Доклад: Глава 14. 110 страница

— Мне ещё ни разу не было жаль, что я упал в Арку ради тебя.

— Сириус Блэк! Сириус Блэк! — загнанно повторял чей-то голос из кармана брюк крёстного. — Сириус Блэк!

— Да, говори! — в зеркале, которое Сириус в спешке едва не разбил, отражалось смутно знакомое Гарри лицо — кажется, кто-то из семикурсников Рэйвенкло.

— Они пришли! Они напали на нас… Пожиратели, их сотни, их тысячи… — семикурсник тяжело дышал; в глазах у него метался ужас, который Гарри почти чувствовал через всё расстояние, что отделяло сейчас его от маленького провинциального городка, где он вырос.

— Мы немедленно идём на помощь, — Гарри отобрал у Сириуса зеркало. — Продержитесь несколько минут.

— Постараем… — в зеркале отразилась сплошная стена огня, послышался тошнотворный громкий треск; зеркало на миг помутнело, и Гарри с Сириусом сумели разглядеть в нём только собственные встревоженные лица.

* * *

В небе над Литтл-Уингингом пылали сотни Меток; полупрозрачные мерцающие черепа и змеи наслаивались друг на друга, подрагивали под порывами ветра, расцвечивали тёмное предрассветное небо мертвенным зелёным цветом. Десятки домов пылали; огонь и дым прорезали вспышки заклятий.

Гарри не стал разворачивать драконьи крылья; он только вскинул палочку и крикнул:

— Avis ignis!

Громадный феникс неторопливо развернул крылья, закрывая три четверти Меток; жар иллюзорного птичьего тела достигал земли — Гарри почувствовал, как пересыхают губы.

Это был ад.

Пожирателей было не меньше двух тысяч — едва ли не больше, чем жило людей в Литтл-Уингинге; в распоряжении Гарри было несколько сотен человек. Надо было уходить, срочно, сматываться, отступать — иначе их всех положат здесь, между респектабельными двухэтажными домами, на аккуратно подстриженных газонах. Но Пожиратели теснили их, убивали их, не давали опомниться и подобраться к портключам до Хогвартса; Гарри метался в толпе сражающихся, судорожно кашляя, и посылал Авады — по одной на Пожирателя, ювелирно точно.

Чьё-то Seco резануло его по ключице; в руку врезалось Crucio, предназначенное Гермионе; примерно восемь Ступефаев сплели вокруг него малиновую сеть, из которой он не ускользнул бы, если бы Ли не призвал его Accio, как когда-то в Министерстве.

Холодок опасности ни на минуту не прекращал струиться по позвоночнику Гарри, но по большей части он мог только спасать себя сам — и надеялся, что сумел обучить свою армию так, чтобы они не нарушили самого важного пункта своего устава.

Это был долгий ад.

Возможно, часы показали бы, что прошло полчаса; возможно — что прошло не меньше полусуток. Гарри не знал; он сжимал палочку до судорог в пальцах и дрался, дрался, дрался…

Он видел, как блики огня выхватывают из темноты лицо Ромильды Вейн и трёх Пожирателей; двое — громилы вроде Кребба и Гойла, и с ними она может справиться, но третий — лёгкий, ловкий, он убивает, словно танцует, и Авада из его палочки вылетает точно в цель — куда бы жертва не уклонялась…

Видел, как близнецы спина к спине отбиваются от десяти; чёткие движения, словно отрепетированная слаженность — зелёные лучи то и дело срезают рыжие пряди, куски ткани мантий…

Видел, как Энтони Голдштейна пришпилило к стене заклятием ножа — как бабочку; в судорогах бьются руки, пляшет вылетающий из палочки яркий последний луч…

Как в спину Майклу Корнеру летит Pello Maxima, и сердце вместе с обрывками плоти и обломками костей вылетает наружу, приземляясь на клумбе с георгинами…

Как Луна — сосредоточенная, хмурая — за руку выдёргивает Ли из-под луча Stesio и посылает в ответ целую серию всполохов — Гарри не успевает даже разобрать, что это за заклятия…

Как в небе вырастает Чёрная Метка размером с дирижабль и медленно одолевает яростно клекочущего феникса; язычки пламени и клочья зелёного тумана летят на землю и тают в воздухе …

Как Невилл насылает Crucio за Crucio на Рудольфуса Лестрейнджа, а тот истошно кричит, перекрывая и гневную песню феникса, и шипение змеи, выползающей изо рта черепа…

Как Ремус, прижимая к себе одной рукой бессознательного Денниса, пытается отступить в безопасное место, где можно будет переправить раненого в Хогвартс…

Как падают двое Пожирателей, охваченные Torreo Ханны Аббот…

Чьё-то Reducto попало Гарри в живот, пробив щит; Гарри отнесло на несколько метров.

«Воздуха… нет…» Перед глазами плыли в безумном хороводе феникс и череп со змеёй, занятые собственной битвой; вонь свежей крови и палёной плоти бритвенными лезвиями продиралась по лёгким с каждым вдохом.

— Где мой сын, щенок?!!! — воротник мантии Гарри жалобно треснул, но выдержал. — Что с ним?

Гарри с трудом приподнял запрокинутую голову. Даже под маской Пожирателя можно было узнать Люциуса Малфоя — серые глаза, длинные светлые волосы.

— Там, где ты его не найдёшь, — выдохнул Гарри; тихо-тихо, но Малфой-старший услышал.

— Что ты сделал с ним, ты… — Малфой добавил несколько слов, которые, вообще-то, не полагается употреблять аристократам.

— Чтоб ты сдох, паршивый Пожиратель, — выплюнул Гарри и совершенно по-маггловски ударил Малфоя ногой в пах.

Теперь они корчились на земле вдвоём; Гарри пытался нащупать палочку и одновременно понять, можно ли на скорую руку залечить то, что натворило в его внутренних органах Reducto; Малфой шипел ругательства одно за другим, не повторяясь.

Rejicio Гарри прошло мимо — Малфой успел откатиться в сторону и схватить собственную палочку.

— Expelliarmus! — Гарри на лету подхватил палочку Малфоя и отшатнулся за угол ближайшего дома, скрываясь в полумраке.

Рыжий дракон взлетел над полем битвы, выпуская струю пламени в серое небо.

Гарри не рассчитывал долго продержаться в драконьем облике, учитывая, что на дракона Авада действует так же беспроблемно, как и на человека; главное — спикировать куда-нибудь, где нужнее будет его помощь, и по возможности — внести хоть немного сумятицы в стройные ряды Пожирателей.

Не меньше сотни заклятий ринулись к нему; но только один луч из всех был зелёным, прочие отливали узнаваемым красным Петрификуса Тоталуса. Ведь если Гарри убьют, что станется с детьми верных сторонников Тёмного лорда?

«Их линчуют с горя прямо в камерах», — успел подумать Гарри, превращаясь в человека.

Падение на черепичную крышу оказалось крайне болезненным; даже ухитрившись избежать переломов, Гарри заработал не меньше полусотни синяков на самых разных местах. Он соскользнул по водостоку в сад и шарахнулся в кусты сирени от великана, нацелившегося ударом кулака сделать из Народного Героя Сопротивления мясную лепёшку.

«Надо отступать… они нас не отпустят…»

Гарри метнулся на улицу и снова обернулся драконом; на этот раз он хотел видеть, сколько его людей осталось в живых.

Не больше нескольких десятков — против тысяч и тысяч сторонников Вольдеморта, накатывавших волнами, нескончаемыми волнами, словно у Тёмного лорда был в кармане генератор войск, штамповавший их с лёгкостью лепящего куличики малыша.

Гарри отчаянно закружился в воздухе, рисуя медленно тающими огненным буквами: «Отступаем!»

«Отступаем!». Раз за разом, пока все не заметят и не повинуются.

«Отступаем!». «Отступаем!».

«ОТСТУПАЕМ».

Падение на лужайку перед разрушенным почти до основания домом миссис Фигг (из развалин, перебивая вонь дыма, явственно несло кошками) едва не лишило его сознания; Гарри ударился лбом об изгородь и почти потерял сознание — в голове звенело, разноцветные круги плавали перед глазами. «Я на этом свете или уже на том?.. Больно…»

Он потряс головой, пытаясь прояснить мысли, но это привело к обратному результату; отдельные слова и звуки сбились в беспорядочную кучу под аккомпанемент непрекращающегося звона, колени неудержимо подгибались; чтобы не упасть, Гарри уцепился обеими руками за изгородь.

— Гарри! Гарри! — он с трудом узнал голос Рона. — Близнецы ранены, надо срочно в Хогвартс, Гарри…

Он прикрыл глаза на секунду и открыл снова; сквозь пламенеющие всеми оттенками радуги непонятные узоры он сумел разглядеть, что Фред без сознания и весь покрыт копотью, одни зубы меж приоткрытых губ блестят на почерневшем от сажи лице, а левое бедро поддерживающего брата Джорджа залито кровью, пропитавшей светло-синюю джинсовую штанину сверху донизу.

— У тебя есть портключ? — нетерпеливо спрашивал Рон.

Несколько очень долгих секунд Гарри пытался понять, чего от него хотят; а потом вспомнил, что в левом кармане мантии у него есть портключ до Хогвартса, большая синяя пуговица.

— Да, — сказал он так громко, как мог. — Есть портключ.

Чтобы достать пуговицу из кармана, надо было залезть туда рукой; Гарри попытался оторвать правую ладонь от изгороди, но ноги всё же подогнулись, и он рухнул на колени.

— Да, конечно! — Рон хлопнул себя по лбу. — Ты же ещё на первом курсе рассказывал… я заберу его, хорошо? Джордж истекает кровью…

Рон сорвал с шеи Гарри серебряную цепочку с янтарным фениксом, обнял обоих братьев, и они втроём исчезли.

— Нет! — с трудом выговорил Гарри, обращаясь уже к пустому месту. — Он не работает…

Гарри не мог вспомнить, что конкретно не так с этим портключом — слишком болела голова, слишком трудно было сосредоточиться; но он знал совершенно точно, что им нельзя было пользоваться, ни в коем случае нельзя, что надо было развалиться в процессе на вопящие от боли кусочки, но не давать Рону именно этот портключ…

— Вот ты где, мелкая мразь! — пинок под рёбра.

Люциус Малфой. Похоже, он и в самом деле очень хочет вернуть себе сына.

— Ничего, Лорд с тобой разберётся…

— Stupefy!

— С… — Малфой закашлялся где-то вдалеке. — Северус? Ты что?

— Меня задолбали и ты, и твой Лорд-маньяк, — предельно ясно высказался Снейп, подхватывая Гарри с земли. — Я отправляюсь туда, где прожил последние шестнадцать лет.

— Эй, а как же клятва? — Малфой успешно забыл об отобранной у какого-то бедолаги палочке в своей руке.

— Вот как раз её я сейчас и исполняю, если вдуматься, — Снейп покрепче обхватил Гарри и активизировал свой собственный портключ, толстостенный белый флакон: — Джеймс.

Восходящее солнце осветило серое небо, где змея и череп одержали безоговорочную победу над фениксом.

* * *

«08.02.

Мы встречаемся в Выручай-комнате почти каждый вечер. И всегда в нашем распоряжении одна и та же обстановка, как будто мы возвращаемся с помощью какого-то необычного хроноворота в один и тот же момент времени. И занимаемся мы здесь всегда одним и тем же. И даже роли не меняются: я всегда сверху — как ни странно, Поттер не против. Единственное, варьируются позы; Поттер горазд на акробатические выдумки.

Я не могу сказать, что мне это нравится, и что не нравится — тоже. У меня такое чувство, что моё мнение не то чтобы не будет принято в расчёт, но я просто не имею права его высказывать. Моё дело — подчиняться, отдавать себя целиком, выкладываться в безнадёжной ласке, насколько хватит сил; нечто подобное, наверно, испытывали любовники этой психованной древней магглы, Клеопатры — по легенде, она была умопомрачительно красива, и, бьюсь о заклад, все, кто сумел добиться ночи с ней, были в экстазе, что могут довести своё служение любимой царице до апогея — кому и знать, как не мне, что при таком чувствуют.

Не знаю, как там выглядела Клеопатра, но Поттер красивее всех, кого я знаю. Я могу часами сам себе перечислять все части его тела, подробно, как анатом; я мысленно почти что разбираю его по косточкам и ищу изъян в совершенстве. Нет изъяна. Раньше я мог сказать, что вечно лохматые волосы — это ужасно. Что слегка неровная от многочасовых полётов на метле линия плеч производит гнетущее впечатление. Что крохотные, почти сросшиеся с кожей головы мочки ушей наводят на мысли о мутантах. Я много чего мог сказать раньше — до того, как понял, что Джеймс Поттер божественно прекрасен.

Василиск его сожри, такое понимание. Я прекрасно жил без этого шестнадцать лет и обошёлся бы сейчас, но моего мнения никто не спрашивал.

В этом, надо думать, трагедия всей моей жизни: моего мнения не спрашивает вообще никто.

Твари. Все.

10.02.

А вот теперь я посмотрю, что он будет делать. Взгляну, что решит предпринять замечательный безупречный гриффиндорец в такой ситуации… попрёт ли он ради меня против своих гриффиндорских же друзей?

Сегодня мы с Поттером столкнулись у входа в Выручай-комнату; чаще то он приходил раньше, то я, а сейчас оба — минута в минуту.

— Привет, — улыбается.

— Привет, — я беру его за руку. На тыльной стороне ладони у него очень мягкая кожа, а на внутренней есть несколько небольших старых мозолей от квиддичных тренировок.

— Не скучал? — Поттер склоняет голову к плечу.

— Умирал от тоски, — хмыкаю я. — Сутки назад расстались.

И не могу сдержаться — целую его мягкие губы. Я ведь и правда скучал.

— Джеймс!!! — раздаётся возмущённый голос Блэка, и сам вышеупомянутый король кретинов появляется в двух метрах от меня и Поттера, сбросив мантию-невидимку. Не свою, между прочим. Вряд ли Поттер знал, что у него её сегодня на вечерок позаимствуют. — Что ты делаешь?

Вопрос, достойный школы-интерната для особо одарённых. Неужели не видно, что он со мной целуется? Впрочем, что я разоряюсь — это ведь Блэк.

Поттер стоит, как громом поражённый.

— Сопливус, отойди от него немедленно! Джеймс, что ты стоишь, это какая-то тёмная магия!!

— Не знаю, как тебе, Блэк, — говорю я, потому что Поттер молчит, — а мне не требуется пользоваться тёмной магией, чтобы со мной кто-то целовался.

Блэк выхватывает палочку.

— Divido!

Нас с Поттером относит друг от друга и смачно шваркает о каменные стены — даже странно, что ничего не сломалось, ни мы, ни они.

— Сириус, ты что, рехнулся?!!! — активно реагирует Поттер.

— Я-то в порядке, а вот ты? Ты… ты стоишь тут и целуешься… с Сопливусом, — выговаривает он это кретинское прозвище, скривившись от отвращения. — Джеймс…

— А ты думал, он с тобой должен целоваться? — интересуюсь. — А как же Люпин, а?

Блэк вздрагивает.

— Джеймс, ты что — разболтал ему о… о нас?! — он потрясённо смотрит на Поттера, который может только помотать головой из стороны в сторону.

— Вы что, думаете, так хорошо законспирировались? — фыркаю. — Да ещё только ленивый не вычислил, что вы с Люпином трахаетесь. Видимо, никто другой вам обоим не даёт, м-да…

— Stupefy!

Я уворачиваюсь и выхватываю палочку из кармана.

— Сириус, Северус, прекратите! — бестолковый Поттер имеет обыкновение забывать свою палочку в спальне, поэтому ему нечем нас разнять, кроме слов. Слова, надо сказать, не так уж и эффективны. — Немедленно прекратите оба!

Блэк продолжает держать меня на прицеле, но ничего не предпринимает.

— Джеймс, послушай… — в голосе Блэка самая настоящая мольба. — Это же извращение! То есть, Сопливус — это извращение! В школе полным-полно симпатичных парней и девчонок, ради Мерлина, Джеймс…

— Тебе не кажется, Сириус, — цедит Поттер, обозлившись, — что это моё личное дело — с кем целоваться?

— И вы собирались пойти в Выручай-комнату, — блистает Блэк чудесами дедукции, замечая дверь в стене. — Ты что… вы что… вы трахаетесь??

— Не ты один это умеешь, — слегка оскорбляюсь я. — А что, Блэк, завидно?

— Levicorpus!

В меня — моим же заклятием? Дудки… больше такой номер со мной не пройдёт.

Я навешиваю на себя невербальный щит и шепчу:

— Levicorpus.

Повиси-ка сам вниз головой, Блэк. Посмотрим, как это тебе понравится.

— Северус, прекрати немедленно! — Поттер хватает меня за запястье, сжимает. — Прекрати!

Он смотрит мне в глаза, и я чувствую себя, как под гипнозом. Его горячие пальцы, его расширенные зрачки, его побледневшее лицо. Я не могу сопротивляться ничему из всего этого, и всем остальным частям Поттера — тоже.

— Liberacorpus, — я опускаю палочку.

— Так, хорошо, — Поттер слегка расслабляется и загораживает меня собой от Блэка. — Сириус, не смей!

— Джеймс, какого хрена ты его защищаешь?! — орёт пышущий праведным негодованием Блэк. — Он подвесил меня в воздухе, этот сальный ублюдок!

— А я в прошлом году подвешивал его, и что?!!! — орёт в ответ Поттер. — Не смейте оба нападать друг на друга, поняли?!

— Так что, ты предлагаешь так просто всё это оставить? — с ощутимой угрозой спрашивает Блэк и стискивает палочку — вот-вот хрустнет.

— Тебе — да, предлагаю!

Блэк отступает на шаг.

— Ты променял нас на Сопливуса? — спрашивает он тихо. — Меня, и Луни, и Хвоста? Ради того, чтобы трахать его грязную задницу, ты готов нас всех бросить? Джеймс… Сохатый…

Поттер колеблется. А потом выпускает моё запястье, которое держал до сих пор.

— Послушай, Сириус… мне надо тебе всё объяснить…

— Хотел бы я послушать, как ты всё это объяснишь, — цедит Блэк; теперь он хозяин положения и может себе позволить навязывать Поттеру позицию оправдывающегося. Интересно, часто ли эти двое перетягивали одеяло каждый на себя в тесной компании Мародёров? Держу пари, что редко. До сих пор у них наверняка было крайне мало поводов для разногласий.

— Сегодня ничего не выйдет, ты же видишь, — шепчет мне Поттер. — Завтра здесь же, в это же время — хорошо?

И, не дождавшись ответа, который в любом случае будет утвердительным, уходит вместе с подозрительно оглядывающимся Блэком. Успокойся, Блэк, я не собираюсь бить вам в спины каким-нибудь заклятием.

Для этого я слишком устал… я так чертовски устал.

Я захожу в Выручай-комнату, падаю на отвратительно гриффиндорскую кровать и засыпаю.

Это, конечно, мне только мерещится… но всё же покрывало отчётливо пахнет нашей смазкой; в одну из ночей неловкий Поттер опрокинул всю баночку на бархат.

А сейчас начинается рассвет, и я пишу всё это, чтобы было чем занять себя до первого урока. Не пойду на завтрак… не хочу видеть ни Поттера, ни Блэка. Просто не хочу.

Слава Моргане, сегодня у нас нет ни одного общего со львами занятия.

Разумеется, если не считать того, что вечером я, как баран, ведомый на заклание, притащусь к Выручай-комнате».

Глава 18.

No one can save us from ourselves…

(Никто не может спасти нас от нас самих…)

«Scorpions», «Humanity».

Портключ Снейпа был настроен на двор Хогвартса; здесь было отчего-то очень много людей… больше, чем Гарри рассчитывал увидеть. И они всё выходили из замка и выходили; и шли куда-то в сторону от дверей, к угловым башням.

— Туда, — попросил Гарри.

— Поттер, Вы еле на ногах держитесь…

— Туда! — упрямо мотнул Гарри головой. Снейп больше не возражал.

До толпы, сгрудившейся вокруг чего-то, они доковыляли минуты через четыре; Снейп решительно ввинтился в толпу, и никто не попытался остановить его.

Три рыжие шевелюры выделялись на промёрзлой земле опавшими листьями; три пары синих глаз невидяще смотрели в блёклое небо.

Когда-то давным-давно, словно в смутной сказке, на этом же месте лежал мёртвый Альбус Дамблдор, и молчаливая толпа вокруг него наполняла двор болью и шоком.

— Фред? Джордж? — робко позвал Гарри. Выдрался из цепких рук Снейпа и шагнул к телам.

— Рон? Фред? Джордж? — Гарри прижал пальцы к запястью Фреда. Кожа была тёплой, но жилка под кожей не билась.

— Эй, что здесь Снейп делает? Он же Пожиратель Смерти! — возмутился кто-то. Снейп не пошевелился.

— Он спас Гарри, ты, идиота кусок! — хрипло, почти истерически выкрикнула Гермиона.

— Почему их никто не лечит? — Гарри обернулся к разом притихшей толпе. — Где мадам Помфри?

— Гарри… — Гермиона шагнула к нему, но не решилась подойти ближе, чем на метр. — Гарри, они умерли.

— Они? Нет, они не могут умереть, — Гарри покачал головой. — Они обещали мне…

— Гарри, они упали с Астрономической башни, — голос Гермионы дрожал, и Гарри понемногу понимал, что, может быть, она не так уж неправа. — У них наверняка нет ни одной целой кости… Гарри… послушай…

Гарри не слушал; он вспомнил, что на самом деле близнецы не обещали ему не умирать. Он просил их, но они всегда переводили разговор на другое.

А теперь они умерли.

Умерли.

Умерли, умерли, УМЕРЛИ!!..

— Нет… нет!!..

Гарри дёрнул Фреда за плечи, пытаясь приподнять с земли; шея близнеца изогнулась под неестественным углом, волосы волочились по земле — и Гарри упал рядом с ними, обнимая безжизненные тела; лицо врезалось в запылённую окровавленную ткань рубашек, отозвалось болью на выпиравшие осколки переломанных костей.

— Нет, нет, нет, — повторял Гарри, как заведённый, — нет, нет, НЕТ!!..

Слёз не было; он только задыхался, как будто весь воздух мира кто-то украл в одночасье, задыхался, бился в корчах, вжимаясь всем телом в изуродованные падением трупы, и перед глазами суматошно метались круги и звёзды разноцветного огня, и кто-то говорил: «Гарри, успокойся, пожалуйста, Гарри», но всё это было так далеко, так неясно сквозь неумолчный звон в ушах, так неважно, потому что близнецы — умерли.

Близнецы умерли.

— Фред… Джордж… — в горле у Гарри пересохло, и он не знал, зачем зовёт их, мёртвых, по именам, ведь они не ответят ему, они всегда отвечали, но не сделают этого сейчас… — Нет… нет…

Он целовал их холодные губы, целовал без ответа; он прижимал к себе обоих, чувствуя аморфную плоть, пронизанную обломками костей; и кровь близнецов была на его руках, на его лице, на его одежде, проникала под рубашку и брюки, такая горячая когда-то кровь, отстукивавшая быстрый пульс — один на двоих — такая холодная теперь, тёмная, запекающаяся на губах солёной горечью, как морская вода; кровь близнецов была на его руках, потому что он, и никто другой, был виноват в том, что они умерли, умерли, умерли!..

Портключ заносило в сторону, потому что он снял следящие чары, не умея обращаться с пространственными заклятиями. Ведь Дамблдор был уже мёртв, некому было пользоваться этими чарами — почему, почему, почему он не мог подождать?

— Я виноват, — признавал Гарри, касаясь губами струйки крови, вытекшей из угла рта Джорджа, — я один виноват, что вы умерли… вернитесь, пожалуйста, вернитесь ко мне…

За спиной кто-то плакал навзрыд; Гарри забыл, как плачут; он только держал близнецов крепко-крепко, чтобы хотя бы в смерти не разлучаться с ними; он скоро пойдёт за ними, совсем скоро, потому что не сможет здесь без них.

— Нет, нет, нет, — шептал Гарри безостановочно, и губы его стали жёсткими, как подошвы от того, что он постоянно пытался вдохнуть, но воздуха не было, а был только колкий яд, и он вдыхал этот яд, как можно больше, чаще, чтобы поскорее умереть.

— Нет… не надо! — просил он, и кто-то снова плакал, безудержно, не скрываясь; далеко, так далеко позади властного звона, и Гарри крепче закрывал глаза, чтобы открыть их и увидеть настоящих близнецов, Блейза, Седрика; но каждый раз, когда он поднимал веки, строгие в смерти синие глаза смотрели в небо, мимо Гарри, и были заострившиеся черты, и кровь, столько крови, и переломанные пальцы рук — он целовал их, каждую фалангу, сжимал бережно, звал Фреда и Джорджа, но они не отвечали.

— Надо что-то сделать, — сказал кто-то позади.

Гарри захлебнулся очередной порцией яда, и звон стал нестерпимым; лица близнецов медленно-медленно наплывали на него, как в киносъёмке, и занимали собой весь мир, заслоняли жгучие круги-пятна; ласковые лица, знакомые до последней чёрточки, выученные наизусть глазами и губами; он встречал их, пытаясь улыбнуться, но не помнил, как это делается.

И мира не стало.

В лабиринте было жарко. Там не было жарко на самом деле, на чётвёртом курсе, но здесь Гарри чувствовал приникающий к коже жар, как будто стоял у самого костра.

Он попытался понять, почему он здесь, и огляделся по сторонам — всё ли здесь так, как было в реальности? Нет, не всё… земля горела у него под ногами, обутыми в растоптанные кроссовки. Но огонь не причинял ему ни малейшего вреда, если не считать того, что от жуткой жары у него сохли глаза, и надо было часто-часто моргать.

Этот лабиринт был куда тише и безопасней, чем тот, реальный; Гарри чувствовал это всей шкурой. Но отсюда всё равно надо было как можно скорее найти выход. Может, где-нибудь за поворотом или снаружи его ждут Фред и Джордж, живые и весёлые, как всегда, не касавшиеся предательского янтарного портключа?

При этой мысли Гарри кинулся бежать, приминая огонь, как траву; языки пламени окутывали его почти до колен, пока он метался во все повороты, которые видел — а вдруг, там, наконец-то?.. Но лабиринт был пуст, как земля в первые дни творения, когда тьма уже была отделена от света, и даже кое-какие растения насаждены, но ни зверей, ни людей не было придумано.

— Фред! Джордж!

Никто не отзывался — даже эхо; стены кустов поглощали звуки, как чёрная поверхность — тепло.

— Джордж! Фред!

Гарри бежал по лабиринту, и рубашка, выбившаяся из-за пояса джинсов, трепетала позади, как флаг; Гарри неловко свернул, ударился плечом о стену и остановился перевести дух. Поднял руку, чтобы отереть манжетой рубашки пот со лба, и застыл, не решаясь — на нём была рубашка Блейза.

— Что всё это значит? — Гарри вжался лопатками в колючую стену. — Фред! Джордж!..

Языки пламени перед ним затанцевали, вырастая, и стали сфинксом, когда-то загадавшим Гарри глупую стихотворную загадку про паука. Отчего-то Гарри был уверен, что это именно тот самый сфинкс, словно последний специально все эти годы поджидал здесь незадачливого четвёртого участника Турнира.

— У Вас для меня загадка? — нетерпеливо спросил Гарри. — Если я её разгадаю, то доберусь до Фреда и Джорджа, да?

— Да, у меня есть для тебя загадка, — сфинкс скрестил лапы на груди — или вернее было бы сказать «скрестила», потому что и лицо у него было женское. — Если ты не отгадаешь её, я тебя съем — так полагается.

— А если отгадаю? — уточнил Гарри на всякий случай.

— То я всё равно тебя съем, и ты признаешь, что заслужил это, — улыбнулась сфинкс. — Потому что я спрошу тебя, Гарри: кто виноват в том, что близнецы погибли?

Гарри вздрогнул и закричал; языки пламени взметнулись высоко, закрывая сфинкса, но львиная лапа протянулась к нему сквозь пламя и цепко ухватила за плечо, до основания вонзая длинные острые когти.

— Жар не сбивается!

— Давайте ему ещё зелья, чёрт побери!

— Он не пьёт, он всё выкашливает! Может, тут ещё и простуда?