Доклад: Глава 14. 104 страница

Может, не так уж неправы были Дафна, Милли, Тео и Эдриан, когда отказались от Меток — им никогда не доведётся испытать что-то подобное, пусть даже за это они лижут пятки Поттеру с компанией…

Гарри вынырнул из чужих мыслей затягивавших, как водоворот, и помотал головой, собираясь с мыслями.

— Отрадно видеть, что ты хотя бы не врал.

— А был смысл?

— Тебе определённо идёт сидеть в тюрьме, Малфой, — съязвил Гарри. — Ты становишься адекватнее, чем когда-либо раньше.

— Спасибо тебе за заботу о моей адекватности. И имей в виду, я всё ещё тебя ненавижу.

— Тебе не приходило в голову, что Тёмный лорд будет ещё больше недоволен тем, что ты просил меня о помощи?

— Хуже уже не будет, — философски сказал Малфой. — Я тут и боялся, и строил планы, и мечтал убить вас обоих — и тебя, и Лорда; и пытался подкупить чем-нибудь эльфов, но они, похоже, любят тебя даже больше, чем Бэддок любил меня. Это называется «перегореть», Поттер. Я устал злиться и бояться. Поэтому Тёмный лорд может делать, что хочет. Вряд ли он сумеет придумать на таком расстоянии ещё что-то новое.

— Ты сломался, Малфой, только и всего.

— Уже давно, Поттер. Ещё в тот день, когда ты зачем-то припёрся в туалет перед ужином и подслушал, как я разговариваю с Плаксой Миртл. Об этом я тоже подумал, пока сидел здесь.

Либо Малфой умел подделывать свои эмоции, либо он и вправду относился совершенно равнодушно к тому, что сейчас сказал.

— Если ты так хорошо успел всё обдумать, зачем вообще просишь у меня что-то?

— Тебе ли не знать, Поттер, что к Круциатусу нельзя отнестись спокойно. Не думаю, что меня стоит осуждать за попытку избавиться от боли…

Малфой как-то странно прерывисто вздохнул, и по его телу прошла судорога; его выгнуло, как на дыбе, и из горла вырвался крик — хриплый, безнадёжный, истошный. Гарри вздрогнул и отступил на шаг; но некуда было деться от этого крика, заполнявшего маленькую темницу от стены до стены, от пола до потолка, пронизывавшего всё тело; этот крик не просил о сострадании или пощаде — он просто был, так же естественно, как были на свете ветер и дождь, и сопровождал здесь столько дней и ночей, что странным казался теперь прежний спокойный и ровный голос Малфоя, и дешёвой подделкой была тишина, царившая в момент прихода Гарри.

Никогда ещё Гарри не было так страшно.

Метка на руке Малфоя, обычно чёрная, побагровела, словно налилась кровью, и с каждой секундой становилась всё ярче. Гарри зажмурился и помотал головой, но крик не прекращался; и Гарри, шагнув вперёд, неловко прижал пальцы к горячей, пульсирующей Метке.

Боль расползлась по телу Малфоя, зацепившись за каждую клеточку жадными щупальцами; злобная, тупая, ненасытная, она сопротивлялась Гарри, неохотно поддаваясь его воле. Но вскоре под его пальцами, в Метке, собралось всё синевато-белое, жгучее, обессиливающее; жадно билось под тонкой кожей, просилось на волю.

Гарри выдохнул и пустил из кончиков пальцев огонь, плескавшийся в его собственной крови.

Крик Малфоя взлетел вверх по нотам, рассыпаясь на отдельные звуки, и после секундной тишины превратился во всхлип. На месте Метки была чёрно-красная прижжённая плоть; по темнице расплывался запах палёного мяса, явственно побуждавший Гарри расстаться со съеденным несколько часов назад обедом.

— Что это было? — спросил Малфой хрипло.

— Это было твоё увольнение из Пожирателей Смерти, — Гарри снял очки и с силой потёр переносицу. — Без выходного пособия и социальной гарантии.

Малфой с полминуты пялился на Гарри широко раскрытыми глазами, а потом рассмеялся; впрочем, смех быстро перешёл в кашель.

— Если не секрет, Поттер… зачем ты это сделал?

— Я обязан давать тебе во всём отчёт? — Гарри вскинул брови и взялся за ручку двери. — Надеюсь, теперь ты не будешь беспокоить меня по всяким глупостям?..

Гарри шёл вверх по лестницам и всё пытался понять, пахнет ли от его пальцев палёной плотью; ему всё казалось, что да, хотя на коже не было ни единого ожога.

* * *

Кубок с соком холодил ладони; Гарри давил желание прижать гладкий металл к ноющим вискам и прикидывал, не пойти ли сразу лечь спать после ужина — и пусть хоть второй всемирный потоп начинается…

Из-за гриффиндорского стола доносились громкие голоса — куда более громкие и резкие, чем это обычно бывает в обычной болтовне; Гарри поставил сок на стол и взглянул на гриффиндорцев; встав из-за стола для пущего удобства, Джинни и Ромильда Вейн усиленно ссорились.

Подойдя поближе, Гарри сумел различить слова:

— Не твоё дело, беременна я или нет! Какого чёрта ты допытываешься?!

— Все и так знают, что беременна, — Ромильда прищурилась. — Меня интересует, от кого ты себе живот нагуляла.

— А не подавиться ли тебе своей собственной наглостью? — обманчиво-спокойно осведомилась Джинни, сжимая палочку.

— А не прекратить ли вам эту ссору? — Гарри встал между ними.

Его появление ничуть не охладило пыла.

— От тебя, да? — Ромильда с вызовом вздёрнула подбородок. — Все уже давным-давно знают, что у Корнера рога, как у лося!..

— Silencio, — Гарри опустил палочку, подумал немного и сдублировал заклинание на Джинни, разом стерев с лица последней торжествующее выражение. — А теперь слушайте меня внимательно: я не потерплю ссор между своими. Злость будьте любезны срывать на Пожирателях — это понятно? Да, Джинни беременна — нет смысла скрывать, скоро это будет ясно с первого взгляда. И да, личность отца ребёнка — исключительно её личное дело. И обвинять Джинни в чём бы то ни было — в том числе и в изменах, даже если вдруг таковые имеют место быть — никто не имеет права. Хотя бы потому, что это ЕЁ личная жизнь, и она сама с ней разберётся. Ещё раз — и к зачинщикам любой ссоры будут применены самые суровые меры.

— Какие, например? — подала голос Сьюзен Боунс, внимательно слушавшая разносившуюся на весь зал проникновенную речь Гарри.

— Об этом будет знать только тот, к кому эти меры будут применены. Если вдруг он захочет рассказать остальным о полученном уроке — ради Мерлина, — Гарри обвёл притихших школьников выразительным взглядом. — В моей армии царит порядок и дисциплина. А если кто-то непременно хочет поругаться с тем, кто будет в следующем бою прикрывать ему спину, пусть запишет на отдельной бумажке повод и спрячет эту бумажку до конца войны. Я доступно выражаюсь?

Достаточно неуютно было видеть сосредоточенные лица осмысливающих данный тезис школьников; Гарри отменил оба Silencio и добавил:

— Хочется верить, мне не понадобится повторять снова всё, что я только что сказал. Всем приятного аппетита, — Гарри ушёл из Большого зала, не оборачиваясь. Вслед ему катилось чувство вины, наиболее интенсивное у тех, кому, скорее всего, и не пришло бы в голову затевать ссоры.

* * *

Здесь от всего пахнет сыростью. На стенах ютятся мокрицы, а на потолках скапливается влага, чтобы холодом падать за шиворот; по вечерам постель отсыревает, и если бы домашние эльфы не клали под одеяло грелки, было бы совсем невозможно заснуть. Он согревает ладони дыханием, но дыхание тоже влажное и, на миг опалив иззябшую кожу, предательски примораживает. Слизеринские подземелья немилостивы к собственным питомцам — особенно к тем из них, кто не может позволить себе тяжёлую мантию из натуральной шерсти. Можно носить с достоинством любые обноски — искусство, которое он освоил уже в совершенстве — но они не могут согреть. Каждая заплата — словно распахнутые ворота для сырости.

Хорошо в классе Зельеварения — там тепло от огня, что пылает под котлом, жар от стенок котла, теплые пары зелий. Плохо на Астрономии — все ветра продувают тонкую одежду, пока немеющие руки подкручивают колёсики телескопа, увеличивая резкость; Марс так ярок сегодня вечером, не иначе — скоро будет война.

Ходят слухи о Геллерте Гриндельвальде, синеглазом и золотоволосом; говорят, он захватывает мир и уже захватил Германию и Италию, ещё немного — и захватит Японию. Англичане верят новостям в утренней газете неохотно — ведь, может статься, война порушит весь их привычный жизненный уклад.

Но он не против, чтобы его уклад рушили. Ему не нравится этот уклад, не нравится обжигающий холод, не нравятся тонкие струйки воды, ползущие вниз по стенам подземелий, не нравится, что нужно выгрызать право на каждый вздох у других — более богатых, более знатных, более удачливых; сложно, впрочем, трудно быть менее богатым, чем он — нищий, менее знатным, чем он — выросший в приюте, менее удачливым, чем он — извлекавший одни только беды из всего, что у него было: наглости и красоты.

Рушить жизненные уклады — это то занятие, что по душе ему, гораздо больше по душе, чем добропорядочная серая жизнь, которую порой с таким воодушевлением расписывает профессор Слагхорн. У профессора слишком хитрые глаза, чтобы можно было расслабиться в его присутствии.

Зелёный с серебром галстук идёт к его тёмным глазам и волосам — это, пожалуй, единственная польза от Слизерина, которую он получил без боя. За то, чтобы тебя — неравного — признали равным, нужно бороться; и это не столько трудно, сколько долго и муторно. Оказывается, маги — такие же примитивные существа, как и магглы. По крайней мере, их мотивы, слова и поступки предугадать так же легко.

Быть может, дело в том, что мотивы одни и те же у всех: «а-что-мне-за-это-будет», «если-я-с-этого-ничего-не-получу-зачем-ввязываться» и «своя-мантия-к-телу-ближе». А уж слова и поступки вытекают из мотивов; просто удивительно, как однообразно реагируют, когда на первый из мотивов отвечаешь: «ты останешься жив, тебе мало?», на второй — «затем, что Я так хочу», а на третий — молча поджигаешь демонстративно запахнутую мантию, пока тот, кто её носит, не поймёт, что разумнее держать её как можно дальше от тела.

Нет ничего, что не вписалось бы в его картину мира, какой она была до Хогвартса; он презирает их всех, чистокровных снобов, он ненавидит собственную безродность, и он клянётся, что однажды они будут ему служить. Будут целовать край его мантии и смиренно ждать приказаний, все до единого, все те, кто сейчас смотрит на него сверху вниз.

Они заплатят за всё — и ничтожные магглы, и чванные маги. Он отомстит им, потому что может это сделать, и хочет. Разве нужны ещё какие-то причины?

Иногда под его отсутствующим взглядом замерзают и падают со стен мокрицы; звук, с которым они разбиваются о каменный пол, заставляет его смеяться.

Впрочем, ему невесело. Он вообще не припомнит, когда ему в последний раз было весело. Когда-то в прошлой жизни, когда не было ни выживания, ни одиночества, ни уязвленной гордости?

А такое вообще бывает?

* * *

«19.11.

**@**, как же мерзко. До сих пор мерзко.

Я всё думаю, думаю о ссоре с Поттером… можно подумать, у нас когда-то были хорошие отношения, чтобы говорить, что мы поссорились. Но нет, мне всё равно стыдно думать обо всём, что я ему сказал… хотя я не откажусь ни от единого слова!

Я не знаю, как это называется. Наверное, перемирие. Во всяком случае, Поттер ходит хмурый и злой, а Блэк, Люпин и Петтигрю пытаются его как-нибудь развлечь, но с тем же успехом они могли бы биться своими дурными головами о стенку Хогвартса, надеясь, что в стенке появится дырка-другая.

Он часто кусает губы; он умудрился схватить «Т» по Трансфигурации, в которой с первого курса обгонял всех. Он каждые пять минут (и это вовсе не означает, что я кошусь на него так часто, ещё не хватало!) снимает очки и трёт виски. И почти ничего не ест в Большом зале. Может, ему эльфы еду в спальню приносят, не знаю; я на его месте, если бы так мало ел, не выдержал бы и свалился в обморок где-нибудь на Чарах. Но Поттеру всё как с гуся вода; только щёки впали, и под глазами появились мешки. Он ещё и не спит, что ли? Тогда чем, позвольте узнать, он занимается по ночам? Явно не учится и не трахается…

Всё прокручиваю и прокручиваю в памяти наш последний разговор. И перечитываю всё, что написал по этому поводу. Это, наверное, какое-то наваждение, какое-то дурацкое заклятие, потому что с чего я чувствую себя виноватым?! Я не буду перед ним извиняться… это ни мне, ни ему не надо… я ничего такого не сделал, за что надо стыдиться… он — гриффиндорский идиот, я — слизеринский ублюдок, всё на этом!..

Ага-ага. Я уже тридцать два раза сегодня себе говорил, что на этом всё, и больше думать об этом кретине я не собираюсь. Специально считал. И каждый раз я проваливаюсь так бесславно, что от стыда и злости впору удавиться.

Никогда так не бывало, чтобы я не мог управлять своими мыслями, Мерлин дери! Всегда всё было чётко и ясно, всё разложено по полочкам… а сейчас я словно в болоте тону. Шаг, другой — и тропа уже увильнула куда-то из-под ног, и ты в трясине. И хрен ты оттуда выберешься, потому что тропу уже не найти, и вокруг, сколько хватает глаз, — трясина, трясина и трясина.

Плакать хочется, мать твою. Плакать и извиняться, потому что уже несколько недель у Поттера бледные губы и потухший взгляд.

Какое мне до этого дела?

Никакого.

Точнее, мне НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ никакого дела, а на самом деле оно есть.

Если откинуть его вечно спутанные волосы со лба и пригладить, будут ли они мягкими под пальцами? Они наверняка жёсткие, мягкие волосы не могут так лохматиться, они должны лежать послушно и ровно.

О чём я думаю?

О Поттере, о нём, конечно. Я больше ни о чём не думаю в последнее время. Слагхорн даже решил, что я влюбился в кого-то, и этак снисходительно заметил, что любовь, сражающая юные сердца, лишает разумения и окрыляет. Между прочим, я всё-таки не запорол зелье! Хотя вышло оно, надо признать, так себе… трудно, знаете ли, варить зелье, когда только и делаешь, что ругаешься с самим собой, запрещая себе глядеть на соседний стол.

Ещё немного, и я на самом деле пойду извиняться. И Поттер размажет меня Ступефаем по стенке, и высушит мокрое пятно, которое от меня останется, и я наконец успокоюсь и упокоюсь, аминь.

20.11.

Даже не знаю, что написать. Просто ничего не укладывается в слова, мысли, как бешеные кузнечики… Попробую написать по порядку.

Сегодня у команды Гриффиндора опять была тренировка, и я зачем-то пошёл наблюдать за ними. Невидимый, конечно.

Сама тренировка закончилась быстро — следующий матч у Гриффиндора ещё нескоро; все ушли в душевую, а Поттер остался гоняться за снитчем. Делать ему больше нечего?..

Он долго летал. Минут двадцать, не меньше. А потом я взял да и снял невидимость; и Поттер, нарезая очередной круг над трибунами, увидел меня. Вот только что меня не было, и вот он я есть.

Нет, я не ожидал, что он кинется на меня с объятиями… но этот придурок вообще не нашёл ничего лучше, чем взять и брякнуться с метлы! С высоты метров этак в пять, на деревянные скамейки; долго пришлось бы собирать его кости по всей трибуне…

— Wingardium Leviosa! — ору я истошно, как будто пролил катализатор в нестабильное зелье.

Поттер завис в паре сантиметров над скамейкой; я подошёл поближе и отменил заклинание — с высоты в два сантиметра падать нестрашно.

— Хреновый, — говорю, — из тебя игрок в квиддич. Какого чёрта ты на метле удержаться не можешь?

Поттер смотрит на меня, и глаза у него — каждый с галлеон. Наверно, заговори снитч и скажи, что он не хочет, чтобы его ловили, реакция была бы примерно такая же.

— Послушай… — начинаю. И затыкаюсь сразу же.

Что я ему скажу? Как я ему это скажу?

— Я… я подумал…

— Ты что тут делаешь? — перебивает меня Поттер.

Ну хоть не через пару лет очнулся, и то хлеб.

— Спасаю твою шкуру, — фыркаю. — А то с метлы упадёшь, расшибёшься…

— Зачем ты сюда пришёл? — настойчиво долдонит Поттер. Глаза у него блестят так лихорадочно, что мне впервые приходит в голову: может, он просто спятил? — Ты же не знал, что я упаду с метлы!.. Или знал?

Я искренне кручу пальцем у виска.

— Что я — совсем идиот, убивать тебя вот так вот? Сам подумай, сколько дыр в таком плане… откуда мне было знать, что ты при виде меня навернёшься с метлы, как слабонервная девица?

Поттер краснеет, но как-то странно: на скулах выступают лихорадочные пятна, такие яркие, словно кто-то их нарисовал, а вся остальная кожа бледная-бледная.

— Я не ждал, что ты здесь будешь! Знаешь, тебе бы так оторопеть… Я же знаю, что тебе нечего делать у нас на тренировке! Ты вообще квиддич не любишь!

— Не люблю. Но на ваши тренировки хожу…

— Зачем? — задаёт Поттер всё тот же вопрос.

Я пожимаю плечами. Если бы я сам ещё знал…

— Я хотел… я подумал, что…

— Что ты подумал? — неожиданно мягко спрашивает Поттер.

— Я думал о том разговоре…

— И что надумал?

Я молчу. Что бы я сам ещё знал, что я такого надумал!..

Поттер, не дождавшись ответа, тихонько вздыхает, снимает очки, кладёт их на скамейку и трёт виски. Белки глаз у него исчерчены красными линиями лопнувших сосудов — чем, ну чем он занимается по ночам, явно ведь не спит?!

Я, не удержавшись, протягиваю руку и откидываю назад упавшие ему на лоб волосы.

Оказывается, они мягкие, как пух; нежные, гладкие, лёгкие, они обвивают мои пальцы упругими кольцами. Они на самом деле послушные — достаточно любить их, беречь их, нежить — и они сами лягут ровно и аккуратно, чтобы через минуту растрепаться снова и этим напроситься на новую ласку.

Поттер улыбается. Чему он так рад, хотел бы я знать?!!

— Я… — начинаю я снова, так беспомощно, что лучше бы молчал.

И Поттер, кажется, понимает, что мне лучше молчать. Во всяком случае, он говорит:

— Ш-ш! — и наклоняется поцеловать меня в губы.

У его губ привкус горького крепкого чая; свежесть и терпкость, тепло и нежность. Сердце бьётся сильно-сильно, и я не могу уже понять — его это сердце, или моё, и мне нет решительно никакой разницы. Тяжёлая горячая волна проходит по телу и оседает внизу живота — и я задыхаюсь от этой волны, прижимаясь бёдрами к Поттеру, и он прижимается в ответ, обнимает меня, целует, жадно, отчаянно; он пьёт с моих губ весь мой стыд, все мои муторные мысли, все мои сомнения и мучительные попытки подобрать слова.

Я пью его боль, его глухую обиду, его бешенство из-за навязчивой идеи; выцеловываю из него терзания и угрюмость, бессонные ночи и вопросы без ответа.

Он умеет целоваться; он ведёт, решительно и бережно, и я подчиняюсь, отдавая всё, что могу отдать, и принимая всё, что могу принять. Я никогда никого не целовал, кроме него.

Поттер прерывает поцелуй и прячет буквально пылающее лицо у меня на плече — я чувствую жар его дыхания сквозь всю одежду.

— Какой… ты… — шепчет он.

— Какой? — переспрашиваю я машинально.

— Чудесный, — говорит Поттер, и по голосу я понимаю, что он улыбается.

Мы долго стоим молча, обнявшись; негреющее зимнее солнце освещает нас. Ярко-красный и золотой цвета квиддичной мантии Поттера почти слепят; его тонкие пальцы лежат на моих плечах, и я совершенно не хочу что-либо менять. Мне ещё никогда не нравился этот мир до такой степени, как сейчас.

— Джеймс! — кричит кто-то издалека. — Сохатый!!

— Сириус меня ищет, — Поттер размыкает объятия и отступает на шаг.

— Вот как? — говорю я.

Поттер поспешно закрывает мне рот ладонью.

— Не надо больше… ссориться! — говорит он почти умоляюще. — Давай сегодня в девять встретимся у бокового коридора на первом этаже — у того, который заканчивается портретом Луцилия Паркинсона? И… э-э… договорим.

Я облизываю губы и говорю:

— Давай.

Если я хочу туда успеть, надо идти — уже без десяти девять. Я, если честно, боюсь, но я пойду.

Меня ещё никто и никогда не называл чудесным».

Глава 13.

Надеюсь, у тебя найдётся для них подарочек за хорошее поведение?

Ольга Громыко, «Верные враги».

— Завтра Рождество, — Фред составил на тарелке домик из тостов.

— Может, устроить праздник, а? — Джордж окружил строение брата полянкой из стебельков петрушки.

— Праздник? — Гарри, подперев щёку кулаком, рассеянно любовался на архитектурные потуги близнецов. — Почему бы и нет…

— Скажем, нечто вроде бала, — Фред, вдохновлённый наличием благодарной аудитории, вырезал ложкой цилиндрик из апельсинового мармелада и аккуратно пристроил его на домике в качестве трубы.

— Музыку мы обеспечим, — Джордж раскрасил крышу домика ярким острым соусом. — Потанцевать, думаю, все будут рады, а если ещё весельем будем руководить мы, то никто просто не успеет заскучать.

— Не успеет — это очень точно сказано, — под укоризненным взглядом Фреда Гарри стянул мармеладную трубу. Апельсин и острый соус составили очень странное сочетание. — Пусть хоть напряжение сбросят… а то боевой дух начал падать ниже плинтуса.

— Ничего, поднимется, куда денется, — Джордж, увлекшись, украсил петрушечную лужайку абстрактными цветами из взбитых сливок. — Не может — научим, не хочет — заставим!

— Вот только где подарки взять? В Хогсмид или в Лондон не прошвырнёшься… — Гарри совершенно машинально подцепил на палец сливочный цветок и слизнул. — Если только изощриться в Трансфигурации или Чарах…

— Старшие курсы, может, и изощрятся, — Фред последовал примеру Гарри. — А младшим будет совсем тоскливо.

— С Луной им не будет тоскливо, — хмыкнул Гарри. — Но они привыкли получать подарки от родителей, а родителей у трети уже убили, либо они в бегах…

Джордж посмотрел на разграбленную лужайку, взял один из тостов крыши и разрезал его на три части.

— Если родители не годятся… — Джордж откусил от тоста.

— …значит, нужен Санта-Клаус, — Фред услужливо подлил Гарри сока.

— Полагаю, вы думаете о том же, о чём и я? — Гарри отсалютовал кубком ухмыляющимся близнецам и выпил сок залпом. — Тогда начнём…

* * *

— Трансфигурация — мать всех наук! — поучительно провозгласил Джордж, взмахивая палочкой.

— Скажи это МакГонагалл… а-апчхи! Нам обязательно было идти в самую пыльную комнату во всём замке?

— Гарри, это же конспирация! — Фред коснулся губами виска Гарри. — Ты только оцени всю выгоду этой комнаты — здесь нас никто не застанет…

— Потому что нет других дураков, которые полезут в эту пыль, — буркнул Гарри из чувства противоречия и поцеловал Фреда в губы.

— Потому что никто никогда не додумается искать нас именно здесь, когда в нашем распоряжении Выручай-комната и слизеринские подземелья, — Фред взъерошил волосы Гарри.

— Ненавижу конспирацию, — проворчал Гарри.

— Итак! — Джордж демонстративно откашлялся. — Как верные сторонники Трансфигурации, сиречь матери всех наук, мы, дипломированные делатели всего из ничего, превращатели суровых будней в увлекательнейшее приключение, почётные кавалеры Ордена Шалопаев и верховные вожди племени Лоботрясов, начинаем череду Великих Превращений, долженствующих расцветить хогвартское Рождество ярчайшими красками непредсказуемости!

— О Превращениях — это к Фламелю, — Гарри вытянул палочку из ножен. — Кстати, это предложение, которое ты только что выдал, неплохо было бы записать для потомков.

— У тебя есть потомки? — заинтересовался Джордж.

— Насколько я знаю — нет, — фыркнул Гарри. — Но когда-нибудь у кого-нибудь какие-нибудь потомки да будут…

— Запишем, но попозже, — Фред повертел палочку между пальцами. — Гарри, ты добыл список?

— А как же, — Гарри вынул из кармана свиток пергамента и развернул. — Долго распинался, пока МакГонагалл мне его отдала… Заклинала беречь, как зеницу ока.

— Посчитай, сколько всего людей в замке, — попросил Фред. — А мы пока подумаем, что именно сделать.

По ходу подсчитываний Гарри делал пометки на отдельном листе пергамента; конечный результат гласил:

— Младшие курсы, от первого до четвёртого — сто шестьдесят два человека, если не брать в расчёт Кевина. Из них — восемьдесят шесть мальчиков и семьдесят шесть девочек. Старшие курсы, включая Ли и не считая нас с вами — сто двадцать три человека, из них шестьдесят восемь мальчиков и пятьдесят пять девочек. Всякого левого народа из Ордена, включая преподавателей — тридцать шесть человек. Всего народу — триста двадцать один человек. Хм… в крайнем случае, у нас есть хроноворот.

— Хроноворот у нас есть в любом случае, — поправил Фред. — За день мы обязательно кому-нибудь понадобимся, лучше не светить, что мы были всё это время чем-то заняты.

— Ладно… — Гарри отложил список. — Ночью займёмся ёлками, я полагаю… расставим по гостиным и в Большом зале и украсим. А пока нас ждёт Трансфигурация…

— Всё-таки надо было прицепить тебе бороду, как у Дамблдора! И надеть на тебя красное пальто…

— Бороду? Не знал, что у тебя есть такой фетиш… И сам носи красное пальто! Я не гриффиндорец, так что нечего… блин, этот мешок даже на Мобилиарбусе таскать тяжело!..

— А ты думал, в сказку попал? Давай, клади вот сюда… и записки с именами раскладывай…

— Помогай давай, нечего командовать!

— Тихо, вы оба! Разбудите кого-нибудь…

— В три часа ночи? Да все спят давно…

— Себя вспомни во время учёбы — много ты спал?

— Да уж всяко Санта-Клауса в гостиной не караулил. Всё здесь?

— Погоди, ещё десять штук…

— Я начинаю склоняться к позиции Вольдеморта. Он, создав себе имидж злого и противного, не обязан никого поздравлять с Рождеством.

— Ты тоже не обязан.

— Но я это делаю, потому что я хороший. Чуешь?

— Чую, чую… кто-то сидел в этом кресле и разлил какао, а эльфы не успели ещё вычистить ковёр, определённо.

— Да ну тебя…

— Погоди меня посылать, нам ещё две гостиные обойти надо и все преподавательские покои. И к мадам Помфри заглянуть.

— Хочется верить, мы никого из них не разбудим, а то как-то мне не улыбается получить сначала Ступефаем в лоб, а потом объяснять, что хотел поиграть в Санта-Клауса…

— Обижаешь! Если уж мы столько лет морочили голову миссис Норрис, то уж мадам Помфри одурачим и подавно. Кстати, всё хотел спросить — а куда делась миссис Норрис? Филч всё ещё здесь, а кошки нет…

— Э-э…

— А поподробней?

— Может, потом об этом поговорим?

— Эй, я надеюсь, ты её не поджарил и не съел?

— Фу, гадость какая… нет, конечно! Я потом расскажу. Не сейчас.

— Ладно. Ты мешок-то тащи, тащи…

— Как низко я пал, однако… был командиром светлой стороны, стал носильщиком…

— Утешайся тем, что никто из тех, кто найдёт нежданный подарок под ёлкой, не додумается назвать тебя носильщиком…

* * *

— Мерлин, какое блаженство, — Гарри плюхнулся в кресло, вытянув ноющие ноги. — Даже когда листовки разношу по всей Англии — и то не так устаю.