Доклад: Глава 14. 119 страница

— Успешно пробирается к выходу, — замурлыкала медсестра успокаивающе, — совсем скоро он появится на свет и встретится со своей мамочкой… надо только немного потужиться, и всё получится…

— Не встретится, — прошептала Джинни.

— Что? — не расслышала мадам Помфри.

Джинни безмолвно изогнулась в ещё одной схватке, старательно дыша, как учили, а Гарри выпрямился и негромко проговорил:

— Она сказала, что не встретится. Поппи, что не так?

— Она всё слабее и слабее, — торопливый опасливый шёпот щекотнул Гарри ухо. — Сердце бьётся с перебоями, я боюсь, что ребёнок не успеет родиться, а она умрёт...

— Как спасти обоих?

— Никто не умеет запускать остановившееся сердце… есть чары, которые, может, помогут, но ребёнку они, скорее всего, повредят… кесарево определённо её убьёт, но сам по себе ребёнок вряд ли выйдет, через такой узкий таз и ножками вперёд…

Беспомощность.

Чёртова беспомощность; редко Гарри испытывал такой её приступ, как сейчас, когда сидел на стуле у кровати рожающей женщины и держал её за руку, отчаянно, безуспешно, пытаясь поделиться с ней своей жизненной силой.

— Гарри… я хочу… сказать тебе… — Джинни прервалась на полминуты, хватая ртом воздух — дышать по схеме она уже не могла, и схватки были почти безостановочные.

— Что сказать? — если это отвлечёт её от мрачных мыслей — пусть говорит.

— Я… люблю тебя. Ты всегда был… как прекрасный принц… из сказок, — Джинни облизнула губы и попросила — нет, приказала: — Дай воды! Спасибо… потом… я выросла, думала… разочаруюсь… а ты был принцем и остался… Но ты меня… не любил. И я не могла больше… на твой день рождения… я сварила приворотное зелье…

Схватка скрутила Джинни, прорываясь сквозь всю блокаду обезболивающего.

— Умница девочка! — голос мадам Помфри то и дело срывался. — Ножки показались, давай, ещё немного…

Джинни не обратила на похвалу внимания и, стараясь не прерываться даже на время схваток, заговорила снова — это было, видимо, что-то безумно, безумно важное:

— Я накормила тебя этим зельем… желе, малиновое… я знаю, ты любишь всё малиновое… а потом мы занялись любовью… и я наложила на тебя Obliviate потом… я думала, никто ничего не узнает, но беременность… это твой ребёнок, твой!..

Последние слова она не выговорила — выдохнула, перед тем, как набрать водуха в лёгкие и начать снова тужиться. Мадам Помфри усиленно колдовала, втирала какие-то мази, но оглушенный Гарри не обращал внимания и не предлагал свою помощь — перед глазами у него стоял непроглядный алый туман, как одним июльским вечером в саду Норы…

Джинни как-то очень судорожно вздохнула; глаза её странно закатились, губы посинели — ей не хватало воздуха.

— Она умирает! — отчаянный крик Гарри заставил мадам Помфри вздрогнуть.

— Ребёнок вышел наполовину!

Секунд, ушедших у Гарри и мадам Помфри на обмен этими репликами, сердцу Джинни хватило, чтобы остановиться. Ладонь, сжимавшая руку Гарри, конвульсивно сжалась и обмякла, соскользнула вниз. Пульс под пальцами Гарри трепыхнулся раз, другой, и утихомирился.

— Режем! — рявкнул Гарри. — Спасите хотя бы ребёнка!

Опомнившись, мадам Помфри действовала на автопилоте: произнесла заклинание, аккуратно повела пальцами, рассекая кожу, плоть, матку — в таком деликатном вмешательстве палочка участвовать не могла.

Ещё заклинание. Ребёнок на свободе и отчаянно сучит ножками…

Гарри перехватил ребёнка у медсестры и заученным за три недели заклинанием очистил его дыхательные пути от слизи и околоплодных вод.

И ребёнок закричал — так отчанно, словно уже оплакивал свою маму, которую безуспешно пыталась реанимировать мадам Помфри.

— Девять баллов по шкале Дервент, — автоматически определил Гарри через полминуты — обычно нормальные здоровые дети получали по этой шкале от восьми до десяти баллов — и встал; на столике у стены были заранее приготовлены пелёнки, тёплая вода, мягкая губка. Очищающие заклинания плохо действуют на нежную кожу новорожденных, испачканную в первородной слизи.

Это казалось сном; затейливым, причудливым, как завитушки под потолком особняков в стиле барокко.

У него есть сын.

У него — даже не думавшего никогда о том, чтобы завести детей. Да и как бы он их завёл, если любил целовать лишь мужские губы и ласкать лишь мужские тела?

Сын.

Может, Джинни в бреду родов сочинила историю о том, что ей хотелось сделать… о том, чего она всё-таки не делала?

Чуть приутихший, но продолжающий похныкивать ребёнок уставился на своего преполагаемого отца так недовольно, словно прочёл его мысли.

Глаза у малыша были зелёные-зелёные, как травяной сок, что остаётся на лезвиях газонокосилки после того, как пару раз проредишь ею разросшуюся растительность на лужайке. Редкие волосики, мокрые, мягкие, как пух, выделялись чернотой на розовой коже головы.

— Всё, — опустошённо сказала мадам Помфри. Гарри мог только догадываться, сколько лет она не позволяла уйти в лучший мир ни одному своему пациенту. — Дай, я уберу остаток пуповины…

Гарри без сопротивления отдал ей своего сына и без каких-либо эмоций наблюдал, как она обрезает пуповину и мажет ранку заживляющей мазью. Слёзы медсестры гулко стучали о поверхность стола, и ребёнок откликнулся на этот звук негодующим рёвом.

Мадам Помфри механически вытерла побагровевшее личико и вдруг усмехнулась.

— Гарри…

— А?

— Скажи, ты идиот или просто не интересуешься посторонними беременностями?

Гарри не спешил отвечать, потому что выбор на самом деле не ограничивался предоставленными альтернативами.

Как обычно.

* * *

Гарри никогда не подозревал, что один крошечный ребёнок может полностью занимать дни и ночи двух взрослых людей, не давая последним ни минуты покоя — не спасал даже хроноворот, о котором Гарри вспомнил в минуту отчания и притащил в лазарет, чтобы таскать на шее круглые сутки и то и дело поворачивать раз-другой. Малыша надо было мыть, кормить специальной смесью — которую Гарри пришлось в спешном порядке учиться готовить — то и дело успокаивать, проверять регулярно его здоровье по списку из тридцати четырёх параметров, накатанному мадам Помфри в порыве истинно садистского вдохновения. Слава Мерлину, что ребёнок не собирался подкидывать ещё больше проблем своему замученному родителю и оставался практически безупречно здоровым; правда, на третий день после рождения он напугал Гарри едва не до икоты, внезапно пожелтев так, что позавидовал бы любой азиат. Мадам Помфри сказала, что это обычная младенческая желтуха, которая болезнью не является и через две недели начисто забудется, обозвала Гарри безответственным папашей-паникёром и всучила ему книгу под названием «Уход за новорожденным». Книга повергла замотанного Гарри в благоговейный ужас и преисполнила его глубочайшим уважением к Молли Уизли, которая семь (!) раз решалась завести в доме такое проблемное существо, как маленький ребёнок.

За каждым чихом грудничка надо было пристально следить — не дай Мерлин, крохотные носовые пазухи забьются слизью! Его одежду следовало держать в стерильном состоянии, что было весьма сложно при склонности малыша то и дело её марать. Следовало тщательно отмерять температуру воздуха в помещении и воды для купания; держать игрушки в идеально чистом состоянии, пеленать малыша правильно, измерять его рост и вес, проверять выработавшиеся рефлексы… ребёнка даже держать требовалось не абы как, а совершенно определённым образом. Гарри выяснил это на второй день жизни своего сына, когда попытался взять его на руки и был настигнут грозным окриком мадам Помфри. Выяснилось, что надо не поддерживать попку малыша, а прижимать её к себе сбоку, потому что иначе создаётся излишняя нагрузка на неокрепший позвоночник. Нужно поддерживать голову ребёнка локтем, потому что новорожденные сами её держать ещё не умеют. И нужно, в конце концов, держать малыша так, чтобы не уронить через секунду, и чтобы обоим было удобно. Гарри постиг эту науку раза с пятого, после чего ребёнок наивно потянулся к груди матери. Не найдя оной, он жестоко обиделся на окружающий мир и разревелся так, что у Гарри на миг заложило уши. Через два дня такой практики Гарри завёл привычку таскать в кармане неразбивающийся бутылёк с молочной укрепляющей смесью, которой мадам Помфри велела заменять материнское молоко; ребёнок отпивал немного и удовлетворённо засыпал на руках у Гарри, делаясь в полтора раза тяжелее, а через пару часов всё начиналось по новой.

Лишней проблемой было отсутствие в Хогвартсе пелёнок, детской одежды и игрушек; как-никак, обычно сюда приезжали дети, которым всё это уже не требовалось. Поэтому вместо игрушек малыш пробавлялся отцовской магией — радугами, тянувшимися над колыбелью в семь рядов, золотистыми и оранжевыми огоньками, летающими по воздуху — их ребёнок активно ловил, чуть не вываливаясь из наспех трансфигурированной колыбели — разноцветными кубиками-шариками (опять же, трансфигурированными — из чашек, старых учебников и флаконов из-под зелий), достаточно большими, чтобы малыш не засунул их в рот и не подавился, и прочей ерундой, которую Гарри только мог выдумать. За одежду и пелёнки взялась, вытирая со щёк слёзы по Джинни, женская часть Эй-Пи; вскоре новорожденный обзавёлся умопомрачительным гардеробом, которому Гарри и в лучшие свои времена мог только завидовать. Можно было безошибочно отличить, кто что шил; изделия Гермионы отличались неброскостью и надёжностью, те, что шила Луна, немедленно притягивали взгляд своей… авангардностью, ползунки и распашонки от Сьюзен делались строго из чёрно-зелёной ткани (с некоторых пор Сьюзен очень сдружилась с Невиллом и братьями Криви), а плоды трудов Ханны были густо покрыты вышитыми цветами.

За всеми этими заботами Гарри пропустил похороны Джинни — как раз в тот день у малыша приключились нелады с пищеварением, и молодой отец с мадам Помфри в четыре руки листали книги, пытаясь понять, чем это унять и вообще надо ли унимать — может, само пройдёт. В тумане, в угаре урагана дел Гарри даже забыл, что нужно горевать. Потеря Джинни вызвала светлую грусть, но не более того; быть может, потому, что он никогда не любил её так, как тех, кого потерял раньше. К тому же он был уверен, что, где бы она ни была сейчас — там, где были Седрик, Блейз, Фред и Джордж, Лили и Джеймс Поттеры — там ей было лучше, чем здесь. Здесь ей пришлось бы несладко, как только разнёсся бы слух о том, кто отец её ребёнка. Многие стали бы злорадствовать, лицемерно радоваться, что старина Майкл не дожил до зримого свидетельства своей рогатости; и сама Джинни не вынесла бы ни насмешек, ни того, что отец её ребёнка не любит её. Не любит и не полюбит никогда; не женится на ней и даже не захочет поцеловать иначе, чем по-братски.

Гарри точно знал, что Джинни хотела умереть. И уж это удалось ей без сучка и задоринки.

Её смерть, произошедшая одновременно с рождением малыша, сплотила немногочисленных уже обитателей Хогвартса; то, что он — сын Гарри Поттера (что было объявлено без каких-либо комментариев и объяснений), вызвало не толки и шепотки, а всеобщую любовь к упрямому малявке, ухитрившемуся появиться на свет во время войны — в самое что ни на есть неподходящее для рождения время. Злой и перманентно невыспавшийся Гарри научился отваживать от лазарета лишних посетителей в считанные секунды — одним взглядом из-под две недели нечёсаной чёлки.

Однако были и такие посетители, которых Гарри впускал охотно. Одним из них был Кевин, пришедший только полторы недели спустя появления на свет своего племянника.

— Привет, — Кевин прикрыл за собой дверь отдельной палаты. — Я не помешаю?

Малыш в это время, ради разнообразия наслаждался жизнью, безрезультатно пытаясь ухватить пухлой ручкой радугу над самой колыбелью — движения он ещё координировал плохо, так что это дело могло занять упорного ребёнка надолго; Гарри начинал в третий раз перечитывать «Уход за новорожденным», но книга могла спокойно подождать.

— Привет! — Гарри впервые со дня смерти близнецов расплылся в улыбке. — Не помешаешь, конечно. Почему раньше не заходил?

— Ну, я же знал, что ты с ребёнком возишься…

— Между прочим, зашёл бы и помог, — фыркнул Гарри. — Ведь он тебе племянник…

— Ой… я, получается, ему дядя?

— Именно так, дядюшка Кевин, — кивнул Гарри, сдерживая новую улыбку. — Да ты подойди к нему, посмотри… он не кусается.

Кевин явно воспринял последнюю фразу с долей недоверия, но гриффиндорская храбрость не позволила ему выказать свои опасения.

— Какой маленький…

— Ему только десять дней, чего же ты хочешь? И это даже хорошо, что маленький… будь он побольше, я бы его на руках не удерживал подолгу.

— А можно его… потрогать?

— У тебя руки чистые? Лучше всё-таки вымой… вдруг ты, пока сюда шёл, подцепил какую-нибудь грязь с перил или ещё что-нибудь.

Искусство младенцедержания Кевин освоил с первых секунд, заставив Гарри ощутить себя недоразвитым; малыш чувствовал себя на руках дядюшки, как рыба в воде, и усиленно пытался схватить Кевина за нос. Кевин был против, но малыш не сдавался и выторговал в плен вместо носа хотя бы палец.

— У него вся ладонь еле-еле мой палец обхватывает, — зачарованно поделился Кевин, не глядя на Гарри. — Я даже не знал, что люди бывают такие маленькие…

Внутри Гарри разливалось вязкое, как сироп, тепло; перехватывало горло и отчего-то щипало в носу. Кевин смотрелся с малышом замечательно… так, что хотелось сфотографировать этот момент и вложить снимок в альбом, чтобы потом пересматривать и всегда улыбаться, глядя, как племянник старательно отрывает пуговицы с мантии своего малолетнего дядюшки, а последний безуспешно пытается отвлечь внимание ребёнка светящимся кубиком. «Кубик он, знаете ли, каждый день тут видит, а вот пуговицы собственного дяди — это редкое развлечение…»

— А как его зовут?

— А… э… — Гарри с немалым удивлением понял, что сочинить собственному сыну имя так и не удосужился. — Никак пока не зовут. Я ещё не придумал. Давай вместе думать?

— Давай, — Кевин деловито подвинулся на кровати. — Садись сюда, будем думать.

— Может быть, Блейз? — предложил Гарри, вспомнив о своей речи перед Эй-Пи около года назад. Тогда он обещал назвать Блейзом своего сына, будучи железобетонно уверен, что никогда не обзаведётся детьми… — Ты его не знал, но я… я любил его. Блейз Забини, мой однокурсник…

Кевин серьёзно кивнул.

— А второе имя пускай будет Седрик, ладно?

— Блейз Седрик Поттер, — произнёс Гарри, вслушиваясь. — Необычно, но мне нравится.

— Мне тоже, — Кевин ухмыльнулся и потерял бдительность; шустрый Блейз Седрик, наследник славного рода Поттеров, цапнул прядь отросших за зиму волос своего дядюшки. — Ай!

— А ты думаешь, почему я свои волосы ленточкой для писем перевязываю? — хмыкнул Гарри. — У него хватательный рефлекс — на десяток взяточников хватит, и ещё останется.

Кевин засмеялся и кое-как высвободил волосы, вызвав у маленького Блейза протестующий вопль.

— Ш-ш-ш-ш, — успокаивающе зашептал Кевин в младенческое ушко. — Не надо плакать, ш-ш-ш-ш… ты самый замечательный малыш на свете, у тебя самый лучший папа, какого только можно пожелать, зачем же ты кричишь?

Блейз затих, как под гипнозом. Гарри, который подобного эффекта добивался только с применением эмпатии, испытал жесточайший приступ белой зависти.

Отец и дядя покормили Блейза Седрика вместе; после этой сакральной процедуры Кевин почему-то погрустнел.

— Что случилось? — Гарри говорил полушёпотом, чтобы не разбудить сына. — На тебе лица нет…

— Я просто подумал… родился один человек, а сколько умерло? Во дворе уже кучи могил, не школа, а какое-то кладбище… Гарри, почему они все уходят? — глаза у Кевина были совершенно больные и по-щенячьи жалобные. — Они все умирают и умирают…

— Потому что война, — Гарри обнял брата за плечи. — Война, Кевин.

— Гарри… пожалуйста, прекрати войну, — глухо попросил Кевин. — Пожалуйста, я не могу так больше…

— Я покончу с ней, — пообещал Гарри. — Уже совсем скоро. Я знаю, что надо сделать.

Ближе к вечеру Гарри обнаружил, что увлажняющий крем для детской кожи закончился, и попросил Кевина сгонять вниз, к Северусу — попросить сварить хотя бы немного.

— Ладно, — Кевин уходил с неохотой. — Если только он уже вернулся…

— Откуда вернулся? — насторожился Гарри. — Нам же нельзя никуда из замка!

— А он и не из замка. Он только из лаборатории, в темницы ходит. К Драко Малфою.

— К Драко Малфою? Зачем?

— Северус говорит, что просто поболтать. Мол, там, в темницах скучно. И в лаборатории тоже скучно, а если выйдешь из неё — так обязательно наткнёшься на Грозного Глаза с претензиями. Он туда часто ходит, а ты не знал?

— Не знал, — сознался Гарри. — Тебя Северус с собой не берёт?

— Нет, да я и сам не хочу. Мне с Рождества не нравятся никакие темницы.

— Понятно… всё-таки сходи. Я думаю, он уже вернулся, если пошёл туда до того, как ты отправился сюда.

* * *

Глубокой ночью Гарри, сидя на широком подоконнике в палате, цедил зевки в кулак и пытался думать, пока Блейз Седрик мирно спал. Из хоркруксов оставалась лишь Нагайна; с ней легко будет справиться. Предполагалось, что после этого Гарри убьёт Вольдеморта, и настанут мир, дружба и жвачка.

Но Гарри по-прежнему не хотел убивать.

«Что ещё я могу сделать? — оконное стекло холодило лоб. Шрам слегка зудел изнутри, как весь последний месяц, пока Вольдеморт лично усмирял беспорядки в Испании и Франции, пытаясь удержать в узде захваченные земли. — Что?»

Должен был быть какой-то другой выход. Конечно, нет человека, нет и проблемы… но Гарри не хотел больше так решать свои проблемы.

Хватит, нарешался.

«Даже если вас съели, у вас всё равно есть два выхода», — припомнилось Гарри невесело. Его положение, если судить с точки зрения съеденного, было куда более выгодным, но второго и последующих выходов он не видел. Быть может, он зашорен и ходит по кругу, сам того не подозревая?

Как закончить войну без лишних смертей?

Кевин просил прекратить её. Прекратить квинтэссенцию бессмыссленной жестокости; стоить ли выполнять просьбу новой жестокостью?

«Это было бы проще», — неуверенно сказал внутренний голос.

«Я никогда ещё не искал лёгких путей», — откликнулся Гарри.

По чёрному во тьме озеру бежала широкая лунная дорожка, окрашивая волны в перламутрово-белый. Где-то далеко-далеко стрекотали сверчки — чтобы услышать, Гарри пришлось задержать дыхание.

«Я не буду его убивать. Я не это хочу сделать».

На подоконнике стало зябко, и Гарри, беззвучно спрыгнув на пол, растянулся на стоявшей в двух шагах кровати.

«А чего я хочу? — на потолке не был написан ответ, но Гарри всё равно туда пялился, усиленно борясь со сном. — Что я хочу сделать? Почему я всё ещё участвую в этой дурацкой войне, а не смотал на Гавайи, подхватив под мышки брата и сына?»

Он так и заснул — не додумавшись до ответа, но где-то в глубине души уже зная его и надеясь, что подсознание вытолкнет наверх правильные слова, когда в них будет нужда.

Ему снилось, как переливается песок на пустынных барханах, и как величавое угольно-чёрное ночное небо расцвечивается нестерпимо яркими бриллиантами звёзд.

Это был хороший сон.

* * *

[Письмо, вложенное в дневник Северуса Снейпа рядом с последней записью]

«Уважаемый мистер Снейп!

Полагаю, Вы не получили моего прошлого письма, поскольку ответа на него мне не было доставлено. В этот раз я позволил себе смелость приказать моей сове не возвращаться без ответа, который, смею надеяться, Вы напишете в ближайшем времени.

Позвольте же мне повторить то предложение, что я был уполномочен сделать Вам год назад: одна очень влиятельная организация чрезвычайно заинтересована Вашими выдающимися результатами экзаменов — как СОВ, так и экзаменов этого года. Как нам стало известно, с прошлого Рождества Вы числитесь в списке самых блестящих зельеваров нашего времени. Наша организация ценит редчайшие таланты, подобные Вашим, и гарантирует Вам широкое поле для научной деятельности.

Скорее всего, Вы слышали о лидере нашей организации. И я рад сообщить, что Лорд Вольдеморт был крайне впечатлён Вашей последней статьёй в «Вестнике Алхимии» и желал бы подробнее обсудить с Вами материалы этой статьи, когда Вам будет удобно.

Остаюсь,

с нетерпением ожидая Вашего ответа,

Искренне Ваш,

Люциус Абраксас Малфой.

Малфой-мэнор

16.06.1976».

Глава 25.

In the world full of pain

Someone's calling your name

Why don't we make it true

Maybe I, maybe you...

(В мире, полном боли,

Кто-то зовёт тебя по имени.

Почему бы нам не претворить это в жизнь,

Может быть, мне, а может, тебе…)

«Scoprions», «Maybe I maybe you».

Ясное майское утро только-только наступало, когда Блейз Седрик решил, что отца не стоит баловать полноценным сном — и так дрыхнет который час подряд, даже ботинок не сняв…

— Иду, — пробормотал Гарри, садясь с закрытыми глазами. — Иду уже… хотел бы я знать, какими заклинаниями пользуется мадам Помфри, чтобы твой плач её не будил?

Утренний ритуал ухода за ребёнком растягивался всегда как минимум на полчаса: промыть глаза, нос, протереть лицо, осмотреть рот и уши, искупать целиком, обработать кремом младенческие складочки… пожалуй, разгрузка самосвала была бы адекватной по конечной усталости.

— Давай теперь тебя оденем, — Гарри не глядя выдернул из стопки чистых штанишек какие-то — это оказалось произведение Луны. Комбинезон кислотно-жёлтого оттенка с переливающимся зубастым мозгошмыгом (хотя Гарри не взялся бы утверждать, что это именно мозгошмыг, а не, скажем, морщерогий кизляк) на пузе. — Ты как, не боишься такой одёжки?

Блейз был в полном восторге от шедевра неформального портновского искусства и выразил своё одобрение радостным агуканьем.

— Есть хочешь? Впрочем, что я спрашиваю…

Гарри развёл огонь под котлом с водой и опустил в жидкость бутылочку с остывшей за ночь смесью — пусть прогреется.

— А вообще, так нечестно, — вслух сказал Гарри. — Я смертельно хочу спать, а ты мало того, что будишь меня каждые несколько часов, так ещё и бодр и свеж, как будто это у тебя, а не у меня есть хроноворот, и ты мирно продрых лишнюю ночь.

— Вя-а-а-а… — отреагировал Блейз на обвинение. — А-а-а-а!

— На ручки хочешь? Вот кто бы меня на руках теперь поносил, эх… — Гарри вынул сына из колыбели и привычно уложил детскую голову себе на локоть. — Нет, не ищи у меня грудь, её всё равно нет и не будет… погоди немного, сейчас погреется смесь, и поешь.

Судя по рёву, Блейз воспринял обещание скептически.

— Тш-ш-ш-ш… — Гарри быстро щёлкнул пальцами несколько раз, подвешивая сантиметрах в десяти над Блейзом огоньки всех цветом радуги. От огоньков исходил тонкий нежный звон — как от хрустальных колокольчиков. — Тихо, не надо плакать. Смотри, какие огоньки…

Движение руки — и огоньки закружились над малышом в сложном танце. Блейз забыл о плаче и без особого успеха попытался ухватить хоть один, чуть не свалившись с рук Гарри.

— Поосторожнее! — Гарри беспомощно глянул на котёл — кажется, смесь там как раз нагрелась до нужной температуры, и расшалившегося Блейза надо было срочно куда-нибудь деть с рук, пока его завтрак не закипел.

Скрипнула дверь; шагов слышно не было, только шуршание мантии.

— Северус, подержи его пока, ладно? — попросил Гарри, не оборачиваясь. — Блейз, спокойно, сейчас тебя подержит дядя Северус, а я попробую спасти твой завтрак…

— Я не умею держать детей, — предупредил Снейп, принимая Блейза вместе с огоньками под своё попечение.

— Не беспокойся, если он решит, что ты недостаточно квалифицирован, ты сразу об этом узнаешь… — Гарри выдернул бутылку и тщательно обтёр полотенцем; погасил огонь и очистил котёл заклинанием. — Доброе утро, кстати. Может, и покормишь его, а я пока хоть умоюсь?

— Я вообще-то не за этим пришёл, — несколько ошарашенно заметил Снейп, принимая из рук Гарри бутылочку с матово-белой жидкостью. — У меня к тебе важное дело…

— Я понял, что важное, раз ради него ты притащился сюда в шесть утра, — не стал отрицать Гарри. — Но оно может подождать, пока я умоюсь?

Голодный Блейз взвыл Иерихонской трубой, лишая Снейпа возможности ответить, и Гарри с постыдной поспешностью ретировался с поля боя, то есть кормления, в ванную.

— Так что ты хотел мне сказать? — Гарри задал вопрос, только вдоволь налюбовавшись умильно-идиллической картиной «Северус Снейп с сыном Гарри Поттера».

Зельевар вздрогнул от неожиданности — он явно не заметил, когда Гарри вернулся из ванной — и коротко ответил:

— Метка горит.

— Что это может означать? — Гарри мновенно посерьёзнел.

— Тёмный Лорд в гневе. Что-то разгневало его так, что он сумел пробиться через мою ментальную блокаду… причём не специально. У тебя не ноет шрам?

— Теперь, когда ты спросил, я понял, что немного ноет. Но я тут с Блейзом так устаю, что и слона на верёвочке не заметил бы…

— Мне кажется, ты знаешь, что его так разозлило.

— Знаю, — Гарри задумчиво потёр подбородок. — Он больше не будет выжидать… теперь, когда знает, что хоркруксы у меня в руках. Он постарается закончить возню с оппозицией одним ударом.

— И этот удар будет по твоей шее, — пессимистично добавил Снейп, с лёгкостью спасая волосы от посягательств Блейза. — Что планируешь делать?

— Если хочешь, избавлю тебя от Метки, — Гарри пожал плечами. — А потом… потом пойду злорадствовать.

— Что ты имеешь в виду, говоря «злорадствовать»?

— В смысле, будить всех в эту дикую рань, — пояснил Гарри. — Не всё мне одному вскакивать на крик Блейза на рассвете.

— Ты какой-то… слишком спокойный. Так уверен в себе?

— Я ни в чём не уверен, — Гарри распахнул створку окна и сел на подоконник — выкурить сигарету. — Я просто… не боюсь.

— Почему?

Гарри затянулся, следя, чтобы дым шёл строго в окно, а не в комнату — не дай Мерлин, Блейз надышится — и пожал плечами.

— Наверно, я привык. И, если честно, мне его жалко...

— Тёмного Лорда? Жалко? Гарри… если ты переутомился, то, может, найдёшь хроноворот и поспишь несколько часов?

— Не надо так нервничать, — посоветовал Гарри. — Честно, не надо беспокоиться. Со мной всё в порядке. И будет в порядке, обязательно.

— Ты так уверен?

— У меня есть брат и сын. Если Тёмный лорд размажет меня по стенке, а не я его, что с ними будет?

— Только жены не хватает, — усмехнулся Снейп. — Джиневра Уизли умерла.

— Я бы всё равно на ней не женился.