Доклад: Глава 14. 126 страница
— Гарри, мы болеем за тебя! — азартно выкрикнул Кевин.
Гарри успокаивающе прижал палец к губам, глянув на брата, и едва не пропустил первое заклятие от Ремуса — Glacio. Мало было бы радости закончить дуэль, не начав толком, в виде ледяной статуи…
Разноцветные вспышки заклятий сплетались, разлетались по классу, отражались рикошетом от стенок щита, которым дуэлянты огородили участок в центре комнаты; подбадривающие крики, свист, возбуждённый гомон студентов закладывали уши всякий раз, как заклятие проходило в миллиметре или рассыпалось о в последний момент поставленную защиту. При чуть худшей теоретической подготовке у Ремуса было куда больше опыта в дуэлях, чем у Гарри, и показательное сражение шло практически на равных, ярко и слаженно, даже учитывая, что ни тот, ни другой не практиковались уже несколько месяцев.
Яблочно-зелёное сияние заклятия, временно превращающего мага в сквиба, окутало Ремуса, на долю секунды опоздавшего обновить чары щита; Ремус резко швырнул ставшую бесполезной палочку в Гарри, заставляя того шарахнуться в сторону, и попытался сделать подсечку. Ему удалось бы, будь противник массивней и неповоротливей, но Гарри, упав, пружинисто откатился вбок и с земли швырнул в Ремуса Петрификусом.
— Finite Incantatem, — щит, отгораживавший дуэлянтов от студентов, лопнул с тихим звоном. Гарри поморщился, вставая; при падении левому плечу досталось сильнее, чем он рассчитывал. — Finite Inkantatem, — повторил Гарри, отменяя Петрификус, и протянул Ремусу руку, помогая подняться.
Остаток урока они потратили на объяснение основных принципов дуэли и сути применённых заклятий; Кевин с горящими глазами записывал буквально каждое слово и задавал столько вопросов, что у Гарри голова закружилась.
— Спасибо за помощь, — урок закончился благополучно, и Ремус улыбался, выравнивая стопку собранных домашних эссе. — Может, перейдёшь на полставки моим ассистентом?
Гарри рассмеялся.
— Нет, я теперь мирный человек, — отшутился он. — А с преподаванием вечно как на вулкане, хуже, чем на войне…
Человек десять столпилось у одного из последних столов; Ремус насторожённо — Гарри сразу представился волк, почуявший более крупного хищника — приблизился к толпе; ученики расступились, давая ему увидеть, что произошло. Гарри выглянул из-за плеча Ремуса: первокурсница из Слизерина отчаянно всхлипывала, спрятав лицо в ладонях. Кевин, утешая, обнимал её за плечи и неловко гладил по голове.
— У неё шёлковый шарфик украли, — хмуро пояснил Том. — С утра, говорит, ещё в сумке был…
Лицо Ремуса закаменело. Гарри протолкался между студентами и присел на корточки перед слизеринкой, чтобы не возвышаться над ней, как Биг-Бен.
— Не плачь, — негромко попросил он. — Вора обязательно найдут, и шарфик к тебе вернётся. Я обещаю. Слышишь? Не стоит плакать из-за воров, они того не стоят.
— Я не из-за воров, — она отняла руки от лица, но продолжала всхлипывать. — Я из-за шарфика… он мамин был… я его как память с собой носила… а его украли…
Гарри прижал её к себе и погладил по тщательно заплетённым косичкам.
— Из-за шарфика тоже не нужно. Он ведь к тебе вернётся. Если бы он навсегда пропал, тогда стоило бы плакать, а так не надо. Разве твоя мама хотела бы, чтобы ты плакала?
— Н-не знаю… — глаза слизеринки покраснели и опухли.
— А я знаю, — уверенно заявил он. — Не хотела бы.
— Откуда вы знаете? — недоверчиво уточнила девочка. — Вы ведь не знали мою маму…
— У меня тоже есть дети, — серьёзно ответил Гарри. — Родители никогда не хотят, чтобы их дети плакали. Никогда. Пойдём в больничное крыло, я дам тебе успокаивающее зелье со вкусом клубники, хочешь?
Кевин подхватил сумку девочки со стула, подал Гарри:
— У Деборы следующим уроком Чары. Она ведь, наверно, опоздает…
Гарри благодарно кивнул и повёл шмыгающую носом Дебору в больничное крыло. На сердце у него было тоскливо и гадостно, как будто он вляпался во что-то дурнопахнущее, и негде теперь от этого отмыться.
* * *
— И главное, какая наглость, — Гарри крутил в ладонях пузатый бокал, до половины полный коньяка; коньяк опасно плескался внутри, то и дело доставал до краёв, но всё-таки не переливался. — Прямо на уроке, Ремус и я в классе, толпа других студентов… шарф крадут, и никто даже не чешется!
Блейз Седрик захныкал; пока Гарри ставил бокал на стол, хныканье успело перерасти в требовательный громогласный рёв.
— Чш-ш, мой хороший, сейчас я поменяю твои пелёнки. И вовсе незачем так плакать…
«Что-то я сегодня только тем и занимаюсь, что успокаиваю ревущих детей. Прямо-таки моё призвание…»
— Удавить этого вора хочется, — сказал Гарри сквозь зубы, укладывая Блейза на чистую пелёнку. — Своими руками, паскуду такую…
— Никогда не слышал, чтобы ты называл так кого-нибудь, — заметил Северус.
— До сих пор не хотелось, — пожал плечами Гарри и запустил разноцветные блестящие пузыри хаотично летать над кроваткой. — До сих пор всё было как-то… по-другому.
Блейз Седрик жизнерадостно гулил и махал ручками; когда ему удавалось задеть летающий пузырь, тот тихонько звенел и раздваивался.
— У тебя есть какие-то конкретные идеи?
— Мой разум девственно чист, — признался Гарри, усаживаясь обратно в кресло и обхватывая прохладный бокал пальцами обеих рук. — Но к утру я непременно что-нибудь рожу на эту тему.
— Собираешься ночь не спать?
— Не хочется, — Гарри отхлебнул коньяка; обжигающее тепло легко прошло по горлу, по пищеводу, пролилось в желудок. — На нервах с самого утра. Ты будешь спать, а я полежу рядом и подумаю.
— Съешь что-нибудь, не глуши коньяк на голодный желудок.
— Я не голодный, я обедал… — Северус без лишних слов вручил Гарри многоэтажный бутерброд, и Гарри не стал спорить.
Из бутерброда всё время лез чересчур щедро наляпанный соус; Гарри периодически слизывал с пальцев пряную белую массу, всё время норовившую скатиться до самого локтя. Северус наблюдал за любовником, и Гарри, искоса взглядывавшему на зельевара, казалось, что в уголках его губ прячется улыбка. Или просто свет от огня в камине так падает?
— Мне даже не верится, что когда-то была война, — неожиданно сказал Северус. — Ты выглядишь слишком мирно для командира армии…
— Ну так мне и не нужно больше воевать, — Гарри проглотил остатки бутерброда и запил коньяком — вставать и делать себе кофе было лень. — Я никогда не любил этим заниматься, если честно, но деваться было некуда.
— Вот за это я тебя и люблю, — заключил Северус.
— За то, что выгляжу мирно? — недопонял Гарри.
— Пойдём в спальню, — предложил Северус, оставив вопрос без ответа.
Гарри искренне поддержал это предложение.
* * *
Ночь выдалась светлая — завтра Ремус уже выпьет своё зелье и отправится в Визжащую хижину, пережидать полнолуние; Гарри пристроился за столом гостиной, в двух шагах от спящего Блейза, и расправил туго скатанное письмо Сириуса.
Почерк у крёстного с прошлого письма стал суматошней, замысловатей — видимо, согласовывался с мыслями и чувствами; это письмо — ответ на подробный рассказ Гарри о подоплеке отношений последнего с Ремусом — гласило:
«Гарри,
Я читал твоё письмо восемь раз. Или девять.
Это всё равно неправильно. Это гадко, это преступно — то, что он с тобой сделал. Этого не должно было быть, понимаешь? Хорошо, что тебе это помогло, пусть и извращённым каким-то способом, но всё же. Но это был один шанс на миллиард, что из такой грязи выйдет что-нибудь хорошее…
Я помню, каким ты был в тринадцать. До тебя дотронуться было страшно — тонкий, как спичка, да ещё и глаза горят воинственно; не так коснусь, и переломишься. Джеймс и Лили, они оба в тебе сошлись; я тебя тогда воспринимал, как память, как драгоценный камень. А потом узнал тебя лучше, и ты мне стал, как сын… хреновый из меня вышел крёстный отец, конечно, но я за тебя глотку любому перегрызу.
Любому, кроме него.
Я его люблю, то есть любил. А он всё опоганил, что мог: и то, что было между ним и мной, и память о Джеймсе и Лили, и твоё детство, и я даже не могу убить его за это.
Гарри, как ты мог настаивать на том, чтобы он стал преподавателем?! Что, если он опять… ты его защищаешь, а что ты скажешь, если он сделает это с Кевином или Томом?
Я не знаю, как теперь жить дальше, Гарри, а ты пишешь: успокойся, одумайся, пойми. Что тут понимать?!!
Что, Гарри?
Твой,
Сириус».
Гарри, хмурясь, перечитывал и без того выученное наизусть письмо; пергамент норовил свернуться обратно в трубку, и Гарри придерживал его обеими ладонями.
Точка зрения Сириуса был Гарри кристально ясна, и согласиться с ней он никак не мог. Сириус видел всё так, как видят люди со стороны, пусть даже он искренне любил и Гарри и Ремуса; с чужой точки зрения — почти с любой — всё было так, как говорил Сириус.
Но Гарри смотрел на ситуацию с противоположной позиции, на которой никогда не бывали те, кто пышет негодованием и говорит о преступности и неправильности; Гарри было противно читать, что одна из самых радостных, чудесных и спасительных вещей, какие с ним когда-либо случались, — это, оказывается, грязь, и тот, кто эту вещь сделал — мерзостный извращенец.
Да, там не было той любви, которая была между Гарри и Блейзом, Гарри и близнецами, Гарри и Северусом; она никому и не требовалась. Между Гарри и Ремусом было доверие, до сих пор ничем не разрушенное; Ремус воспринимал его не как сына Джеймса и Лили, а как отдельного человека — и то, что этот человек был ко всему прочему желанен, в глазах Гарри не могло являться грязью, ну никак.
Чёрт побери, Гарри вызывал Патронуса воспоминанием об этом! А теперь Сириус, свято уверенный в своей правоте, поливает дерьмом самую светлую часть памяти о детстве того самого своего крестника, за которого обещает перегрызть глотку… лучше бы он избавился от своей зашоренности, подумал, наконец, головой и перестал, мать вашу, пить с горя, потому что нет и не было никакого горя!
Даже думать о мнении Сириуса на этот счёт было нестерпимо неловко, словно кто-то близкий и родной ввалился на великосветский бал в кирзовых сапогах и ватнике, перебил кучу дорогого фарфора, нахамил хозяевам — тоже дорогим тебе людям, между прочим, а в довершение всего испортил воздух и заявил во всеуслышание, что так присутствующим и надо, потому что вообще балы надо стереть с лица земли как таковые. И стоишь, сжимая в потной руке бокал с недопитым шампанским, красный от стыда за близкого-родного и за себя, хотя вроде сам ты ничего плохого не делал, и хочется одновременно провалиться сквозь пол, наложить на всех присутствующих Obliviate и задушить виновника твоих мучений.
Гарри решительно не знал, что написать в ответ и какими словами объяснить; как докричаться до Сириуса, прочно засевшего по другую сторону баррикады, куда Гарри никогда не попасть, даже если бы он того хотел — а он не хотел категорически. Есть вещи, по которым люди никогда не найдут общего языка; это как если бы двое, живущие в противоположных точках земного шара, сцепились по поводу того, день сейчас или ночь. Для одного всегда будет день, когда для другого будет ночь, и если оба не пожелают признать, что мир для каждого выглядит по-своему, и — хоть ты тресни — так будет всегда, спор будет продолжаться вечно; оба будут правы, и оба будут ошибаться одновременно.
Сириусу, похоже, даже не приходило в голову, что у кого-то может быть день, когда у него ночь; и любому, кто осмелился бы утверждать обратное, Блэк, как и обещал, в лучшем случае перегрыз бы глотку. А в худшем — как и произошло с Гарри, пусть и ненамеренно — Сириус изгадил бы душу.
«Вот это, наверное, и есть семейная жизнь, — уныло подумал Гарри, невербально призвав чистый пергамент, перо и чернила. Блейз Седрик мирно спал в своей кроватке, и Гарри по выработавшейся за несколько месяцев привычке прислушивался к дыханию сына, чтобы понять заранее, не собирается ли тот, случаем, заплакать. — Когда тебе муторно до невозможности, и хочется свернуться калачиком и забыться, но вместо этого остаёшься разгребать всё зловонное и тошнотворное, что наросло между, вроде бы, близкими и любящими друг друга людьми. Бумагой и чернилами разгребать, хотя, по совести, пора уже лопатой».
«Здравствуй, Сириус», — написал Гарри и погрыз кончик пера, обдумывая следующую фразу. Кремового оттенка пергамент казался в лунном свете жемчужно-белым.
«Я понял, что по поводу всего этого думаешь ты, но ты не понял, что думаю я. Ты предубеждён и ослеплен, Сириус. Перечитай моё последнее письмо, попробуй поставить себя на моё место.
Я не прошу тебя отказываться от твоей морали или принципов, не отнимаю у тебя права быть таким, какой ты есть, но если любишь меня — пойми меня. Я не говорю «прими» — просто подумай и пойми.
Девяносто девять процентов людей с тобой согласятся. Они скажут: заняться сексом с тринадцатилетним мальчиком — грязно, отвратительно, преступно… сам можешь продолжить ряд. Это девяносто девять процентов на моём месте или месте Ремуса не были и никогда не будут. Им не дано понять, не-да-но как факт. Да и не нужно, чтоб они понимали, ни им, ни нам.
Но если ты не поймёшь, это будет катастрофа. Это уже катастрофа. Нам троим больно — тебе, Ремусу, мне — оттого, что ты даже не хочешь понять.
Я уверен в Ремусе сильнее, чем в самом себе. Он ни в коей мере не угрожает ученикам Хогвартса и никогда не будет угрожать. В строгом смысле слова его даже нельзя назвать педофилом.
Пожалуйста, Сириус.
Твой,
Гарри.
P.S. Не пей больше, очень тебя прошу».
Перечитав свой ответ, Гарри скатал его, перевязал ленточкой и спрятал в карман накинутой на голое тело мантии — утром до завтрака надо будет сходить в совятню и отправить.
Блейз Седрик умиротворённо сопел, сжимая во сне крохотные кулачки, и Гарри вернулся в спальню к Северусу, оставив дверь открытой.
Он заснул на час или два уже перед самым рассветом, успев в совершенстве изучить узоры на обивке потолка.
* * *
На завтрак Гарри опоздал: Хедвиг упрямилась, прятала голову под крыло, ясно давая понять, что всю ночь летала и теперь желает отдохнуть; в конце концов она согласилась лететь к Сириусу, но лишь после того, как Гарри скормил ей вместе с уговорами полпачки совиного печенья.
Ещё только подходя к Залу, он услышал необычный шум: чьи-то крики, непонятный грохот; выхватив на всякий случай палочку, Гарри прибавил шагу.
Красный от возмущения Кевин и бледный от злости Том стояли плечом к плечу и перекрикивались с несколькими второкурсниками из Рэйвенкло; скамья, на которой, очевидно, до этого сидели рэйвенкловцы, покоилась на их столе, одним концом въехав по плечу какому-то слизеринцу. Брызги овсянки, молока и джема покрывали мантии вольных и невольных участников конфликта истинно авангардистским узором.
Гарри силился расслышать, что кричат друг другу его дети и разъярённые рэйвенкловцы, но их заглушал гремящий под сводами праведным гневом голос МакГонгалл, в совершенстве владевшей Сонорусом; она требовала немедленно прекратить безобразие и успокоиться. Само собой разумеется, на директрису обращали внимание только те, кому её слова не предназначались.
Палочка Кевина полыхнула Ступефаем; рэйвенкловцы без запинки — выучка записного дуэлянта Флитвика — ответили ворохом разноцветных лучей, большая часть которых разбилась о щит, поставленный Томом. Гарри покрепче сжал палочку, прикидывая, не пора ли вмешаться, и тут Кевин с Томом показали по-настоящему, как они сердиты, хором выкрикнув как раз в тот момент, когда МакГонагалл переводила дух:
— Exuro!
«Нет, — успел подумать Гарри. — Нет!..»
Расстояние было слишком маленьким, чтобы кто-то со стороны успел накрыть рэйвенкловцев подходящими щитами; а их собственный Protego двойного заклятия опаляющего зноя не выдержал, разлетелся со звоном, как кусок стекла, подложенный под колёса мчащегося поезда.
Тишина упала на Большой Зал следом за этим; Кевин в ужасе зажал рот рукой, Том отступил на шаг. Обожжённые, обезображенные рэйвенкловцы безнадёжно, по-щенячьи скулили от боли — сил кричать у них не было; девочка за хаффлпаффским столом громко, не стесняясь, расплакалась.
— Frigefacto. Indoleo, — Гарри стукнулся коленями о камень, с размаху сев на них рядом с ранеными, но не обратил внимания на боль. — Вот так хорошо, теперь вам не больно… — Гарри успокаивающе погладил по голове одного из пострадавших — сероглазого, как Кевин; от него всё ещё несло жаром, словно из духовки, несмотря на охлаждающее заклинание. — Somnus.
Будет лучше, если они проснутся уже здоровыми и не увидят, что Exuro сделало с их телами и лицами. И от шока так будет отойти проще.
Гарри поднялся с колен, взмахнул палочкой:
— Mobilicorpus, — спящие рэйвенкловцы всплыли в воздух, повинуясь его движениям. Руками их сейчас тоже лучше не касаться; лечить придётся в подвешенном в воздух состоянии, не стоит позволять ожогам контактировать с простынями…
Помощь нужна была немедленно, но охлаждающее и обезболивающее заклинания дали Гарри возможность задержаться у выхода из Зала, чтобы обернуться и ровно, взвешивая каждое слово, сказать:
— Томас Гарри Поттер. Кевин Авель Поттер. Я крайне разочарован вами обоими.
Гарри не сказал «возмущён», или «шокирован», или «расстроен», или «подавлен», или «зол». Всё это они могли прочесть — и прочли — в одном «разочарован».
— Гарри!.. — позвал Кевин — непривычно высоким, ломким голосом.
— Я не хочу с вами разговаривать, — тяжело сказал Гарри, отворачиваясь.
Он шёл по коридору; голос МакГонагалл, в астрономических количествах снимающей баллы с Гриффиндора, становился всё тише и тише по мере того, как Гарри приближался к лестнице, ведущей в больничное крыло.
Даже если бы он хотел поговорить с ними, то не смог бы — настолько большим и колючим казался комок, застрявший в горле.
* * *
Мадам Помфри всё время, пока они лечили обожжённых, неодобрительно поджимала губы, точь-в-точь как МакГонагалл; а потом и вовсе отошла куда-то к шкафам с лекарствами, загремела бутылочками и баночками. Гарри присел на кровать к сероглазому рэйвенкловцу и тронул того за плечо.
— Скажи, из-за чего началась ссора?
Сероглазый нервно облизнул губы и вздохнул.
— Мне нужно знать, — мягко попросил Гарри.
— Ну… Джек им выкрикнул… обидное, — пробормотал сероглазый, отводя взгляд.
— Джек?
— Вот он, — сероглазый покосился в сторону своего однокурсника на соседней кровати, безмолвно пялившегося в потолок. На запястьях у обоих болтались мятые от долгого непрерывного ношения чёрно-зелёные ленточки. — Он выкрикнул, а они обиделись. Пролевитировали нашу скамейку на стол, мы упали. Вскочили, и началось…
— А что именно он выкрикнул? Что-то о Вольдеморте? — уточнил Гарри.
— Да, — быстро кивнул сероглазый и поморщился — резкое движение причинило дискомфорт.
— Нет, — покачал головой Гарри. — Скажи правду.
Сероглазый помялся несколько секунд, уставился куда-то совсем в сторону от Гарри и признался:
— Он спросил, не пе… ну, гомосексуалисты ли они… как вы и профессор Снейп. И кто из них кого… кто главный, то есть. И всякого ещё наговорил, они сначала словами отвечали, не сразу вытащили палочки.
— Ясно. Откуда он знает про меня и професора Снейпа?
— Девчонки с четвёртого курса видели, как вы с ним… ну, целовались в больничном крыле. Один раз, недели две назад, — обречённо пробормотал сероглазый. Уши и щёки у него алели закатным солнцем.
— Ясно, — повторил Гарри. В голове у него было пусто и гулко, как в заброшенных катакомбах.
— У Джека на войне тётю убили и двух маленьких кузин, — добавил сероглазый, словно оправдываясь. — Сегодня ровно год уже как… Он очень хотел, чтобы Тот-Кого-Нельзя-Называть умер.
Рэйвенкловец смотрел на Гарри, ожидая какого-то ответа, но Гарри нечего было сказать. Единственным, что он сумел оформить в связную фразу, было:
— Можно. Лорда Вольдеморта можно называть.
24.01.2010
Глава 5.
Я вот думаю-думаю и никак не могу понять:
то ли мой папа на старости лет из ума выжил,
то ли у него прорезалась какая-то особая мудрость,
которой мне не дано постигнуть, как непосвящённому...
Оксана Панкеева, «Песня на двоих».
— Аль-ле-агы-аы-ы! — торжественно сообщил Блейз Седрик.
— Блестяще, — рассмеялся Гарри, глядя на беззубую улыбку своего сына. — Ещё бы понять теперь, что ты хотел этим сказать, — и совсем хорошо было бы.
— Аы-ги-и-и, — Блейз Седрик, разочаровавшись в коммуникативных способностях отца, замахал руками и врезал по ложке с овощным пюре — очень похоже было, что прицельно.
— Это следует понимать так, что ты наелся? — Гарри смахнул с левого стекла очков зеленовато-оранжевую кляксу.
Следующую ложку постигла та же печальная участь; казалось, Блейз Седрик улыбается не только ртом, но и всем телом, такую беззаботную радость и довольство жизнью он излучал. На что-то столь всепоглощающее и незамутнённое, по наблюдениям Гарри, взрослые люди и подростки были решительно неспособны; рядом с Блейзом Гарри достаточно было ослабить эмпатические щиты, чтобы на душе стало ощутимо легче, и от этого Гарри временами чувствовал себя каким-то паразитом при своём маленьком сыне. Правда, он утешал себя мыслью, что, когда Блейз Седрик вырастет, то со своими детьми наверняка будет чувствовать себя так же — так что, возможно, это в порядке вещей: набираться внутренних сил рядом с кем-то слабым и беззащитным, попутно пытаясь напоить последнего водой из чашки.
— С минуты на минуту к нам наверняка зайдёт Поппи и увидит, что я до сих пор не дочитал эту монографию по диагностическим чарам, — поделился опасениями с сыном Гарри, раскидывая разнообразные игрушки по манежу, куда только что усадил Блейза Седрика. — Ты, случаем, спать не хочешь, солнце моё неугомонное? Нет? А я вот хочу, после того как ты полночи требовал то поесть, то пеленки поменять, то просто потаскать тебя на руках… где только бодрость сейчас берёшь? Тогда не пытайся больше, пожалуйста, проломить стенки манежа лбом, как вчера — должен же я, в конце концов, узнать, чем отличается диагностика для магов от диагностики для сквибов.
Блейз Седрик сграбастал большой красный кубик с золотой буквой «У», который должен был мелодично петь песенку из слов, начинающихся на эту самую букву, и требовательно вдарил им по полу; вместо пения раздался невнятный писк.
— А-а-а! — Блейз остался недоволен.
— Reparo! — Гарри легонько сжал игрушку сам, и та запела; Блейз сменил гнев на милость.
Убедившись, что сын всецело занят игрушками, Гарри пристроился рядом на стуле и раскрыл ещё пахнущую типографской краской монографию. «Глава пятая. Диагностика при наружных и внутренних поражениях зельями… В случае, если помощь не требуется немедленно, и есть время на тщательную постановку диагноза, целесообразнее всего сначала провести подробное исследование на предмет использованного зелья, поскольку диагностические чары третьей группы, как правило, неблагоприятно для пациента взаимодействуют с зельями разума, воли и судьбонаправленности, такими, как, например, Felix Felicis (подробный список, утверждённый Отделом здравоохранения Министерства Магии, — см. Приложение 1 к данному разделу)…» Гарри с головой ушёл в изучение списка зелий — некоторые были ему незнакомы, и он выписывал их названия на отдельный листок, чтобы потом залезть в справочник — и не сразу услышал, что мадам Помфри зовёт его.
— Гарри! — дверь распахнулась, громко ударив ручкой о стену; Блейз заревел. — На Зельеварении опять взорвался котёл, два класса пострадавших.
— Сейчас, — Гарри наскоро утешил Блейза и бросился в помещение лазарета.
Первые курсы Гриффиндора и Слизерина почти в полном составе заполнили всю общую палату; слава Мерлину, ничего сложного и особо вредоносного первый курс попросту не мог изучать, и дело обошлось поверхностными ожогами и слабым отравлением у тех, кто наглотался взорвавшегося варева. Том не пострадал, зато Кевин довольно сильно обжёг ладони, прикрыв лицо во время взрыва; Гарри убедился, бросив беглый взгляд, что ничего, кроме нескольких минут в компании неприятно пахнущей мази, брату не грозит, и прошёл в другой конец комнаты — лечить других. Разговаривать с братом и сыном он всё ещё не был настроен, а в том, что Кевин попытался бы заговорить, Гарри не сомневался.
Это было довольно жестоко — игнорировать обоих; Кевин больше не смеялся в Большом зале за едой, Том приобрёл привычку самого Гарри задумавшись, крошить хлеб на тарелку, словно компенсируя отсутствие отца рядом, и фантазийных башен из еды они больше не сооружали. Северус, МакГонагалл, Флитвик и Спраут не сговариваясь утверждали, что оба юных Поттера стали усидчивей за эту неделю, но не за счёт некой беспричинно возросшей любви к знаниям, а за счёт общей подавленности и уныния.
— Они места себе не находят, — сказал Северус вечером накануне. — Может, смилостивишься и скажешь хоть «Доброе утро»?
Гарри помолчал, глядя на непрозрачный сок в своём стакане, и вздохнул.
— Я и сам себе места не нахожу. Но они должны понять, что Exuro — это слишком серьёзно, и что я такое спускать им с рук не собираюсь.
— Они и так уже потеряли много баллов и будут ходить на отработки весь следующий месяц.
— Когда я здесь учился, — хмыкнул Гарри, — воспитательный эффект отработок, которых у меня было немерено, как-то всегда проскальзывал мимо. Нет, пока они должны как следует подумать о своём поведении, чтобы ничего подобного никогда не повторилось.
— У меня не было своих детей, мне трудно судить, — качнул головой Северус. — Но ты уверен, что стоит воспитывать их так, чтобы всей семье было при этом плохо?
— Самые полезные лекарства — всегда самые невкусные, — ответил Гарри.
Этого же мнения он придерживался и сейчас. Вылеченный Кевин со скорбно опущенными уголками губ ушёл из больничного крыла одним из первых; Том, опустив голову, следовал за ним, как тень.
— Если ко мне попадёт парочка пациентов с нервным срывом, я препоручу их твоим заботам, мистер стажёр, — мадам Помфри, стоя к Гарри спиной, убирала в шкаф остатки противоожоговой мази.
Гарри ничего на это не сказал.
— И не надо мне так красноречиво молчать! — в сердцах фыркнула колдомедик. — О чём ты вообще думаешь, скажи мне, Гарри?
— Я думаю, что Блейзу пора спать, — сказал Гарри и постыдно сбежал к бодрому, как младенец с маггловского плаката, рекламирующего детское питание, сыну и занудной монографии.
* * *
— Похоже, где-то в глубинах Хогвартса подрастает юный гений зельеварения, — такими словами Северус начал разговор за ужином.
— Ты о ком? — Гарри без аппетита гонял зелёный горошек вилкой по тарелке.
— Хотел бы я знать, о ком. Сегодня после занятий в хранилище с ингредиентами обнаружилась недостача, и какая! Слюна рунескопа, порошок из драконьей плаценты, шерсть кельпи и единорога, жучиные крылья, экстракт борца, авантюриновая взвесь…