Доклад: Глава 14. 108 страница
Джеймс. Джеймс. Джеймс.
Вне заброшенных пыльных кабинетов, где мы встречаемся, он такой же, как обычно. Правда, он никогда теперь не начинает ссор со мной, но за него это успешно делает Блэк. Я стараюсь не попадаться Мародёрам на глаза вдалеке от учителей, чтобы даже случайно не повторилось ничего из того, что было в прошлом году, позапрошлом и во всех предыдущих. Странное дело, раньше я никогда не пытался их избегать — бывало, и сам лез на рожон, лишь бы доказать этим самоуверенным выскочкам, что ни один из них не пуп Земли. А теперь, когда шансы победить, строго говоря, повысились, я стал осторожничать. Мерлин его знает, почему…
Это всё так непривычно… словно после долгой-долгой зимы впервые выходить на улицу, где светит солнце и тает снег. И воздух не такой, и люди другие, и птицы распелись, как ненормальные, и так хорошо отчего-то, хотя всё ещё сыро и холодно. И сырой снег, а под ним земля, ощущаются под ногами совсем не так… сквозь подошвы старых ботинок сразу чувствуешь, по чему шагаешь. И не знаешь, что делать, потому что, пока ты спал, пришла весна.
Так и сейчас. Я не знаю, что делать с тем, что чувствую к Поттеру. Я, строго говоря, не знаю даже, что именно чувствую. Если бы меня кто-нибудь спросил, я — при условии, что не послал бы спрашивающего в далёкое тёмное место — не сумел бы ответить.
Когда я думаю о нём, в груди становится тепло, и губы сами собой разъезжаются в улыбку — настолько мне не свойственную, что Стеббинс на днях поинтересовался, не заболел ли я. Заболел. Поттером.
Я уже умею очищать разум за доли секунды, и скоро мы перейдём непосредственно к практике окклюменции. Поттер утверждает, что я очень быстро всему учусь; сам он, дескать, осваивал эту науку куда медленнее. Меня это не удивляет; из всех слов определение «непоседа» подходит Поттеру больше любых прочих. У него словно шило в одном месте; я удивляюсь, как он вообще сумел обуздать себя и научиться избавляться от мыслей. Он сам юркий, маленький, как воробей, и мысли у него наверняка такие же.
Сегодня снова иду учиться защищать свои мысли. Вообще говоря, на саму учёбу уходит мало времени — больше мы целуемся или дрочим друг другу. И говорим немного — о нейтральном. Об уроках, о погоде, о Филче; о книгах, о маггловской физике, о Великой китайской стене. Честно сказать, бывает так, что мы касаемся и скользких тем — например, окружающих людей, о которых у нас по большей части диаметрально различные мнения. Но одну тему мы никогда не обсуждаем; эта тема — мы.
Собственно, «нас», я так подозреваю, нет. Есть два отдельных идиота, которые регулярно занимаются петтингом в пустых классах, только и всего. Может, Поттер думает иначе. Но мы никогда не говорим о том, почему нас тянет друг к другу, и можно ли сказать, что мы вместе. Словно боимся связать себя этими словами, навсегда увязнуть в этих вымороченных, странных отношениях.
Боимся потому, что нам того и хочется. Мне так точно…
Почему я до сих пор не сжёг эту идиотскую тетрадку?
30.12.
Рождество. Недавно было Рождество. Впервые рад этому празднику…
Разумеется, Поттер уехал на зимние каникулы домой; у него любящие родители, его ждёт куча подарков. Я никогда не уезжаю — нет радости слушать, как поддатый отец орёт на мать, а за окном воет сырая вьюга.
Но в первый раз у меня было что-то вроде праздника перед тем, как Поттер уехал. Это, наверное, просто жалко со стороны; но для меня это настоящий праздник.
Поттер в тот день выглядел как-то особенно хитро и заговорщически; я пришёл, готовый к полноценной легилиментивной атаке — он её уже три раза обещал, но всё откладывал — но он вовсе не собирался заниматься ментальными искусствами.
— Привет, — говорит он и быстро продолжает, словно долго готовил эти слова: — Я уезжаю на Рождество, и знаешь, я бы даже не хотел уезжать, но родители расстроятся… поэтому я хочу побыть с тобой тут… ну, сегодня… давай отдохнём от окклюменции и всякого такого, то есть, просто…
За спиной у Поттера, на пыльной парте, оказывается, стоит бутылка огневиски.
— А закуска, — спрашиваю, — есть у тебя? Или ты хочешь окосеть, не допив бутылку?
— Не окосею! — заявляет Поттер. — Я опытный… мы с Сириусом на спор пили, кто больше. Я через две бутылки только сваливался.
— А потом мадам Помфри промывала тебе желудок и печень, — понимающе киваю.
— Н-нет, — смущается Поттер. — Мадам Помфри не знает… нас обоих потом Ремус выхаживал.
Я фыркаю.
— Всё с тобой понятно. Но лучше, чтобы что-то было… мы же не с горя будем пить всё-таки.
Поттер белозубо улыбается.
— Без проблем! Сейчас схожу на кухню к эльфам и принесу что-нибудь, — он соскальзывает с парты.
— Ты знаешь, как пройти на кухню?
— Со второго курса, — ухмыляется он. — Я вообще этот замок вдоль и поперёк знаю…
— По ночам исходил, — язвлю я. — Под одной мантией-невидимкой с Блэком.
— Ага! — подтверждает Поттер, то ли миролюбиво пропустив яд мимо ушей, то ли просто совсем ничего не заподозрив. — Ты со мной?
— С тобой, — пожимаю плечами.
Он ведёт меня в холл, оттуда вправо, в коридор, увешанный яркими натюрмортами и жаркими факелами; я никогда не бывал здесь прежде. Поттер останавливается у картины, на которой изображена огромная серебряная ваза с фруктами, и щекочет указательным пальцем большую зелёную грушу. Та хихикает — я бы на её месте тоже захихикал бы, наверно — и превращается в зелёную же дверную ручку; ручку двери, которая ведёт на кухню, подумать только, какие сложности. Хотелось бы знать, это идея Основателей — напичкать Хогвартс потайными дверями, ходами, комнатами и прочей дребеденью, или уже кто-то позже встрял?
Кухня по размерам не меньше Большого зала; вдоль стен — кучи медных сияющих кастрюль и сковородок, на противоположном конце — великанских размеров кирпичный очаг. И едой пахнет; и такая толпа эльфов суетится, что перед глазами рябить начинает.
— Добрый вечер! — жизнерадостно объявляет Поттер. — Вы не дадите нам каких-нибудь пирожных?
Эльфы, судя по их поведению, безумно счастливы оделить нас пирожными, бутербродами, фруктами, пирожками и многим другим; такое впечатление, что они специально всё это для нас готовили весь вечер.
— Нет, нет! — смеётся Поттер. — Нам не надо так много, мы столько не съедим!
Он явно часто здесь бывает; чувствует себя вполне раскованно, приветствует некоторых эльфов по имени. Я молча беру то, что он мне отдаёт, и слушаю, как он пререкается с эльфами, уговаривающими взять побольше еды. Судя по всему, у него дома есть эльфы, и он привык общаться с этими чокнутыми созданиями. Чистокровный, богатый, красивый, избалованный… таких, как я, не бывает рядом с такими, как он. Но вот он я есть, топчусь, не зная, куда девать торчащие в стороны локти.
В пустом классе Поттер деловито машет палочкой, сдвигая четыре пыльные парты вместе, и забирается на них с ногами.
— Давай сюда, — распоряжается он. — Не стоя же пить, а сидеть тут больше негде.
Мы пьём по очереди, из горлышка, потому что о стаканах Поттер не позаботился, и идти за ними нам обоим уже лень. Пирожные, врученные эльфами, просто обалденные; мягкие, с нежными такими сливками, с черничным джемом… такие здесь готовят только на праздники. А в обычные дни все лопают вёдрами овсянку и заедают тостами.
Несмотря на всё хвастовство Поттера, он быстро пьянеет, пачкает пальцы в сливках. Пьяный Поттер куда как забавнее Поттера трезвого — он теряет всю возможную агрессивность, много хихикает, слизывает с пальцев сливки ловким розовым языком, рассказывает взахлёб какие-то истории. Я не вслушиваюсь, потому что огневиски действует и на меня; я вообще никогда раньше не пил, потому что не с кем. И противно, я ведь видел, каким отец становится, когда выпьет. Но сказать Поттеру «пей сам свою дрянь» у меня просто не повернулся язык… Мерлин его знает, отчего.
Вот только мне от огневиски веселей не становится; я, напротив, пытаюсь думать, и слово «пытаюсь» тут ключевое, потому что мысли бегают, как пузырьки в кипящей воде — попробуй додумай хоть одну. Отчётливы только самые актуальные: «какая гадость это ваше огневиски» и «у Джеймса такие яркие губы».
— …знаешь, Сев, — тараторит тем временем Поттер, — я наврал Бродяге, Луни и Хвосту, что иду к девчонке, они сказали, здорово, что я отвлекусь от мыслей об Эванс, а я на самом деле не отвлекаюсь, просто вы у меня как-то по-разному, Сев, ты рядом, а она как-то далеко, ты тёплый, живой, а она как статуя, знаешь, стоит, и дотронуться боязно, и всё время говорит, что я придурок, и что она меня терпеть не может, хотя я ей ничего не делал, а тебе ведь делал, но ты же меня больше не ненавидишь, правда?
На этом месте Поттер затыкается и сосредоточенно ждёт ответа; уж не знаю, каких моральных усилий ему стоило сдержать своё словоизвержение.
— Правда, — говорю я наконец, так и не въехав как следует в смысл вопроса.
— Здорово! — радуется Поттер и лезет обниматься, едва не сбив локтем бутылку огневиски, где осталось меньше половины — оно как-то очень быстро пьётся, несмотря на гадостность. — Ты такой добрый на самом деле… только ш-ш, это я тебе по секрету говорю. Никому не выдавай! На самом деле ты такой мягкий, кто бы мог подумать, пока ты огрызался в коридорах, и с тобой так говорить забавно… а давай выпьем с тобой на брудре…. бурдерф… бру-дер-шафт, вот!
— Мы с тобой и так друг друга на «ты» зовём, — возражаю я, с превеликим трудом вспоминая, что такое «брудершафт».
— Это, — Поттер наставительно поднимает палец, — неважно! Я хочу выпить и хочу тебя поцеловать, и чтобы всё сразу, поэтому мы будем пить так!
— Как хочешь, — не спорю я.
В бутылке остаётся на донышке, когда мы делаем по очереди быстрые большие глотки и целуемся; пальцы у меня разжимаются, и бутылка катится по парте, со звоном падает на пол — разбивается. Мне всё равно. У Поттера вкус черники и сливок, он ласковый, как котёнок, жаркий, такой жаркий, как будто у него под кожей огонь вместо крови, я целую его, целую, наклоняю его назад, как девушку, глажу беспорядочно по волосам, по плечам, по гладкой бархатистой коже под рубашкой, целую, задыхаясь, безостановочно, как будто стоит мне остановиться — и я сразу умру. Он принимает эти поцелуи, со смехом извивается в моих руках, юркий, как ящерица; смех переходит в негромкие стоны, и эти стоны, хриплые, беспорядочные — лучшее, что я когда-либо слышал.
— Ещё, — просит Поттер, — ещё, — он пробует расстегнуть рубашку, пальцы не слушаются, и он просто дёргает ткань так, что пуговицы отлетают, дробно стуча по дереву, — ещё, пожалуйста, здорово, как здорово…
И его, и моя одежда оказываются где-то в стороне; в комнате холодно, но нам хватает жара друг друга, чтобы не замёрзнуть, я забываю, что стыжусь своего тела, неуклюжего, некрасивого, непропорционального. Это так прекрасно — ласкать Джеймса на этих жёстких партах, так чудесно, он лучший на свете, нельзя ничего придумать правильней, чем спуститься поцелуями вниз по его телу и обхватить губами налитую головку члена, солоноватую, нежную.
Он уже не может сказать ничего членораздельного, только стонет, требовательно вскидывает бёдра навстречу моему рту; я давлюсь каждый раз, как он это делает, но вовремя отстраняюсь и помогаю себе рукой.
Он кончает с тем же звонким вскриком, что и при мастурбации; он вообще, наверно, не умеет быть тихим.
— Ты такой хороший, — бормочет он, привлекая меня к себе, выцеловывая из угла моих губ пятно собственной спермы. — Ты такой…
Я молчу. В отличие от Поттера, я никогда не знаю, что говорить в такие минуты.
А Поттер заливисто смеётся, разламывает последнее пирожное и предлагает мне половину. Я принимаю её; сочетание черничного джема и спермы — это, мягко говоря, странно.
Мы перемазываемся сливками по уши, и в наши пьяные головы не приходит идеи удачнее, кроме как слизать её друг с друга. С этого момента воспоминания как-то сливаются, и я не помню, кто сколько раз кончил от одних только жарких, влажных, шершавых касаний языка.
Утром он проснулся первым, разбудил меня, оделся, вычистил нас обоих заклинанием, поцеловал меня и убежал в свою гостиную — всё в дикой спешке, потому что поезд, на котором он ехал домой, отходил через полчаса, а до перрона ещё добраться надо было.
Я собрал осколки бутылки из-под огневиски. Переплавлю, сделаю флакон для… для чего-нибудь.
Глупо, глупо и ещё раз глупо. Хорошо, что об этом никто никогда не узнает.
Пока я всё это пишу, осколки в котле уже почти сплавились в единую массу. Надо добавить краски, чтобы флакон вышел непрозрачным; и ещё проветрить потом как следует, потому что эта импровизированная стеклодувная мастерская ужасно воняет.
Хотя как бы она ни воняла, у меня всё равно держится на языке сливочный привкус».
Глава 16.
Не спрашивай, не спрашивай...
Ф. М. Достоевский, «Слабое сердце».
— Итак, здравствуйте! Правдивая программа «Поттер-дозор» приветствует вас, наши дорогие постоянные слушатели! С вами Дред и Фордж — или Фордж и Дред, что, по большому счёту, одно и то же, поскольку от перемены мест слагаемых чернила, которыми они написаны, не меняются! — удобно усевшись по-турецки на обеденном столе Гриффиндора, Фред вещал в микрофон совершенно маггловского вида. Голос близнеца одновременно доносился до Гарри и просто так, и из допотопного радиоприёмника, стоявшего поблизости. — Сегодня мы вновь сообщаем вам новости войны.
Гарри не представлял, где близнецы берут такое количество информации; регулярные донесения Снейпа давали куда менее подробное представление о том, что творится в стране, и кто мог присылать близнецам сводки происшествий почти из всех районов Англии, Гарри не понимал. Возможно, Фред и Джордж ловили информацию из воздуха, подключившись к своего рода ноосфере Британии; ведь даже глубоко законспирированные члены Ордена, работавшие в тылу Тёмного лорда, не знали о многом из того, что сообщал «Поттер-дозор». На все вопросы близнецы только ухмылялись и отвечали хором, что у них свои каналы.
— Прежде всего, — подхватил Джордж, перегнувшись через плечо брата, — мы вынуждены рассказать о том, что убито несколько человек из тех, кто пытался добраться до Хогвартса, минуя посты Пожирателей. К сожалению, это не такое уж простое дело, и Дирк Крессвелл, Тед Тонкс и Эльфиас Дож с ним не справились.
— Также был убит, — принял эстафету Фред, — гоблин Горнук, путешествовавший вместе с Тедом Тонксом. С нашей точки зрения, убивать гоблинов — не самое мудрое решение. Гоблины, знаете ли, могут и обидеться, а финансы обеим сторонам идут не откуда-нибудь, а из мудро сохраняющего нейтралитет Гринготтса.
— Представьте, — мечтательно сказал Джордж, — что однажды утром Сами-Знаете-Кто проснётся и обнаружит, что деньгопровод перекрыт. Тогда, полагаю, он попытается поднять налоги, и вы, наши дорогие слушатели, сбежите куда-нибудь в Зимбабве, поскольку это будет, согласитесь, уже перебор.
— Увы, вряд ли такое приключится на самом деле, — вздохнул Фред, — поэтому мы отвлечёмся от мечтаний и расскажем вам, что недавно в Годриковой Лощине была найдена мёртвой Батильда Бэгшот. Орден Феникса сообщает, что на её теле были обнаружены явственные следы Тёмной магии.
— На днях маггловская семья в Корнуолле была найдена мёртвой. Маггловская полиция предполагает отравление неизвестным наркотиком, однако нет никаких сомнений в том, что это действие многократного Круциатуса. Убийство магглов с некоторых пор стало у Пожирателей Смерти обычным способом сбросить напряжение.
— Мы хотели бы попросить вас, наши слушатели, присоединиться к минуте молчания в память обо всех жертвах этой войны, — Фред опустил микрофон и подмигнул Гарри.
Гарри вздохнул. Он всё ещё считал, что идея близнецов о том, чтобы он выступил по радио, была неудачной; боевой дух тысяч тех, кто оставался жить под властью вольдемортовского Министерства, разумеется, поднимется… но только в том случае, если Гарри сумеет выдавить из себя что-нибудь членораздельное.
— Теперь же, — Джордж отобрал у брата микрофон, — поприветствуем нашего гостя: Мальчик-Который-Выжил, Избранный пророчеством, суровый и несгибаемый командир, непревзойдённый дуэлянт, надежда всего цивилизованного мира и просто отличный парень — Гарри Поттер!
— Сколько пафоса, — хмыкнул Гарри в поданный микрофон. Собственный голос звучал совершенно неузнаваемо из слабо дребезжащего радиоприёмникова нутра.
— Зато правда! — гордо заявил Джордж.
— Оставим этот вечный спор на потом, — решил Гарри, — а сейчас: здравствуйте все, кто меня слышит.
Он замолк, с ужасом осознавая, что все заранее заготовленные фразы напрочь вылетели из памяти — не дано ему было, как близнецам, беззаботной способности к непрерывной ни к чему не обязывающей болтовне.
— Прежде всего, — вклинился сообразивший, в чём проблема, Фред, — скажи, пожалуйста, Гарри, как ты оцениваешь наши шансы на победу?
«Спроси чего полегче!..», — сердито подумал Гарри, приближая микрофон к губам.
— Наши шансы довольно высоки, — уверенно сказал он. — Несмотря на то, что наши силы многократно уступают войскам Вольдеморта по численности, Вольдеморт не может добраться до нас здесь, в Хогвартсе. Ситуация на первый взгляд патовая, однако не стоит забывать о том, что мы-то можем навестить Вольдеморта там, где он обитает. Двух моих визитов Малфой-мэнору, прежней резиденции самозваного лорда, хватило, чтобы наполовину развалиться; поэтому, как бы безнадёжно всё не выглядело, когда мы сравниваем цифры, у нас есть приличный шанс.
— Уверен, — вступил в беседу Джордж, — наши слушатели хотят узнать о приблизительных сроках войны. Что ты можешь об этом сказать?
Если бы приблизительное содержание вопросов не было оговорено заранее, Гарри дал бы близнецам за провокации по шее.
— Точных сроков я, увы, назвать не могу, — Гарри автоматически пожал плечами, забыв, что слушатели всё равно не увидят этого жеста. — Прошу только поверить мне на слово: убить Тёмного лорда не так-то просто, он ведь не муха, которую можно прихлопнуть газетой. Для того чтобы вы спали спокойно, уважаемые слушатели, надо приложить определённые усилия, и я прикладываю их.
— Это звучит замечательно! — весело провозгласил Джордж. — И последний вопрос на сегодня, Гарри: какие у тебя планы на жизнь после войны?
Заранее придумывать что-то на эту тему оказалось для Гарри самым тяжким испытанием из всех — он решительно не знал, чем займётся после войны, если переживёт её. Несмотря на весь пафос, присвоенные ему Джорджем титулы были правдой — так же как было правдой то, что все его умения годились только для войны. Кому понадобятся дуэлянты, пусть и непревзойдённые, в обычной жизни? Зачем нужен командир, когда армия распущена по домам? Герои исполненных пророчеств не интересуют ни одного работодателя, и способность выживать в экстремальных ситуациях не особо востребована в мирных обстоятельствах.
Конечно, он может заняться наукой… но будет ли от него толк, если он даже не сдал ТРИТОНы? Он мог бы пойти в колдомедики… но, опять же, недоучку вряд ли возьмут на работу, от которой напрямую зависят человеческие жизни, пусть даже этого недоучку знает каждая собака Европы.
— После войны я попробую просто пожить, — Гарри неловко улыбнулся и мысленно обругал себя за эту неловкость, зажёгшую в глазах близнецов тревожные искорки. — Займусь чем-нибудь мирным, поселюсь в каком-нибудь солнечном местечке вместе с теми, кого люблю. Думаю, спасённый мир даст мне такую возможность.
— Хей, а министром магии ты не хочешь стать? — живо поинтересовался Фред.
— Министром? Зачем? Ты ещё спроси, не хочу ли я подмять под себя весь мир, как Вольдеморт, — Гарри рассмеялся.
— На этой оптимистической ноте мы заканчиваем разговор с Гарри Поттером — символом всего, за что мы боролись, боремся и будем бороться! — параллельно с этой жизнеутверждающей репликой Джордж совсем по-детски болтал свешенными с края стола ногами. — И в заключение — несколько слов о человеке, который играет сегодня почти такую же значимую роль, как Гарри — о Том-Кого-Большинство-Не-Называют-По-Имени-Потому-Что-Это-Длинное-И-Бестолковое-Имя.
— Сами-Знаете-Кто, столь блестяще охарактеризованный Форджем несколько секунд назад, избрал стратегию оставаться в тени, в связи с чем он присутствует практически везде, — продолжил Фред, укладываясь на спину и закидывая ногу на ногу. — По свидетельствам очевидцев, его можно найти как минимум в девятнадцати местах в каждом графстве. Не побоюсь этих слов, кто-то даже обнаружил его у себя под кроватью, после чего рассекреченный Тот-Кого-Уже-Плохо-Помнят-Как-Зовут кротко сказал: «Простите, мэм», и ушёл куда-то по своим злодейским делам.
— Атмосфера таинственности, — добавил Джордж, — по его замыслу должна добавлять ему авторитета. Однако у меня нехорошее ощущение, что упомянутый волшебник без имени желает и прокатиться, и саночки не свозить — иными словами, и скрыться от Гарри и Ордена, и сгустить страхи в обществе. Поэтому, дорогие слушатели, не поддавайтесь панике. Помните, что мы вместе. Берегите друг друга и не теряйте веры.
— Оставайтесь на этой частоте, — добавил Фред. — Следующая передача состоится через несколько дней. Спокойной ночи, дорогие слушатели!
— Спокойной ночи, — добавил Джордж и щёлкнул какой-то кнопкой, заканчивая передачу.
Гарри сполз на скамейку, опёрся локтями о столешницу.
— Спать хочется, — Фред зевнул, прикрыв рот ладонью, и соскочил на пол, садясь на корточки у ног Гарри. — Чего грустишь? Не знаешь, что будешь делать после войны?
— А мы знаем, — Джордж поцеловал Гарри сзади в шею. — Будешь жить счастливо вместе с нами. Кевина заберёшь от Диггори, всё равно им наплевать на окружающий мир, даже спорить вряд ли станут. И всё будет зашибись как прекрасно.
Слишком часто звучали эти слова: «всё хорошо», «всё будет хорошо», «всё будет просто замечательно»… слишком часто, чтобы не насторожиться и не заподозрить, что ничего никогда не будет просто и уж тем более не будет замечательно.
— Посмотрим, — Гарри рассеянно гладил Фреда по плечам; рыжие волосы близнеца, мягкие, пушистые, отросли за месяцы войны — закрывали теперь шею, ложились на ключицы. — Кстати, а где сейчас Кевин?
— В последний раз был замечен в гриффиндорской гостиной, где активно обсуждал что-то с Гермионой, — Джордж пробежался кончиками пальцев по шее Гарри и расстегнул верхнюю пуговицу его рубашки. — Не волнуйся, никто ему не даст вляпаться в очередную гадость; на него и так-то надышаться не могли, а уж теперь и вовсе скоро поставят на полку. Как хрустальную вазу.
Гарри захохотал, представив себе хрустального Кевина на полке, хмурого и огрызающегося, когда вся Эй-Пи пытается вытереть с него пыль.
— Ну да, верится с трудом, — со смешком признал Фред. — Пойдём отсюда? Ты устал.
— Устал, — согласно повторил Гарри, поднимаясь со скамейки. Иногда ему думалось, что безумная круговерть военных будней никогда не закончится; что она замкнулась в единый круг, этакой временной петлёй — «а вот нечего с хроноворотом баловаться» — и разомкнётся только тогда, когда кто-то снаружи насмеётся над ним вдоволь. — Но я не настолько устал, чтобы идти в спальню. Я имею в виду, там наверняка обнаружится Кевин, а при нём лучше даже пошлые анекдоты не рассказывать, не то что...
— Почему не рассказывать? Думаешь, они на него плохо повлияют?
— Нет, я думаю, что он с восторгом их запомнит и будет пересказывать где надо и где не надо, — предрёк Гарри, выходя из Большого зала.
— Кто что запомнит и где будет пересказывать? — весело поинтересовался обсуждаемый, совершенно неожиданно оказавшийся на нижней ступеньке ближайшей лестницы.
— Неважно, — отмахнулся Гарри. — Это мы о своём… а ты где носился весь день?
— Общался со своим факультетом, — Кевин привычно уцепился за руку Гарри, хотя практической необходимости в этом не было никакой. Втихомолку Гарри подозревал, что Кевин до судорог боится потерять свежеиспечённого старшего брата, как потерял Седрика, но вслух своих психотерапевтических наблюдений не излагал. — Ты же вечно бурчишь, что я зря всё время торчу в подземельях, вот я тебя и слушаюсь.
— И как пообщался? — Гарри исподтишка сделал страшные глаза скорчившим преувеличенно умильные рожицы близнецам. — Плодотворно?
— Вроде того, — задумчиво ответил Кевин. — Хотя Гермиона, оказывается, знает не всё…
— Никто не может знать всё, — хмыкнул Гарри. — А что ты у неё спрашивал? Может, я знаю?
— Всё нормально, — Кевин остановился перед входом в слизеринскую гостиную. — Memento mori. Гарри, а что эти слова значат? Ты вчера не сказал…
— Они значат «Помни о смерти», — Гарри ступил на знакомый до последней нитки зелено-серебристый ковёр.
— Зачем ты выбрал такой мрачный пароль? — огорчённо спросил Кевин.
— Чтобы помнить о смерти, — Гарри растянулся перед камином, вдыхая запах свежести от ковра — домовые эльфы не позволяли ни пылинке осесть в слизеринской гостиной; не дай Мерлин, «сэр Гарри Поттер» будет огорчён качеством уборки.
Кевин обиженно промолчал; о чём, о чём, а о смерти ему не хотелось помнить. Гарри почувствовал себя виноватым, но не стал ничего говорить — как правило, когда он пытался применить свои дипломатические способности, чтобы уладить зарождающийся конфликт с Кевином, реальность в грубейшей и доступнейшей форме доказывала, что дипломатических способностей у него нет ни на грош, и конфликт разгорался, как костёр, который пытались потушить бензином.
— Нечего грустить! — благословенные близнецы умели сгладить любой острый угол; приди им в голову такая идея, они сумели бы помирить Гарри и Вольдеморта. — Устроим тихий семейный вечер у камина, как вы оба смотрите на это дело?
— Положительно, — Гарри потянулся, задев кончиками пальцев каминную решётку.
— Семейный? — уточнил Кевин, плюхаясь рядом с Гарри. — Фред, Джордж, а вы кто в семье? Я Гарри, положим, брат, а вы? Хм… мужья?
— Пора заняться твоим воспитанием, — проворчал Гарри под смех близнецов. — Я, по-твоему, жена получаюсь?
— Не знаю, не знаю, — ухмыльнулся Кевин, — я вам свечку не держал…
Гарри зажал уши.
— Не надо! Я на всё согласен, не надо больше строить догадок! Я согласен быть даже не женой, а бабушкой, только помолчи!
— Для бабушки ты слишком молод, — Кевин деловито отодрал ладони Гарри от ушей. — И даже в дедушки не годишься. Побудь пока женой…
Гарри недовольно зафыркал.
Близнецы улеглись рядом; устроив подбородки на сложенных руках, оба смотрели на огонь в камине. Гарри исподтишка любовался их чёткими профилями.
— Вы так здорово смотритесь, — неожиданно сказал притихший Кевин. — Морская волна, ледяная статуя в огне и подсолнухи… яркие такие…
— А какой ты сам? — Джордж опёрся на локти, чтобы удобнее было говорить.
Кевин пожал плечами.
— Я не могу посмотреть сам на себя со стороны… и таких, как я, чтобы всё это видели, не встречал больше.
— Может, и не встретишь, — Гарри притянул нахохлившегося Кевина поближе и обнял; при всей своей костлявости и низкорослости, рядом с младшим братом Гарри ощущал себя едва ли не подобием Хагрида, настолько беззащитным и хрупким было мальчишеское тело под слоями одежды. — Я читал, это очень редкая способность…
— А там, где было про неё написано… — Кевин вздохнул. — Там говорилось, есть от неё какой-нибудь толк вообще или нет?