Доклад: Глава 14. 125 страница
Как это случилось, Гарри? Я имею в виду не подробности, а почему, зачем… ты был не единственной жертвой? Кто-нибудь потом помог тебе справиться с этим, кто-нибудь был с тобой рядом? Мне так чертовски жаль, Гарри, что меня не было с тобой, чтобы помочь…
Расскажи мне, пожалуйста, пока я не сошёл с ума.
Твой,
Сириус».
Гарри перечитал письмо два раза, собираясь с мыслями, а потом отодвинул подальше справочник о различных видах магических лихорадок и начал писать ответ. В процессе в камин отправилось восемь листов, но через час краткое изложение точки зрения Гарри на события почти пятилетней давности было скручено в трубочку и привязано к лапе Хедвиг чёрно-зелёной ленточкой.
— Я надеюсь, — поделился Гарри своим чаяниями с совой, — он сумеет об этом молчать. Я, в конце концов, давно уже совершеннолетний, и Визенгамот даже не почешется, если подать туда такую жалобу, тем паче от кого-то, кто лично при этом не был. Последнее, что нашей семье сейчас нужно, — это ещё один пикантный скандал в прессе. Лети в Лондон, Хедвиг. Найди Сириуса и клюнь его в макушку, если он снова попытается напиться.
* * *
— Вот Костерост. Вот восстанавливающее, вот тонизирующее, блокирующее эффекты самораспространяющихся заклятий, то, что с эффектом Фините Инкантатем, вот заживляющее, обеззараживающее, вот от тошноты, от поноса, от запора, от ожогов, от прыщей, вот мышечный релаксант, кровезаменитель, обезболивающее, снотворное… — монотонно перечислял Гарри, попутно наклеивая на соответствующие бутылки нужные этикетки. Вообще говоря, он собирался наклеить этикетки до прихода мадам Помфри, но не успел. Сам он мог бы обойтись и без этого — всё, что он варил сам, он мог распознать без малейших затруднений, тем более в прозрачных флаконах и бутылках медицинского крыла, но правила хранения лекарств требовали надлежащим образом исполненных этикеток.
Мадам Помфри одобрительно кивала в такт монологу своего стажёра.
— Всё, что было в списке, — Гарри присел на край стола. — Думаю, этого хватит как минимум до Рождества.
— Молодец, Гарри, — колдомедик одарила его снисходительной улыбкой, принимаясь расставлять бутылки по шкафчикам. — Ты очень вовремя с Костеростом, завтра у первых курсов начинаются уроки полётов на метле. Не было ни года, чтобы человек пять-шесть не сломали или не вывихнули себе что-нибудь, несмотря на все старания Роланды.
— То есть, до вечера пока никаких особых дел не планируется? — уточнил Гарри.
— А у тебя были свои планы?
— Завтра у Кевина день рождения, — пояснил Гарри. — Двенадцать лет. Я хотел выбраться в Хогсмид или в Лондон, купить подарок.
— Конечно, дорогой, никаких проблем, — несмотря на магические драки, поставлявшие больничному крылу внеурочных пациентов, мадам Помфри продолжала питать к семье Гарри вообще и к Кевину в частности (как, впрочем, практически все, кто его знал) непреодолимую сентиментальную слабость. — Постарайся только управиться сегодня к ужину.
— Пунктуальность — моё второе имя, — улыбнулся Гарри.
Если посмотреть на него со стороны, то можно даже увериться, что всё замечательно. Что у него чудесная семья, что он любит и любим, что он занимается работой, о которой давно мечтал. И ведь это всё правда, правда до последнего слова!
Как жаль, что сам он не смотрит на себя со стороны.
* * *
— Гарри! — Кевин налетел вихрем, сияя широченной улыбкой. — А у нас сегодня был урок полётов!
— И как он вам? — Гарри въерошил Кевину волосы.
— Здорово! Том так классно летает, с ума сойти! Мадам Хуч сказала, что почти так же хорошо, как ты на первом курсе, представляешь? Как ты думаешь, Ремус разрешит Тому играть за Гриффиндор?
— Это зависит от того, хочет ли Том быть в команде, — заметил Гарри, не уловив на лице своего старшего сына никакого предвкушения по поводу предполагаемой головокружительной квиддичной карьеры. — Ты хочешь?
Том пожал плечами.
— Не знаю. Мне больше нравятся Зелья и Трансфигурация, чем полёты.
— Как можно не любить квиддич?! — пылко вопросил Кевин, донельзя похожий в этот момент на встрёпанного воробья, наскакивающего на более спокойного собрата.
— Это же просто игра, — отозвался Том, смотря при этом не на Кевина, а на Гарри. — Забавно, но чтобы с ума по ней сходить — нет. Но если ты считаешь, что мне нужно…
— Тебе не нужно делать ничего, что ты не хочешь, — перебил его Гарри. — Ты никому ничего не должен, в том числе и играть в квиддич.
— Но ты был бы рад, если бы я в него играл? — с достойным лучшего применения упорством допытывался Том.
— Я буду рад всему, чем ты займёшься, если тебе это будет нравиться, — мягко ответил Гарри. — В своё время меня запихнули в факультетскую команду, не спросив моего мнения на этот счёт. Не хотелось бы, чтобы ты или Кевин повторили мой опыт.
Пока Гарри и Том вели разговор о квиддиче и превратностях судьбы, Кевин успел посерьёзнеть, подхватить на руки радостно агукающего Блейза Седрика и начать нашёптывать что-то последнему на ушко. Том оглянулся на Кевина, посмотрел на Гарри, потом снова на Кевина; прикусил губу.
— Я помню, какой сегодня день, — правильно истолковал заминку Гарри. — Кевин!
— А?
— Что ты делаешь сегодня вечером? — поинтересовался Гарри индифферентно.
Кевин пожал плечами, едва не уронив племянника.
— Скорее всего, эссе по Трансфигурации.
— Я полагаю, — задумчиво сказал Гарри, — Минерва вполне переживёт, если ты его не напишешь. Потому что сегодня у тебя день рождения, и мы отправляемся в Диснейлэнд.
— Куда? — хором спросили Кевин и Том.
Гарри ухмыльнулся.
— Увидите.
* * *
Портключ перенёс их троих прямиком в здание таможенной службы, где полагалось зарегистрироваться по прибытии; в будний день очередь к стойке регистратора была короткой, и уже через пять минут Гарри протянул на освидетельствование портключ и палочку.
— Остролист и перо феникса, — определил регистратор; американский акцент резанул Гарри уши. — Одиннадцать дюймов, используется восьмой год…
Он осёкся на полуфразе и уставился на Гарри такими сияющими и восторженными глазами, что у того руки зачесались прикрыть лоб чёлкой.
— Вы — Гарри Поттер? — выдохнул регистратор, которому было от силы семнадцать лет.
— Да, — признался Гарри неохотно.
— Подумать только, сам Гарри Поттер! А мы следили за событиями в Британии… подписи собирали на петиции к Колдовскому Сенату, чтобы отправить вам войска на помощь…
«Лучше бы сами пришли, чем подписи собирать, — сумрачно подумалось Гарри. — Хотя нет… на этой чёртовой войне и так полегло слишком много детей».
— А с вами?.. — регистратор выжидательно замолк, глядя на Кевина и Тома.
Гарри положил руки обоим на плечи.
— Это мои сын и брат. Томас Гарри Поттер и Кевин Авель Поттер.
— Томас Гарри Поттер? — повторил регистратор. У его локтя лежала мятая карточка из шоколадной лягушки; лицо и текст на этой карточке были более чем знакомы Гарри. — Это…
— Мой сын, — с нажимом сказал Гарри. Отчего-то задерживать их посторонними разговорами больше не стали.
За срочный портключ до Америки Гарри расплатился с Кингсли кратким интервью для «Ежедневного Пророка», где прямым текстом заявил, что поддерживает политику нынешнего министра; отвечать на вопросы молоденькой корреспондентки, чьим кумиром явно была Рита Скитер, было довольно муторно, но искреннее восхищение на лицах Тома и Кевина, встреченных в Диснейлэнде гигантскими статуями Микки и Минни Маусов, того стоило.
Всё, что Гарри знал о Диснейлэнде штата Флорида, заключалось в брошюрке, добытой в Министерстве в процессе оформления портключа, и украдкой увиденном в глубоком детстве кусочке документального фильма про Уолта Диснея; Кевин и Том — чистокровный волшебник и воспитанник приюта — не знали и этого, и каждое новое открытие потрясало обоих до глубины души. Стройные, хрупкие башенки бело-синего дворца, массивный серебристый шар на подпорках, гигантское колесо обозрения; бесчисленные аттракционы — то захватывает дух в свободном падении с высоты шестнадцатого этажа, то обдаёт водой с головы до ног, пока четырёхместное каноэ вписывается в речные повороты, то несёт вниз с водопада под очень натуральный звук взрыва, записанный на магнитофон, то за яркой машинкой с рёвом гонится динозавр, и остаётся только вцепиться в поручни покрепче и визжать погромче, то сердце падает в пятки на особо крутом вираже русских горок, то говорящий фонтан, коварно обманув, обливает водой, хотя, казалось бы, ты уже отошёл на безопасное расстояние! — бесконечные магазинчики, кафе, рестораны, пляжи; толпы людей, буйство красок и звуков, палящее солнце и сладкое, дурманящее, беззаветное чувство свободы. Гарри успевал только не потерять из виду Кевина и Тома, совершенно ошалевших, как распробовавшие мясо вегетарианцы; их худые исцарапанные ноги в шортах и сандалиях мелькали так быстро при перебежке от одного аттракциона к другому, что Гарри порой мерещилось — их, этих ног, за которыми он должен следить, не четыре, а не меньше двух десятков. К вечеру Кевин покоричневел под лучами солнца Флориды — впрочем, белая кожа плеч при каждом удобном случае высовывалась из-под рукавов футболки, напоминая, что этот счастливый до безумия двенадцатилетний мальчишка прибыл сюда из холодной Шотландии; Том подозрительно разрумянился, и Гарри мысленно проводил ревизию своих запасов зелий, вспоминая, есть ли там что-нибудь от солнечных ожогов. Впрочем, Том не демонстрировал никакого дискомфорта, заражённый энергией Кевина, его беззаботностью и жаждой развлечений; Гарри оставалось только тащиться в хвосте у своих сына и брата, потому что держаться с ними наравне он не смог бы при всём желании.
По правде говоря, он чувствовал себя очень старым; ему казалось, такой же неподдельный энтузиазм он сам испытывал лишь однажды, совсем, с календарной точки зрения, недавно — когда Дурсли взяли его с собой в зоопарк в день одиннадцатилетия Дадли, и купили фруктовый лёд, и всё было так хорошо, что он и представить себе не мог ничего лучше и чудесней.
Красоты Диснейлэнда вызывали у него одновременно и восхищение, и глухую тоску; будто у него самого украли что-то большое и хорошее, а взамен подсунули подделку, сляпанную на скорую руку, и он даже не подозревал, что лишился чего-то, пока не приехал сюда.
Единственное, что служило ему утешением, так это тот факт, что Кевина и Тома не обкрадывают; и что они через годы, когда будут баловать своих гипотетических будущих детей, ни за что не почувствуют этого смутного сожаления и бесцельной обиды на собственную судьбу.
* * *
Когда стемнело, белые стены дворца подсветили фиолетовым; это было по-настоящему волшебное зрелище, Гарри не мог не признать. Кевин уже начинал украдкой зевать, несмотря на искреннее восхищение, с которым он любовался дворцом, и Гарри объявил, что после салюта, который будет ровно в десять вечера, они вернутся домой. Никто не возражал.
Они ждали салюта, валяясь на пляже; песок набивался в волосы и под одежду, море негромко шумело, подкатывая к самым подошвам; отражавшиеся в сверкающей тёмной воде светящиеся здания и громады аттракционов на фоне чёрного неба почти подавляли — рядом с этими колоссами из металла и пластика человеческое тело казалось совсем мелким и незначительным. В руках у Гарри был початый пакет с конфетами из нуги, и Кевин с Томом то и дело машинально дотягивались до пакета и закидывали сладости в рот; на подбородке у Кевина было солидное пятно от шоколадного мороженого, а Том умудрился облиться, открывая бутылку с лимонадом, и теперь от его футболки приторно пахло фруктами.
— Как классно, — вздохнул Кевин, дожевав очередную конфету, и потёрся щекой о плечо Гарри — словно чтобы удостовериться, что брат рядом, живой и тёплый, и всё это не сон. — Вот бы навсегда так остаться…
— Мы сюда ещё вернёмся, — пообещал Гарри. Беззвёздное небо, в которое он смотрел слишком долго, закружилось перед глазами, угрожая затянуть в свой водоворот, и Гарри поспешно уставился в песок рядом с собой. — У нас очень много времени впереди.
— Хорошо бы стать бессмертным, — мечтательно вздохнул Том. — Если жить так здорово, то, должно быть, стоит заниматься этим вечно…
Гарри словно ледяной водой окатили; он не подпрыгнул от острого, требовательного чувства опасности только потому, что Кевин всё ещё прижимался к нему щекой.
Да и вообще, по зрелом размышлении, паника была худшей тактикой из всех, какие имелись в распоряжении Гарри.
— Нет, не стоит, — спокойно сказал он.
— Почему? — заинтересовался Кевин.
— Вечно жить — это больно, — объяснил Гарри. — Твои близкие, друзья, родные, любимые — все умирают, а ты живёшь. Наступает такой момент, когда ты остаёшься один и понимаешь: не нужна тебе эта пустая вечность, и не нужен крестовый поход против природы, предназначившей всем в свой срок родиться и умереть.
— Их тоже можно сделать бессмертными! — запальчиво возразил Том. Похоже было на то, что он не раз уже обдумывал эту идею.
— Нельзя, — резко ответил Гарри. — Я бы, например, не согласился стать бессмертным.
— Разве это плохо? — почти обиженно спросил Кевин.
Гарри молчал несколько секунд, подбирая слова для ответа. Многоцветная рябь отражений на волнах танцевала под дуновениями бриза, ждала, что скажет Гарри, так же, как ждали Том и Кевин.
— Это безнравственно, — наконец сказал он, не найдя другого слова. — Жить вечно — это противоестественно и безнравственно. Смерть — не наказание, не пугало; для старых людей это скорее подарок, сон после долгого-долгого дня. Смерть — это очень грустно для тех, кто остался в живых, но совсем-совсем не страшно. Я уже умирал один раз… я знаю, о чём говорю. Бессмертие — это величайшая беспочвенная трусость, какую только можно придумать.
— Но ведь умирают не только старые люди! — Том сел на песке; тема задела его за живое. — Умирают от несчастных случаев, от болезней, по всяким разным причинам совсем молодые люди!
«Блейз. Близнецы», — волна горечи и чувства потери, усилием воли отогнанная от слёзных желез, устремилась куда-то к сердцу, заставила его сбиться с размеренного ритма.
— Бессмертный и неуязвимый — это разные вещи. Нет ничего вечного на свете, вообще нет. Человеческое тело изнашивается за сотню-полторы лет; маггловское, впрочем, быстрее, за полсотни-сотню. Скалу за несколько веков ветер может сточить до основания. Даже звёзды не вечны — какие-то остывают и гаснут, какие-то накаляются и взрываются. Всё задумано так, чтобы рождаться и умирать. Бессмертие не защитит тебя ни от неизлечимой болезни, ни от несчастного случая, потому что твоё человеческое тело — вещь хрупкая.
— Значит, можно создать себе другое тело, защищённое! — решительно заявил Том.
— Том, постой, — Гарри зажмурился, пытаясь собраться с мыслями и отогнать воспоминание о нечеловеческом высоком силуэте с чешуйчатым лицом и красными глазами. Притихший Кевин переводил взгляд с одного спорщика на другого. — Послушай… лорд Вольдеморт уже когда-то пробовал один раз создать себе другое тело. Человек с другим телом перестаёт быть человеком. Ему уже не нужны все эти радости, из-за которых он с самого начала хотел быть бессмертным.
Гарри очень надеялся, что Том не сочтёт аргумент о Вольдеморте ударом ниже пояса, а задумается.
Том молчал.
Тихая, нежная музыка поплыла над Диснейлэндом; светлые, пастельных тонов фейерверки взлетели в небо, расцвечивая его, как пасхальную открытку. Гарри поставил пакет с конфетами на песок и притянул к себе своих мальчишек, обнимая так крепко, как мог.
Минут через пять музыка резко сменилась, и цвета фейерверков стали другими: вызывающе яркими, зловещими. А потом светлое и тёмное, нежное и резкое перемешались в единую неразличимую массу под звуки взрывов; и в конце концов тёплые тона под тихую, почти мурлычущую мелодию поплыли над ночью в ожившей детской сказке.
— У меня по колену божья коровка ползёт, — шёпотом сказал Кевин. — Я знаю, ей надо сказать стишок, и она улетит.
— Тогда скажи, раз надо, — посоветовал Гарри.
— Божья коровка, божья коровка, лети отсюда домой, — послушно зашептал Кевин. — Твой дом горит, и твои дети мертвы, все, кроме маленькой Нэн, которая сидит под кастрюлей и плетёт золотые кружева так быстро, как может.
— Какой пугающий стишок, — заметил Гарри. Божья коровка, тем не менее, и не думала пугаться, а продолжала исследовать коленку Кевина. Внимание трёх человек её тоже ничуть не смущало.
— Так принято говорить, — сказал Том, словно извинялся за кровожадность детского стишка.
— А ты разве не говорил так в детстве, Гарри?
— Нет, — Гарри покачал головой. — Меня никто не учил этому стишку. И хорошо, что не учил; как-то не очень приятно говорить кому-то, что его дом горит, а дети мертвы. Кстати, а разве божьи коровки летают после наступления темноты?
— Это божья коровка-сова, — с серьёзным лицом сказал Кевин. — Ей не спится, вот она и гуляет по Диснейлэнду.
Гарри рассмеялся.
— Среди нас, по-моему, сов нет, так что пойдём-ка мы домой, спать. Портключ можно активировать в любую минуту.
Словно дождавшись нужных слов, божья коровка расправила прозрачные крылышки и взлетела, почти сразу растворившись в темноте.
— Это был самый замечательный день рождения в моей жизни, — признание Кевина звучало бы более впечатляюще, если бы не было прервано душераздирающим зевком. — Можно, я возьму с собой конфеты?
— Бери, конечно, — Гарри взглянул на Тома. — Всё хорошо?
Том поднял голову; в его расширенных чёрных зрачках отражалось яростно-оранжевое колесо обозрения.
— Всё слишком хорошо, — сказал он странным тоном. Если бы Гарри не знал его лучше, он бы решил, что Том сейчас расплачется. — Так не бывает.
— Привыкай, — сказал Гарри.
Они положили ладони на портключ, и Гарри произнёс кодовое слово, которое должно было вернуть их домой:
— Хогвартс.
24.01.2010
Глава 4.
Всё смешалось в доме Облонских.
Л.Н. Толстой, «Анна Каренина».
На следующий же день после дня рождения Кевина начались затяжные холодные ливни; они падали сплошной стеной, не прекращаясь ни днём, ни ночью, и три раза в день Большой зал оглашался чиханием и кашлем, несмотря на то, что Гарри и Северус целые дни посвящали Перечному зелью. Деля время между кипящим котлом, капризничающим Блейзом и выразительно возвышающимися на столе горами учебников, Гарри изредка выглядывал в окно: там по размокшему до кашеобразного состояния двору периодически передвигались перебежками студенты, натянувшие капюшоны до самых подбородков, — можно было только приблизительно понять по росту и массивности, с какого они курса. У Хагрида от сырой погоды разыгрался ревматизм, и Гарри раз в неделю относил лесничему банки с мазью. Каждый раз Хагрид непременно поил его чаем — порывался и кормить кексами, но Гарри приносил выпечку с собой, из Хогвартса, благо Добби по-прежнему работал на кухне и был до обморока счастлив презентовать «великому мистеру Поттеру» килограмм-другой печенья.
Хагрид всегда рассказывал Гарри о родителях. Как-то так получилось, что ни Ремус, ни Северус, ни Сириус, которые знали Джеймса и Лили гораздо лучше, не любили заводить разговоры о них; Гарри, как правило, не заводил тоже — просто потому, что ему самому нечего было сказать: всё, что он сам помнил о родителях, заключалось в том застарелом ночном кошмаре с зелёными вспышками и высоким холодным смехом Вольдеморта. И когда Хагрид, выслушав байку-другую про житьё-бытьё маленького Блейза Седрика, говорил что-то вроде «А вот помню, Джеймс с Лили на четвёртом курсе были… весной это случилось, весной, яс-дело, все студенты дуреют, как кошки…», в груди Гарри разливалось странное тепло, и он готов был просидеть на жёстком Хагридовом стуле пару вечностей под стук дождя по стеклу, с обжигающей чашкой в руках и с витающим вокруг запахом ванили и фруктов.
Гарри выслушал достаточно рассказов о родителях, чтобы заключить: характером он не похож ни на одного из них. Джеймс Поттер был ярким, победительным, заводилой на факультете; он был популярен сверх всякой меры, сознавал это и пользовался этим — но не во зло, а для смеха и незначительной мальчишечьей выгоды. Лили Эванс была гриффиндоркой до мозга костей и чуть что — коршуном бросалась на защиту униженных и оскорблённых; вместе с тем она ухитрилась сохранить почти детское отношение к жизни, этакое непреложное ожидание чуда, которое точно-точно случится, если не сегодня, то завтра, ведь так прекрасно и упоительно жить на свете! А их сын вырос ипохондриком и затворником, ненавидящим собственную славу и судьбу.
Хотя в чудеса он, кажется, всё ещё верил. «У тебя глаза такие же, как у ней, — сказал Хагрид в один из вечеров. — Не то, что зелёные, а что добрые, светлые… Слизерин тебя злыднем не сделал, Гарри».
Хагрид, по-видимому, тоже верил в чудеса, а заодно — и в хорошее в людях.
Отношения с Северусом развивались странно; Гарри не привык к чему-то настолько благополучному… настолько семейному. Жизнь очень быстро вошла в колею: утро и день, быстрые поцелуи за завтраком и обедом — Гарри в больничном крыле, Северус на уроках или занимается школьными делами, которыми Минерва обожает заваливать преподавательский состав; вечер — Гарри с Блейзом или с Томом и Кевином, а иногда отвечает мадам Помфри, вздумавшей устроить опрос по прочитанному, Северус проверяет домашние задания, варит зелья и читает. А на ночь Гарри вместе с младшим сыном — обычно уже крепко дрыхнущим к этому моменту — спускается в подземелья, где они с Северусом ужинают вдвоём, а после занимаются любовью. Бывало, этот распорядок нарушался — если они забегали друг к другу днём; просто потому, что соскучились, и Гарри был благодарен Северусу за то, что тот не пытается придумывать железобетонные поводы, чтобы увидеть своего любовника. Для этого требовалась особая смелость, которой Гарри и сам обладал не в полной мере.
Гарри всё время ждал какого-то подвоха, ждал, что что-то случится, какая-нибудь беда молнией прошьёт это спокойное, нежное сосуществование; но ничего из ряда вон не происходило — что, впрочем, не уменьшало тревог Гарри.
— Что-то случилось? — Гарри ковырнул вилкой салат и отодвинул тарелку — при виде мрачного лица Северус аппетит пропадал напрочь.
— Студенты, — отозвался Северус, ожесточённо кромсая вилкой отбивную, но не кладя в рот ни кусочка.
— Взорвали что-то? Вроде бы сегодня ко мне никто не приходил с ожогами…
— Лучше бы взрывали, — вздохнул Северус. — Воруют.
— Воруют? — эхом повторил Гарри.
— Уже восемь человек пожаловались, что у них пропали вещи. Трое гриффиндорцев, по два рэйвенкловца и слизеринца, один хаффлпаффец, все младших курсов — от первого до третьего.
— Пропадают ценности?
— У кого как. У одной девочки золотой кулон, у другой — грошовый маггловский флакончик лака для ногтей. Карманное зеркало в берестяной оправе, альбом с гербарием, перо, собственноручно раскрашенное под павлинье, дорогой кожаный кошелёк — денег в нём было четыре кната, зато сколько слёз его бывший хозяин пролил в материнские объятия Спраут… Минерва ходит, вздыбив шерсть, но не знает, кого расцарапать.
Гарри не улыбнулся попытке пошутить.
— На её памяти в Хогвартсе воровали?
— Она говорит, что нет. Утверждает, что это вопиющий случай, — Северус налил Гарри кофе и добавил сливок ровно столько, сколько Гарри любил. — В стенах Хогвартса, дескать, убивали, пытали, насиловали — чего только за тысячу лет не бывало. Но не воровали никогда.
— Идеалистично-то как звучит, — проворчал Гарри. — Вы что-нибудь делаете?
— Не сказал бы, — Северус пожал плечами. — Попросили пострадавших хранить молчание и пытаемся вычислить, кто бы это мог быть. Пока безуспешно. Обращаться в аврорат чревато для репутации Хогвартса, Министерство не упустит случай насадить здесь свои порядки, если мы не будем справляться сами.
— Если Кингсли так сделает, я найду способ вправить ему мозги, — пообещал Гарри. — Есть какие-то конкретные предположения?
— Конкретных — никаких. Присматриваемся к студентам на уроках, ломаем головы, — вид у Северуса был уже откровенно унылый
Гарри поднялся с места и присел на ручку кресла Северуса.
— Не расстраивайся так, — он отвёл прядь волос с виска Северуса и поцеловал почти невидимую голубоватую жилку. Жилка размеренно билась под губами, тонкая и ломкая; у Гарри защемило в горле от нежности. — Вор найдётся, ему некуда деться из Хогвартса.
— Я понимаю. Противно только, что здесь, в этом месте, которое я столько лет считаю своим домом, могут воровать.
— Здесь всё могут — убивать, воровать, насиловать, пытать, — философски заметил Гарри. — Если это твой дом, значит, живущие здесь — твоя семья. А в семье никогда не обойтись без урода.
* * *
— Гарри, не поможешь мне сегодня с младшими курсами? Слизерин и Гриффиндор, первый и второй.
— Четыре курса вместе? Они же передерутся, как пауки в банке, Рем.
— Минерва ночью плохо себя почувствовала, Поппи отправила её в Сейнт-Мунго — до сих пор аукаются те Ступефаи, которыми в неё запустили прихвостни Амбридж на твоём пятом курсе. У второго курса вылетела Трансфигурация первым уроком, надо что-то делать.
— Предлагаешь показательную дуэль? — уточнил Гарри, забыв про копчёную селёдку на своей тарелке. — Тогда давай обговорим подробности прямо сейчас; если из-за этого кто-то из нас выйдет из строя, Минерва примчится из Лондона прямо в больничной пижаме, чтобы высказать всё, что она думает о безответственных мальчишках.
— Не примчится, — усмехнулся Ремус. — Она слишком тебя для этого уважает. Коль скоро она сражалась под твоим руководством на войне, то безответственным мальчишкой не считает.
— Сейчас мирное время, а я, по сути, и есть мальчишка, — заметил Гарри. — Но давай всё-таки обсудим детали. Пусть будет и зрелищно, и безопасно.
Селёдка осталась нетронутой, пока Гарри и Ремус выстраивали ход грядущей дуэли; уже последний студент покинул Зал, а они всё спорили по поводу заклятий, поглядывая на часы, и продолжили разговор на ходу.
Перед классом, из которого слышался отчётливый гомон почти полусотни учеников, Ремус остановился; обернулся к Гарри, держа руку на ручке двери:
— Ты переписываешься с Сириусом?
Гарри замешкался, прежде чем ответить; очередное письмо от крёстного он таскал в кармане уже почти неделю, не зная, что ответить.
— Как бы да, — сказал он наконец. — Скорее, не я с ним, а он со мной.
— И что он пишет?
— То, что думает, но не то, что чувствует, — Гарри взялся за ручку двери поверх руки Рема и повернул. — Давай начнём.
Разговорившихся студентов пришлось утихомиривать с помощью Соноруса; но труд это был сизифов, потому что при известии о дуэли воодушевлённые вопли заставили стёкла зазвенеть.
— Будете так шуметь, — пообещал Ремус, — дуэль отменится, и будет внеочередная контрольная.
Под угрозой такого ужасного — и вполне реального, учитывая привычку Ремуса держать своё слово — наказания малыши затихли, и Гарри с Ремусом встали в классические боевые стойки для начала дуэли.