канализационной трубе? Этот сомнительный вид лихости не чужд тем, кто до старости не успевает наиграться в солдатики…

За время, прошедшее с тех пор, как Гарри в последний раз сюда наведывался, на полу успели накопиться пыль и слизь; по-хорошему, стоило бы убрать всё это, но было некогда, совсем некогда — время, ставшее вдруг конечным, сократившееся до нескольких дней, не ждало.

— Северус! — позвал Гарри, подняв голову. Сквозь потрескавшиеся очки он с трудом различал обезъяноподобное угрюмое лицо Слизерина. — Севви, иди сюда!

— Я зздесссь, ххоззяин, — стягивавший в это время отцовскую мантию Гарри готов был поклясться, что в голосе василиска были радостные нотки. — Зздравссствуй.

— Здравствуй, — Гарри сел на пол по-турецки и обнял голову василиска обеими руками; жёсткая прохладная чешуя была шершавой, как пемза. — Мне очень нужно с тобой поговорить.

— О чшшём, хоззяин?

— О жизни и смерти, как обычно, — немигающие жёлтые глаза были в нескольких сантиметрах от Гарри, и он видел в них своё отражение, раздробленное трещинами очков. — Всё как всегда: у меня проблема, и я прибегаю к тебе.

Василиск шелестяще засмеялся и осторожно тронул щёку Гарри раздвоенным языком.

— Я рад быть полезззным тебе, ххозззяин.

Ночь выдалась лунная, светлая; неясные тени плясали на стенах коридоров, мечась туда-сюда, пытаясь успеть за быстро шагавшим Гарри. Больничное крыло было безлюдно — единственным больным был Кевин, занимавший отдельную палату, где когда-то — сто лет назад — лежал Сириус.

— Привет, — шепнул Гарри, садясь на пол у кровати и прижимаясь щекой к прохладной детской ладони. — Я надеюсь, тебе не снится ничего плохого… а вообще, люди в коме видят сны? Расскажи мне, когда очнёшься…

— Интересно, можешь ли ты вообще меня слышать? — снова заговорил Гарри спустя несколько минут. — Я много чего хотел бы тебе сказать… конечно, не в последнюю очередь то, что ты — редкостный идиот. Лучше бы ты бросился на меня с кулаками или кинул бы в меня Ступефаем — я же знаю, что Рон тайком учил тебя элементарным заклятиям. Лучше бы ты честно сказал всё, что обо мне думаешь, переселился бы в гриффиндорскую башню… Мерлин мой, лучше бы ты превратил меня стихийным выбросом в коврик и потоптался, чем выбегать в слезах за ворота замка. Когда очнёшься, выучишь накрепко — никогда, ни в коем случае, ни за что на свете не подвергать себя опасности. Я ведь люблю тебя… как, наверно, Седрик меня любил. Только он был добрее и чище… я никогда таким не стану, и поэтому ты мне не веришь. Понятное дело, после Седрика трудно свыкнуться со вторым сортом вроде меня, но других братьев тебе, думаю, не найти, во всяком случае, пока… — Гарри вздохнул. — Не знаю, сказал бы я тебе всё это, будь ты в сознании. Так что пользуйся случаем, слушай. У меня приступ болтологизма, потому что я боюсь сделать то, зачем явился. Я, видишь ли, жуткий трус. Я боюсь, что не помогу, а только сделаю хуже, хотя куда хуже, раз ты умираешь. Учти, если ты умрёшь, то я сделаю что-нибудь нехорошее. Например, найду Вольдеморта и сожгу нас обоих неконтролируемой магией. В детстве я её давил, а она лезла, я давил, а она лезла… она хотела меня защитить от дяди с тётей и не понимала, что не может этого сделать. Потом, в Хогвартсе, я иногда давал ей волю… редко. А вчера просто разрешил ей течь, сколько угодно. Правда, сейчас очень мало что смогу сделать, надо восстанавливаться… Так что хоть я со стихийной магией и не умею обращаться, но сжечь обоих сумею, и себя, и его. А потом где-нибудь в загробном мире встречу тебя, Седрика и Блейза. И будет нам всем счастье. Как тебе вариант?

Гарри надтреснуто рассмеялся.

— Я всё торопился, торопился, хотел как можно быстрее сделать всё, что смогу. А теперь явился и несу всякую чушь, лишь бы не заниматься тем, за чем явился. Наверное, уже пора. И пусть нам помогут ангелы-хранители, Мерлин, Моргана, Мордред, левая пятка короля Артура и мощи святого Мухаммеда — все, кто может помочь. Нам пригодится.

Гарри вздохнул и положил кончики пальцев на лоб Кевина.

— Властью главы рода Поттеров, — шёпот Гарри был почти неразличим на фоне тихого дыхания Кевина, — принимаю тебя, Кевин Авель Диггори, в свой род как младшего брата. Моя магия — твоя магия; моя кровь — твоя кровь. Я буду защитой твоей и опорой твоей, и да будет мне порукой в том собственная жизнь! Caedo. Caedo.

Разрез на запястье Гарри соединился с разрезом на запятье Кевина; кровь обоих, одинаково багровая в лунных лучах, смешалась.

— Кровь от крови моей, — шептал Гарри подсказанные василиском слова, — дух от духа моего — повинуйтесь моей воле! — и самая главная, самая важная фраза — на серпентарго:

— Исцелите тело брата моего!

Магия вместе с кровью жарко стучала в висках, побуждая брякнуться в обморок в самый неподходящий момент.

Кевин неразборчиво пробормотал что-то — не то «Гарри», не просто «жарко» — и задышал чуть быстрее. Так, как всегда дышал во сне.

— Curo, — шепнул Гарри, почти касаясь губами пореза на руке Кевина. Останется шрам, который нельзя будет залечить, но разве это важно сейчас?

Гарри был согласен, что здесь жарко — на лбу у него выступила испарина, и всё трудней было координировать движения; стоило Гарри попробовать встать, как всё тело тут же повело в сторону, и он упал туда же, где сидел.

— Спокойной ночи… брат мой, — прошептал Гарри, уткнувшись пылающим лбом в пахнущую свежестью простыню. — Счастливого Рождества.

* * *

«23.11.

Сегодня мы с Поттером опять встречаемся. Чёрт, как звучит-то: мы с Поттером встречаемся. Нечто из разряда оксюморонов, учитывая, что «чтобы набить друг другу морды» не следует.

Но это ещё не всё. Этот придурок вознамерился научить меня таки своей окллюменции, будь она неладна. Сказал:

— Северус… как непривычно тебя по имени звать, можно, я сокращу до Сева? — поцелуй. — Значит, можно. Так вот, Сев, давай начнём заново учить тебя окклюменции. Правда, она тебе пригодится, вот увидишь!

Он всё время сбивается, говорит со мной то как с девушкой, то как с ребёнком, то ещё как-нибудь странно — интонации режут слух, подбор слов просто злит. Но это, разумеется, от того, что он просто понятия не имеет, о чём со мной говорить и как. А говорить надо… нельзя ведь целоваться всё время, мы же не пиявки. И самое досадное, что я не могу ему отказать. Даже если ненавижу, когда моё имя сокращают, а окклюменцию в гробу видел сквозь крышку.

И вот сегодня через полчаса иду и встречаюсь с ним. Может, мне на этот раз повезёт, и я подсмотрю, как он лопает конфеты горстями — потому что он непременно их лопает, нельзя не брать их в рот и при этом иметь такие сладкие губы. А если это его собственный вкус, то у меня есть готовый план, как обогатиться — выпустить серию конфет «Со вкусом Поттера». Или, например, в бобы Берти Боттс добавить такой вариант.

Наряду с ушной серой и рвотой, ага.

Да, и я, конечно, идиот, но я только что вымыл голову. Обычно я по неделе-две не обращаю на неё внимания — дел других невпроворот, не хватало ещё на мытьё время тратить — да к тому же она через несколько часов снова вся жирная, если каждый раз бегать её мыть, то можно заработать нервный срыв и аллергию на шампунь.

Но вдруг Поттер дотронется до моих волос? У него самого волосы всегда пушистые, мягкие; а мои даже чистые — тяжёлые и гладкие.

*@*, пишу, как истеричная девчонка. Дотронется, не дотронется… ещё погадать можно, улыбнётся или нет, какими словами поздоровается, сколько раз на меня посмотрит… тьфу.

Сжечь этот идиотский дневник. Сжечь-сжечь-сжечь.

— Привет, — от Поттера просто за версту несёт неуверенностью. Поди, уже двадцать раз успел всё обдумать и столько же раз понять, что зря всё это затеял, но всё равно не сумел выбросить меня из головы. Даже боязно становится: что он такое во мне нашёл, что забыть не может, и не кончится ли неожиданно для меня это неизвестно что?

— Привет, — сажусь рядом на парту.

— От тебя шампунем пахнет, — Поттер втягивает воздух через нос; не принюхивается, а именно втягивает, чуть прикрыв глаза, деликатно и осторожно.

— А ты думал, я совсем никогда голову не мою? — огрызаюсь.

— А зачем ты ходишь с грязной? — младенчески наивно интересуется Поттер. — Всегда интересно было…

Я сдерживаю сильное желание запустить ему Сектумсемпрой в лоб и отвечаю:

— Времени нет на неё. Я, в отличие от некоторых, здесь учусь, а не шатаюсь ночью по школе в мантии-невидимке.

Поттер хихикает.

— Ну и язва же ты… я ничего плохого не имел в виду. Просто правда интересно, — он берёт меня за руку, и ладонь у меня моментально потеет от жара и волнения.

Я выдёргиваю руку и обхватываю себя за плечи. Интересно ему! Любознательный нашёлся…

— Кажется, ты собирался учить меня окклюменции, — напоминаю.

— Ага, — вспоминает Поттер. — Точно. Так вот, теорию ты помнишь?

— Помню.

— Тогда расслабься.

То ли я извращенец, то ли и правда прозвучало как-то двусмысленно.

— Представь море… или любой пейзаж, — продолжает меж тем вещать Поттер. — Всё, что поможет тебе не нервничать. Вся штука в том, что я не могу подсказать, как защищаться — это каждый вырабатывает сам. Могу только направить. А мозг, очищенный от посторонних мыслей, способен защищаться быстрее и эффективнее, чем забитый всякой ерундой, не так ли?

Я автоматически киваю.

— Давай, сосредотачивайся, — он снова сжимает мою ладонь, и на этот раз я её не высвобождаю — Мерлин с ним. — Я подожду, пока ты это сделаешь.

Я закрываю глаза и честно пытаюсь сосредоточиться на какой-нибудь мирной картинке, но рука Поттера вся налита сухим жаром, как будто вместо крови у него огонь, и этот жар жжёт, покалывает, как током, и какое тут, на хрен, море!

Вместо моря я думаю о той грозе, без которой никогда бы не было этого момента — когда молния ударила в меня и ворвалась в Поттера, словно сшив наши тела там, где мы касались друг друга. Я вспоминаю, как ветер свистел в ушах, как молнии раскалывали тёмное небо — а потом раскололи нашу жизнь на «до» и «после» — как дождь хлестал по плечам и лицу, пропитывая волосы и мантию, как гнулись неподалёку деревья Запретного леса.

Я слышу, как Поттер смеётся, заливисто-переливчато — заслушаться можно.

Я уже начинаю его идеализировать? Что-то быстро я сдал позиции неустанной ненависти…

— Вот это картинка, чтоб расслабиться, так картинка! — поясняет он вслух причины своего веселья. — Здорово… а знаешь, она тебе помогает. Ничего постороннего в голове не осталось.

— Рад стараться, — бурчу я.

— Теперь, — воодушевлённо продолжает Поттер, с лёгкостью меня игнорируя, — подумай о непосредственно защите. Как ты будешь защищаться? Как будет выглядеть твой щит — кирпичная стена, зеркало, Protego? Будешь ли ты прятать свои самые важные воспоминания в нечто вроде сейфа? Расставишь их по полкам воображаемой библиотеки? Надо определиться сразу, чтобы впоследствии нужные образы сразу возникали в мыслях.

Чтоб мне провалиться, он кого-то цитирует практически наизусть. Ну не говорит никто в потоке речи «впоследствии». Вот всяком случае, если кто и говорит, то только не гриффиндорцы.

— Давай, действуй, — Поттер сжимает мою ладонь, и я вздрагиваю.

— Да… конечно, — голос у меня хриплый, совсем не похожий на обычный.

Сосредоточиться на этот раз получается плохо — я думаю вовсе не о защите разума, а о Поттере.

О том, везде ли он такой горячий. О том, как будет смотреться засос на его смуглой шее. О том, как я хочу дотронуться до него, увидеть его без одежды — в ярком свете его должен окружать золотистый ореол, он ведь загорелый. О том, чтобы поцеловать те самые тонкие пальцы, что сейчас сжимают мою руку.

Я думал об этом битых минут десять; Поттер, очевидно, решил проверить, каковы мои успехи на почве защиты своих мыслей — и был удивлён. Судя по судорожному вдоху — удивлён приятно.

Я открываю глаза — оказывается, его лицо так близко… ореховые радужки глаз расцвечены золотыми искрами у самых зрачков, каких-то неровных, как упавшие с кончика пера капли чернил, а ресницы не чёрные, а тёмно-каштановые, густые, спутанные, почти как волосы, с загнутыми кончиками.

Он целует меня, прижимает меня к старой парте, ласкает мою шею, перебирает волосы, скользит руками по позвоночнику, пуская волны желания вниз по телу, собираться в густой горячий ком внизу живота. Я трусь о его бедро, запускаю руки ему под рубашку — горячий, Мерлин мой, какой горячий, гладкий, мышцы подрагивают под прикосновениями, позвонки выступают — я обвожу пальцем каждый, и Поттер гортанно вскрикивает, прижимается теснее. У него тоже стоит — стоит, чёрт побери, на меня! — я чувствую сквозь одежду, и это чувство… оно опьяняет.

Поттер целует меня, жадно, беспрестанно, не может прекратить хотя бы на секунду; его губы путешествуют по моей шее, бёдра всё ускоряют движения навстречу с готовностью подставленному бедру. Он рвано, тяжело дышит, на высоком лбу — несколько прозрачных капель пота. Нельзя быть таким красивым. Нельзя!

Он просовывает руку между нами и сжимает мой член сквозь брюки — и этого достаточно, чтобы я кончил с полузадушенным всхлипом, уткнувшись лицом ему в плечо. Ешё пара движений — и Поттер, звонко вскрикнув, кончает тоже, до боли вцепившись в меня.

— Как здорово, — шепчет он. — Как здорово… никогда, ни с кем так не было…

«И скольким до меня, — интересуюсь мысленно, — ты такое говорил?»

В этот момент Поттер не читает мои мысли — до того ли сразу после оргазма — и тем, в общем-то, лучше, потому что иначе не миновать бы очередного скандала.

— Тебе хорошо? — выдыхает он мне в шею и невесомо целует.

— Хорошо, — эхом отзываюсь я.

Поттер молчит, явно не зная, что ещё сказать. У меня тоже забастовала фантазия, и я могу только легонько поглаживать его волосы — они чуть промокли от пота у самых корней и отчего-то завились у самой шеи, там, где они переходят в самый настоящий пух, как у птиц. Есть подушки из гагачьего пуха — интересно, можно ли надёргать из Поттера хотя бы на думочку?

Я улыбаюсь, и Поттер улыбается в ответ, пусть и не может видеть моё лицо; я чувствую движение его губ на своей шее.

Сперма остывает и делается вязкой — потом, наверное, штаны будет не отстирать. Но мне совсем не хочется выпускать Поттера из объятий и лезть за палочкой, чтобы сказать Tergeo.

Если вдруг это всё окажется сном, то не стоит укорачивать и без того быстротечную иллюзию — мне совсем, совсем не хочется просыпаться, уперевшись взглядом в тёмно-зелёный полог кровати, вспоминать наспех, какие сегодня уроки, и идти в Большой зал, оглашённый, как обычно, смехом неразлучной гриффиндорской четвёрки, строящей новые пакости всем, кто им просто не нравится.

Заливистым, переливчатым, завораживающим смехом».

Глава 15.

В основном это сводится к тому, что генерал Плохсекир в последнее время

стал получать информацию о возникновении в королевстве очагов недовольства. Пока они невелики и всё ограничивается разговорами,

но генерала тревожит то, что недовольные могут перейти к действиям.

Роберт Асприн, «Снова Корпорация М.И.Ф., или нечто оМИФигенное».

«Я поменял мнение о Вас, Поттер, — гласило очередное донесение от Снейпа; если, конечно, этот примечательный образец эпистолярного жанра можно было назвать донесением. — Прежде я полагал, что превысить демонстрируемый Лонгботтомом уровень разрушительности невозможно, но события прошлой ночи разубедили меня в этом. Скажите на милость, отчего Вы так невзлюбили Малфой-мэнор? Быть может, Вы не ладите с его хозяевами, но в чём же провинилось здание? Чтобы Вы знали, у пятерых моих коллег начался насморк оттого, что Вы выгнали их на мороз, и теперь я вынужден их лечить. По счастью, Тёмному Лорду с его нынешним телом простудиться не грозит, иначе в нашей новой штаб-квартире, имении Паркинсонов, было бы совсем уж уныло. А так всего лишь время от времени сыпется с потолка штукатурка — когда Лорд очень усиленно думает о Вас.

Не могу ничего определённого сообщить о дальнейших планах Тёмного Лорда; пока он чересчур занят измышлением тысячи самых страшных смертей для Вас лично, в связи с чем я бы посоветовал Вам запастись обезболивающим перед встречей с Лордом лицом к лицу.

Надеюсь, что после тех разрушений, что Вы устроили, в Вас осталась ещё хоть капля магии (поскольку я сомневаюсь, что Вы притащили с собой всю свою армию, чтобы объединить силы; скорее, Вы исключительно по-гриффиндорски — и что Вы делаете на моём факультете, хотел бы я знать? — кинулись грудью на амбразуры в полном одиночестве). Если осталась, рекомендую сжечь это послание немедленно — так же, как, полагаю, Вы сожгли все предыдущие.

С Рождеством, Поттер.

СС».

Гарри, улыбаясь до ушей, скомкал пергамент на ладони и вызвал послушный огонёк.

— Что тут у тебя горит? — немедленно отреагировала мадам Помфри. Найдя его утром на полу у кровати Кевина, в луже крови, натёкшей из разреза на запястье, она до сих пор боялась оставлять его одного больше, чем на минуту.

— Пергамент, — Гарри подпихнул под спину подушку и откинулся назад. — Всё в порядке, мадам Помфри. Правда. Кевин теперь выздоровеет, и со мной всё хорошо, зря Вы так перепугались.

— Выздоровеет? Каким образом?

Гарри постарался нацепить как можно более умное выражение лица.

— Я хотел бы сохранить это в секрете… но Кевин скоро очнётся. Он уже не в коме, видите? Нет-нет! Не надо проверять состав его крови…

— Почему?

«Вот и объясняй теперь», — злорадно захихикал внутренний голос. «Помолчи, зануда…»