Доклад: Глава 14. 13 страница

Из шёлкового пурпурного мешочка они по очереди вытащили миниатюрные копии драконов — забавные игрушечные копии действительно ужасающих созданий. Гарри любовался своей хвосторогой, топтавшейся по его ладони и испускавшей не обжигавшие маленькие струйки пламени; в тот самый момент, когда чемпионы вытаскивали драконов из мешочка, Гарри на миг стало страшно — по сравнению с его рукой, ещё почти детской, тонкой и узкой, даже ладонь Флёр, самого воздушного создания, какое он только видел, казалась большой и основательной. Это очень подчёркивало тот факт, что ему всего четырнадцать, и что участвовать в Турнире ему, вообще-то, не следовало… но больше мига страх не длился. Это было чужим и ненужным.

«Всё будет хорошо… не вообще, когда это вообще всё бывало хорошо, если всё так или иначе заканчивается смертью… но с драконом — будет обязательно», — Гарри, подставив лицо негреющим лучам, пробивавшимся в мутноватое окно палатки, отрешённо улыбался, пока Седрик, решительно закусив губу, выходил из палатки. Иное, другое, горячее — то самое, наверно, что имела в виду руна Uruz, попадаясь ему в руку — прорастало в нём, ветвилось, тянулось наружу.

— Гарри, можно тебя на два слова?

Гарри согласился перекинуться парой слов с Людо Бегменом, почему бы и нет. Но был несколько разочарован, услышав то, что ему сегодня уже говорили: о том, есть ли у него план, и не подсказать ли ему что-нибудь. Гарри вежливо соврал, что план у него есть, и что помогать не нужно. Бегмен помялся, но больше трёх минут Гарри не мытарил. Может, стеснялся — ему как судье не полагалось помогать никому из участников. Впрочем, самим участникам не полагалось ничего знать заранее, например. Так что всё шло вполне естественным чередом, на взгляд Гарри.

Рёв толпы снаружи, слитные охи и ахи забитых трибун, рычание дракона верно указывали на то, насколько успешными были действия Седрика; всего на задание Диггори потратил пятнадцать минут, не больше. Бегмен комментировал происходящее, как на чемпионате мира по квиддичу — эмоционально, захлёбываясь некоторыми словами, но вместе с тем профессионально.

Снова прозвучал свисток — сигнал для второго чемпиона; свои очереди они вытащили вместе с фигурками драконов. Флёр, нервно бормоча что-то по-французски, вышла из палатки — хотя она была в кедах, а не на каблуках, ноги её предательски пошатывались. В палатке остались только Гарри и Олег, нервно ходивший из угла в угол.

— Гарри, ну так ше нельзя!!! — взорвался дурмстранговец, едва Флёр вышла.

— Что нельзя?

— Ты ше погибнешь! Давай я скашу тебе, чшто делать…

— Не надо, — с нажимом перебил Гарри, закрывая глаза. — Я Мальчик-Который-Выжил. Я этим три года почти профессионально занимаюсь — жаль только, не платят.

— Чшем занимаешься? — не понял Олег.

— Выживанием, — пояснил Гарри.

— В смысле?

— Долгая история… — у Гарри не было никакой охоты пересказывать ему перипетии своей жизни, насыщенной попытками выживания, как тёмная кожа — меланином.

— Ну хорошо, среди людей ты вышивал… но там ше драконы! Гарри, чёрт побери, я ше волнуюсь за тебя!

— А ты не волнуйся за меня, — посоветовал Гарри и открыл глаза. Олег стоял в полушаге, впившись взглядом в безмятежное лицо Мальчика-Который-Сам-Не-Знает-Что-Будет-Делать. — Ты за себя волноваться должен — тебе следующему идти к дракону, у меня четвёртая очередь.

— Да я-то справлюсь, — нетерпеливо отмахнулся Крам. — Меня ты волнуешь!

— Почему? — с интересом уточнил Гарри.

Толпа снаружи взревела, заглушая все звуки в палатке — Олег тоже понял, что, что бы он ни сказал, Гарри его не расслышит, и не стал ничего говорить.

— На поле выходит мистер Крам! — радостно объявил Бегмен.

Олег наклонился и нежно коснулся губами губ Гарри. Гарри удивлённо распахнул глаза так широко, как мог, но отвечать не стал — да и Олег не собирался углублять поцелуй, учитывая, что его — не поцелуй, а Олега — ждали.

— Дерши за меня большой палец, — Олег обернулся у самого выхода и улыбнулся Гарри — задорно, по-мальчишечьи.

Гарри медленно кивнул — без намёка на улыбку.

Пронзительные вопли китайского огненного шара без труда заглушали вздохи публики и комментарии Бегмена. Для Гарри всё смешалось в единую звуковую кашу, время то ли растянулось, то ли, напротив, сжалось, и он осознал, что был свисток, и что ему пора, только тогда, когда ноги принесли его уже к самому загону.

Хвосторога недружелюбно сверкала жёлтыми глазами; её знаменитый хвост бил по земле, как у недовольной кошки — только кошачьи хвосты не оставляют таких глубоких и длинных следов на промёрзлой и твёрдой, как камень, земле.

Надо было что-то делать.

Гарри поднял палочку, отчего-то зажатую до сих пор в кулаке, посмотрел на неё с некоторым недоумением и сунул её за пояс. Трибуны заинтригованно зашумели.

Раздался протяжный, раскатывающийся по воздуху, как ковровая дорожка, крик феникса — повелительный, зовущий крик; Гарри поднял голову и посмотрел на солнце, раскинув руки так, словно хотел обнять светило. И понял, что моргать ему нет нужды — солнце принимало его таким, какой есть, не слепя несовершенные человеческие глаза, оно ждало его, звало к себе… Фоукс облетел вокруг Гарри, завис перед ним в воздухе и снова закричал — это был крик-приказ, крик-условие, крик-объяснение, которое нельзя было не понять… от раскинутых, бьющихся, чтобы удержать хозяина на лету, крыльев феникса исходил красный свет, почти огонь, но не слепил, а проникал в самую душу Гарри, тянул наружу то, что росло там до сих пор, помогал распускать ветви и листья, ещё робкие, нежные, новорожденные… Гарри привстал на цыпочки, неотрывно смотря на солнце, и тоже закричал — и человеческий, детский голос перерос в звериный рёв так незаметно, так мгновенно, что на трибунах даже заметили это не сразу.

Крики ужаса, топот сотен ног — зрители повскакивали, как по команде, будто это могло как-то кому-то помочь — всё это не имело для Гарри никакого значения. Замолчав, он расправил тяжёлые крылья — кожистые и зазубренные, чувствуя, как непривычно напрягаются мышцы спины, и оскалил зубы, приветствуя собрата.

— Ты — человек, — кто бы мог подумать, что хвостороги умеют разговаривать…

— Я — дракон, — в подтверждение своих слов Гарри хлестнул хвостом по земле, вызвав у тех, которые действительно были в этот момент людьми, новый вопль ужаса.

Он и был драконом. Великолепный образец молодого Draco verus nicholli, или огнедуя, чрезвычайно агрессивного ящера из некой захолустной Марас-Дантии; перед Турниром Гарри читал о драконах — давно, сразу после той памятной записки Снейпа, и теперь мог без труда понять, кто он.

Яркие зелёные глаза были отличительной чертой огнедуев. Тело их, ядовито-ржавое, какое-то рыжее, было похожим на хвосторожье — Draco verus nicholli также больше напоминал ящерицу, чем прочие три дракона, уже побывавшие сегодня в этом загоне.

— Ты — человек-дракон, — сделала хвосторога вполне логичный вывод.

— Да, — не стал Гарри отрицать и выпустил в качестве пробы сил длинную струю мультяшно-яркого, ослепительного оранжевого пламени.

Хвосторога, агрессивно реагировавшая на человека и со спокойным уважением отнесшаяся к дракону, отшатнулась. В выпуклых жёлтых глазах сузились вертикальные зрачки… что это было — страх?..

— Ты — человек-дракон, — повторила хвосторога и развила свою мысль. — Я подчинюсь тебе. Не нужно огня.

Гарри вспомнил, как все окрестные собаки в прошлом году безоговорочно признали в Сириусе лидера, и посчитал вполне разумным то, что настоящие драконы собираются ему подчиняться.

— Отдай мне золотое яйцо, которое лежит среди твоих — и я уйду.

— Моё яйцо!.. — хвосторога негодующе зашипела.

Гарри оборвал её новым ударом хвоста по земле.

— Оно не твоё, приглядись! Его подсунули люди! Твои — другие!

Хвосторога опустила голову к кладке, которую охраняла, и признала правоту Гарри.

— Да, человек-дракон, — шипастый хвост венгерки с пренебрежением зацепил золотое яйцо, лежавшее на самой верхушке кладки, и подтолкнула к Гарри. — Ты прав, а я неправа.

Гарри подхватил яйцо на лапу и чуть не упал при этом, всё ещё с трудом координируя свои действия в драконьем теле, таком большом, сильном и полном струящегося по жилам огня, полном магии, воли, солнечного света, в теле, куда более совершенном, чем человеческое…

Он взлетел, не обращая внимания на слабый шёпот Бегмена о том, что самый юный чемпион добыл яйцо раньше всех (даже шёпот был слышен всем собравшимся из-за заклинания Сонорус), и сделал круг почёта над трибунами — высоко-высоко, так, что тем, кто остался внизу мелкими, как булавочные головки, наверное, казалось, что он облетает солнце, и Гарри чувствовал сам нечто похожее, скользя в горячих, ласкающих, родственных лучах, расправив крылья и оставив неподвижными, угадывая те самые воздушные потоки, что помогали ему, когда он был человеком и летал — подумать только, глупость какая! — с помощью метлы…

Гарри приземлился прямо перед судьями, сидевшими на возвышении; Фоукс подлетел к Гарри, сел на свободную лапу дракона и курлыкнул — Гарри знал, что феникс похвалил его за то, что он понял все объяснения правильно.

Существа, рождающиеся в огне, умирающие в огне, живущие в огне… драконы и фениксы — братья по крови. В крови у них огонь, в крови у них жар, пылающий, манящий, чарующий, жгущий, убивающий и возрождающий… Гарри дунул в ответ на феникса своим пламенем, не обращая внимания на новые вопли ужаса окружающих, и спустя миг понял, что дует уже обычным, слегка тёплым воздухом — таким, какой все люди выпускают из своих лёгких. Воздух ерошил перья ничуть не пострадавшего от пламени феникса; Гарри не был уверен, но ему казалось, что Фоукс улыбается. Трудно разобрать улыбку на птичьем лице, знаете ли…

В левой руке Гарри всё сжимал добытое золотое яйцо, оказавшееся неожиданно тяжёлым для человека.

Гарри поднял голову на судей, челюсти которых находились бы на земле, не попадись им — челюстям — на пути колени директоров, Бегмена и Крауча.

— Не могли бы вы — помимо выставления оценок за задание — зарегистрировать меня, как анимага? — вежливо попросил Гарри.

Судьи молчали, сражённые наповал. «Восхищенья не снесла», — раздражённо подумал Гарри.

— Моё первое превращение произошло на ваших глазах, — продолжал он распинаться, в надежде, что хоть какие-то слова дойдут до сознания потрясённых судей. — Я, собственно, не знаю, как происходит регистрация анимагов, поэтому и прошу вас… ну, например, Вас, мистер Крауч, как представителя Министерства, помочь мне с этим. Или Вы, директор, сэр, — Гарри сфокусировал взгляд на Дамблдоре. — Я не хочу нарушать закон.

Конечно, понарушать было бы неплохо, но после того, как превратился на глазах нескольких сотен человек, бесполезно утверждать, что им всё померещилось. Так что лучше будет выставить себя пай-мальчиком — особенно после того, какой ужас он посеял в тех, кто наблюдал за его превращением и диалогом с хвосторогой.

— Мы разберёмся с этим вопросом, Гарри, — Дамблдор очнулся раньше других. «Ну он, небось, ещё и не то видел. Ему ведь сколько лет…» — Тебе не нужно к мадам Помфри?

— Нет, сэр, — Гарри покачал головой. — На мне нет ни одной царапины.

Фоукс на руке Гарри согласно курлыкнул.

Дамблдору пришлось минут пять тормошить остальных, прежде чем они стали способны мыслить более-менее адекватно и выставить оценки за только что виденное шоу. Гарри понимал их — первое превращение четырнадцатилетнего анимага, да ещё не абы в какую зверушку, а в дракона, одного из опаснейших в мире… Гарри припомнил, что взрослый огнедуй достигает стофутовой длины. Ну, ему до этого ещё далеко, наверно.

Все выставили по десять баллов — максимальную оценку; один Каркаров, помявшись, поставил восемь — «за свой моральный ущерб снял два балла», — решил Гарри. Трибуны выли что-то и вовсе нечленораздельное, но Бегмен сумел их перекричать, попросив Гарри отправиться в ту же самую палатку — ему, дескать, надо что-то сказать всем чемпионам.

В палатке было много тише, чем у загона; Гарри с облегчением вытянул ноги, плюхнувшись на стул — кажется, вся эта анимагия жрёт приличное количество сил, как магических, так и физических; прискорбен есть сей факт…

Лицо Седрика наполовину покрывал толстый слой оранжевой противоожоговой мази; Гарри улыбнулся хаффлпаффцу, и Седрик расплылся в улыбке в ответ.

— Это было потрясающе, Гарри!

— Спасибо, — Фоукс, судя по всему, прочно угнездившийся на плече Гарри, курлыкал в такт словам Гарри, как будто соглашаясь во всём.

— Это было… фееричшно, — высказался Олег; золотые глаза восторженно сияли.

Флёр надула губку, но совесть не позволила ей сказать гадость.

— Это бьильо совсьем ньепльохо, — признала она. После испытания её акцент значительно усилился; полусожжённый драконьим пламенем подол юбки тоже явно действовал на неё угнетающе.

— Вы все молодцы, все! Гарри, это было великолепно! — в палатку ворвался Людо Бегмен, довольный, как будто сам только что победил дракона. — А сейчас слушайте все сюда. Перед вторым состязанием у вас будет большой перерыв, оно состоится двадцать четвёртого февраля утром — но во время этого перерыва вы должны кое над чем подумать! Если вы внимательно посмотрите на золотые яйца, которые держите в руках, то увидите, что они открываются… видите петли? Вы должны разгадать загадку, скрытую внутри, и тогда узнаете, в чём состоит следующее испытание, и сможете подготовиться! Всё ясно? Точно? Тогда можете идти!

Гарри последовал этому разрешению. Его никто не сопровождал, кроме Фоукса, и Гарри был рад этой компании.

Хотелось пить и спать. Гарри надеялся, что Добби сумеет принести что-нибудь жидкое и прохладное прямо к кровати. А потом закутаться в одеяло и уснуть…

Рита Скитер выскочила ему навстречу прямо из кустов — надо полагать, специально подстерегала.

— Поздравляю, Гарри! — вскричала она, сияя так, словно ей только что завещали миллион галлеонов. — Можно тебя буквально на одно слово? Как ты себя чувствовал, оказавшись лицом к лицу с драконом? Как ты чувствовал себя, будучи драконом? Как ты сумел договориться с драконом, чтобы тот сам отдал тебе яйцо? Как ты относишься к тому, что ты — самый юный анимаг в мире и единственный, кто принимает форму дракона? Что ты думаешь о справедливости судей?

Гарри устало посмотрел на неё.

— Идите своей дорогой, — предложил он и направился к замку.

Чарли Уизли догнал его на ходу, обнял за плечи и принялся выспрашивать о подробностях бытия драконов. На вопросы драконолога Гарри отвечал честно, но тихо — чтобы Скитер не услышала. Правда, на большую часть деталей, интересовавших Чарли, Гарри попросту не обратил внимания — не до того ему было. Но Чарли не унывал, взяв с Гарри обещание превратиться ещё раз специально для того, чтобы всё это запомнить и разъяснить; Гарри, собственно, не очень-то и возражал — ему понравилось быть драконом.

Разумеется, Рите Скитер об этом знать необязательно.

Чарли так не хотелось расставаться с источником бесценных знаний о драконах, что Уизли, ничтоже сумняшеся, довёл Гарри до самой кровати и пожелал спокойной ночи — в гостиной их провожали злые взгляды слизеринцев, в особенности Малфоя; змеёныши были крайне возмущены тем, что в их святая святых появился: а) Уизли; б) маг, ничего не имеющий против магглорожденных; в) друг, по всей видимости, этого ненавистного выскочки Поттера; г) вообще посторонний человек; д) последнее по очереди, но отнюдь не по важности — непреодолимое препятствие на пути немедленного угнобления Поттера!

«Дорогой Сириус,

Возможно, ты уже знаешь, но я всё-таки хочу рассказать тебе сам. Первое испытание я прошёл: стал анимагом и превратился сам в дракона. То есть, это в задание не входило, но я другого способа справиться с драконом не придумал. После этого венгерская хвосторога, у которой мне нужно было отобрать золотое яйцо, подчинилась мне и сама отдала всё, что требовалось. Так что теперь я анимаг, как ты и отец… классные ощущения, когда становишься кем-то другим, правда? Мне ещё говорят, что я самый молодой анимаг в истории — а я думаю, брехня, наверняка были такие же, только не афишировали, что умеют превращаться. Как ты и отец. Только я никак не мог сохранить всё в тайне, раз уж превратился на глазах у забитых трибун… ну и чёрт с ними со всеми.

Второе испытание будет только через три месяца, а до тех пор я свободен — надо только самому разгадать загадку второго испытания, она заключена в этом золотом яйце, которое я добыл. Но я успею, времени много.

Достают репортёры, одноклассники и Чарли Уизли — из трёх зол я бы предпочёл последнее, его хотя бы интересуют всякие подробности про то, как и что чувствуют драконы… а Рита Скитер скоро начнёт допытываться, какого цвета трусы я ношу, так мне кажется. А одноклассники… слизеринцы, и всё тут сказано.

Пиши мне почаще. Как у тебя дела? Когда сможем встретиться и поговорить — а то я скоро твоё лицо забуду? Очень по тебе скучаю.

Твой,

Гарри».

* * *

Добби был неоценим: стоило его позвать, как эльф тут же являлся с вопросом о том, что угодно великому сэру Гарри Поттеру. Пожалуй, он бы и луну с неба достал, попроси Гарри, но последний ограничивался вполне скромными желаниями булочек, какао, грелки в постель или ещё чего-нибудь столь же невинного.

Было совершенно непривычно чудесно полусидеть на тёплой мягкой постели, закутавшись в одеяло, прихлёбывать попеременно какао и апельсиновый (не тыквенный, в кои-то веки) сок и лениво пролистывать знакомого до последней буковки Ульриха Гамбургского, переосмысливая всё, что было, с точки зрения всё понявшего и осознавшего человека.

«Анимагическая форма суть влияет на форму человеческую, — говорил Ульрих с уютно шуршащих потрёпанных страниц. — Человек перенимает много от формы своей, он с рождения на неё похож натурой и внешностью. Кто становится хищником, манеру смеха берёт его, видит по ночам лучше прочих. А если б можно было такими становиться существами, как драконы, фениксы, единороги и другие магические создания, то наверняка б и от них переняли малую толику.

Так, от дракона перенять можно бы, чтобы огнём не жечься, а если не огнём — то такими же чтоб не жглось существами, чтоб саламандра, например, вреда не принесла, а особливо желчь их зловредная и полезная очень. Таково же можно предположить, подобные создания своего в анимаге чуять будут до первой трансформации, да задолго, как кошки да собаки своих чуют в анимагах обычных, распространённых везде.

Однако сие есть допущения бесполезные, так как невозможно человеку магическим существом стать, а если и можно было бы, то для этого великая сила нужна была бы, особая сила, коя встречается редко».

В чём-то Ульрих был прав, в чём-то — вовсе даже нет. Тем не менее, Гарри чувствовал, что почерпнул из книжки немало интересного и полезного. Он даже пообещал сам себе, что очень скоро вернёт Ульриха в библиотеку, на его законное место — становиться драконом-то он и сам уже умеет, без книги…

Спалось Гарри хорошо — хотя и без солнца и огня.

* * *

Утро было, пожалуй, достойно занесения в список лучших утр Гарри Поттера, имейся у него такой список. Гарри открыл глаза достаточно поздно; часы на стене спальни показали ему, что он проспал первую пару. «Ничего, профессор Спраут меня простит», — решил Гарри, сидя на кровати и протирая глаза.

Тихая пустая спальня могла бы показаться даже уютной — хотя если бы убрать из неё слизеринские цвета, тогда да, тогда здесь было бы прекрасно… Сквозь маленькое окно у самого потолка пробивались солнечные лучи, и Гарри, не сдержавшись, плюхнулся в эти лучи, как был, без одежды, и начал по-кошачьи потягиваться на толстом ковре; от ковра мирно, по-домашнему пахло очищающими средствами — эльфы здесь уже побывали, успев едва ли не продезинфицировать все, что было в спальне. Мягкая шерсть, из которой был соткан ковёр, послушно обволакивала плечи Гарри, согревала и расслабляла, и Гарри, несмотря на то, что прекрасно осознавал, как глупо смотрится со стороны, был совершенно доволен.

Солнечный луч попал Гарри в глаз; Гарри поморгал, избавляясь от неприятных ощущений, и встал, чтобы пойти умыться. Сегодня всё должно было быть здорово… потому что вчера он справился с этим чёртовым драконом, он всех сделал…

Все умывальные средства в Хогвартсе были сделаны из трав; ни один шампунь, ни хотя бы самая завалящая зубная паста не были маггловскими и не пахли химической клубникой или мятой. Травы, которые шли на магическую гигиеническую косметику, все до одной были настоящими, не букетом из ароматизаторов и красителей, и это чрезвычайно нравилось Гарри. Зубная паста периодически менялась, и Гарри любил чистить зубы подолгу, пытаясь на вкус определить, из чего её готовили. Не зря же он был одним из лучших в Зельях, чтобы там ни шипел Снейп… донельзя странный Снейп, трахающий Драко Малфоя и спасающий жизнь Гарри Поттеру. И потом не показывающий вида, что как-то контактировал с вышеупомянутым Поттером помимо уроков зельеварения…

Пасту меняли вчера, и Гарри не успел толком её распробовать — всё же он очень сильно был занят Турниром, что да, то да… ну, что там у нас? Мелисса, вербена, эвкалипт, отвар тополиных почек, экстракт лиловой фиалки, ландыш луговой… стоп, а зачем здесь ландыш? Гарри ещё раз перечислил про себя всё, что опознал. Отбеливающий эффект, ароматизирующий, лёгкий лечебный… ландыш решительно не вписывался в предполагаемый рецепт. А где он вообще используется?

Гарри ещё пару раз проехался щёткой по зубам, и холодная волна понимания окатила его всего с головы до ног. Ландыш луговой… хрупкая белая смерть, имитирующая естественные причины, чаще всего — сердечные заболевания… попадая на незащищённую плоть, мгновенно впитывается и распространяется по кровеносной системе… «кретинское чувство опасности, где же ты было, мать твою так, где ты было, когда я брался за этот тюбик?!»

Сердце пропустило пару ударов, оставив внутри Гарри неприятно пустое чувство, и забилось снова — рвано, неровно, в любой момент грозя перестать биться совсем. Гарри выронил щётку из руки и отступил в комнату — отчего-то пятясь, не решаясь поворачиваться к яду спиной, словно тот мог укусить.

Что теперь делать?

Противоядия у Гарри не было; можно было, конечно, отправиться к мадам Помфри или хоть к тому же Снейпу, помогал выжить раньше, на безоар уж как-нибудь расщедрится… но до обоих было далеко идти… слишком далеко, учитывая, что янтарного феникса он, как последний идиот, оставил в постели, на подушке. Да и чем бы он помог, отовсюду, куда можно добраться этим портключом, до больничного крыла ползти и ползти… Сердце забилось в сумасшедшем ритме, обгоняя себя само, и вдруг снова остановилось — на несколько долгих, очень долгих секунд; он пытался хватать воздух ртом, но отчего-то всё никак не получалось, совсем не получалось… Ноги Гарри предательски подломились, и он упал на тот самый ковёр, на котором несколько минут назад так беспечно валялся.

Что же, мать вашу, делать?

Ему казалось, он чувствует, как яд, чьей основой была вытяжка из ландыша лугового, течёт по венам, наполняет собой каждый капилляр и сжимает сердце горячими пальцами — так, чтобы потрепыхалось и замерло, потом забилось судорожно и суматошно, пытаясь убедить себя, что всё в порядке, а затем пальцы снова сжимаются, пуская по телу огненную боль, и сердце останавливается, просто останавливается… Гарри вырвало от боли прямо на пол — желчью и кровью.

Что… делать…

Перед глазами мелькали огненные круги, так похожие на его собственное пламя; одним мощным усилием Гарри перекатился на спину, и в глаза ему снова попал солнечный свет — только теперь Гарри смог встретить его, не моргая.

Этот яд рассчитан на людей.

Гарри не был больше человеком.

Шорох, грохот, шелест, стук обрушились на него; он долго мотал огромной чешуйчатой головой, пытаясь счистить с неё какую-то пыль, и только спустя несколько минут сообразил, что это обломки потолка и стен. Слизеринская спальня была рассчитана на пять человек; для одного дракона пространства было крайне мало. Гарри плюхнулся на хвост и запоздало подумал, что, не будь в нём чего-то того самого, что заставляло все двери Хогвартса открываться перед ним, остались бы от него рожки да ножки… ведь Хогвартс пропитан защитной магией, которая не преминула бы счесть прямым нападение разрушение подземелий…

Ну да какая была бы тогда разница — от яда умереть или от магии замка? Никакой абсолютно…

Голова Гарри и часть шеи оказались в пустынном коридоре подземелий — спальни располагались глубже всех прочих помещений. «Никто здесь, надо полагать, не ходит. Хотя не верю, чтобы на шум не явились…»

Шума и вправду было предостаточно, и Гарри не хотелось, чтобы его застали тут вот так — стиснутым обломками стен и потолка, почти беспомощным, растерянным. Он поворочался, скидывая с себя строительный мусор, и раздвинул полог своей кровати: единственной не пострадавшей — из-за Локус Сингулярис.

Кончиком кривого когтя Гарри осторожно дотронулся до крошечной оранжево-коричневой искорки на белом фоне подушки, и придавил; всё это было, разумеется, совсем неправильно, но оно сработало.

Оп-па… разнесли и Астрономическую башню. Хоть не Большой Зал, и то хлеб. Гарри пристроил феникса в складку шкуры — надёжно пристроил, так, чтобы ни в коем случае не выпал — и задумался. Если превратиться обратно, будет ли яд ещё действовать, или магия, текущая по жилам дракона, уже расправилась со всем лишним? По всей логике, Гарри мог без опаски превратиться в человека, но ему отчаянно не хотелось этого делать. Драконом он чувствовал себя свободней, чище, безопасней…

Он взревел, подняв голову к безоблачному небу, и взлетел, выпуская струи пламени, прорезавшие светло-синюю гладь; у первых курсов всё попадало из рук, а старшие непроизвольно втянули головы в плечи — рык был слышен всем.

Ядовито-ржавый дракон с вытянутым телом, идеально подходящим, чтобы долго гнаться за любым врагом, и зубами, которые даже в таком нежном возрасте могли бы при достаточном усилии порвать пополам слона, долго летал над окрестностями Хогвартса, то и дело коротко взрыкивая, а иногда откидывая чешуйчатую голову назад и отправляя к самому солнцу оранжевый язык негасимого пламени.

«Вот теперь я по-настоящему зол. Я слишком долго это терпел».

Гарри в неожиданном приступе ярости плюнул огнём на поляну, обуглив всю траву и цветы, превратив их в тонкий слой чёрного пепла. А от людей и животных должна, кажется, оставаться жирная сажа, хлопьями разлетающаяся вокруг от малейшего порыва ветра…

«Теперь я перейду в наступление… и будь я проклят, если в один прекрасный день ты, мразь, не пожалеешь обо всём, что сделал. Начиная с того, что родился».

Глава 10.

Проходит время,

Зубы острее только,

И я нашёл ответ

На свой вопрос «Сколько?».

Но больше ни секунды,

Ни одного мгновенья,

Я прошлой ночью поимел

Своё терпенье.

Прощаюсь с прошлым

И жгу его кострами.

Я тот же хлипкий голос,

Но я теперь с зубами.

«Lumen», «Зубы».

И это снова было скандалом. Стоило ему приземлиться перед школой и превратиться в человека, как наткнулся взглядом на МакГонагалл и Снейпа; лица у обоих были белыми от злости, и кажется, только присутствие друг друга сдерживало их от того, чтобы заклясть буйного Поттера чем-нибудь противным и очень — для Гарри — печальным. В качестве воспитательной меры.