Доклад: Глава 14. 130 страница

По приходу из Хогсмида пришлось долго искать мантию-невидимку; Гарри готов был поклясться, что оставил её в сентябре на дне сундука и с тех пор ею не пользовался, но она отчего-то нашлась на нижней полке шкафа с одеждой, закинутая в самый угол. «Дожился до склероза», — попенял себе Гарри, встряхивая серебристую ткань, слегка пахнущую пылью.

Где находится каморка Филча, Гарри помнил — она была так близко от слизеринских подземелий, в которых он провёл семь лет жизни, что странно было бы не помнить. Сейчас здесь было тихо-тихо, и Гарри ступал беззвучно, досадливо прикусывая нижнюю губу, когда ткань мантии едва различимо шуршала, или когда его живая ноша начинала недовольно попискивать и выкарабкиваться из кольца рук.

— Тсс! — шёпотом попытался внушить своей ноше Гарри. — Не цепляйся за мантию когтями, с ума сошёл?

Котёнок фыркнул, ожесточённо задёргал хвостиком-морковкой и уже вполне, по мнению Гарри, целенаправленно попытался зацепить мантию-невидимку коготками всех четырёх лап.

— Не будет студентам от тебя житья, — предрёк Гарри и, перехватив котёнка одной рукой, осторожно потянул ручку двери.

Дверь не скрипнула — надо думать, Филч смазывал петли не жалея — и Гарри прислонился виском к косяку, пытаясь понять, у себя ли завхоз.

Филч был у себя. Сидя за столом, он гипнотизировал неподвижным взором запечатанную бутылку с мутноватым дешёвым огневиски; к радости Гарри, десятка таких же, только пустых, под столом не валялось, и пахло в комнатке исключительно моющими средствами.

«И долго он так сидит? — Гарри смерил взглядом неподвижную фигуру завхоза. — Весь день, не меньше…»

Спущенный на пол котёнок демонстративно подёргал ушами и вымыл мордочку; потерявший терпение Гарри хотел уже подпихнуть упрямое животное в комнату, когда котёнок, словно почуяв его умысел, гордо прошествовал в приоткрытую дверь без посторонней помощи.

Филч, глубоко погруженный в свои мысли, не замечал незваного гостя; котёнок, не растерявшись от холодного приёма, огляделся и прямиком направился к кошачьей миске, до сих пор стоявшей в углу. Миска была пуста и, скорее всего, чиста стерильно; котёнок понюхал её и, глубоко оскорблённый обманом, разразился мяуканьем — пока не громким, не надсадным, но через пару месяцев, Гарри не сомневался, мяуканье станет басовитым и будет заставлять нарушающих комендантский час студентов подпрыгивать в испуге.

Мяуканье застало завхоза врасплох; он вздрогнул и резко обернулся — на лице его был написан ужас пополам со странным удовлетворением. Кажется, он не сомневался, что догоревался в итоге до галлюцинаций, и был, в сущности, не так уж против этого.

Котёнок, не замолкая, подошёл к Филчу и потёрся о его ноги, справедливо посчитав завхоза самым подходящим кандидатом на роль кормильца из всех присутствующих. Филч наклонился и трясущейся крупной дрожью рукой погладил котёнка по голове. Тот отозвался поощрительным мурлыканьем.

Карточка, прикрепленная к обвивавшей шею котёнка ленте, зашуршала под рукой; Филч отцепил её и прочёл про себя. Гарри помнил, что сам написал там десять минут назад: «Мистер Норрис».

Губы завхоза задрожали, и Гарри бесшумно прикрыл дверь, чувствуя себя спокойным и удовлетворённым, словно расплатился только что с давно тяготившим долгом.

* * *

К ужину Том и Кевин опоздали и явились как раз в тот момент, когда Гарри уже решил пойти поискать их — не случилось ли чего.

— Гарри, угадай, что мы нашли, — взбудораженно зашептал Кевин, плюхнувшись на стул рядом с братом, — ни за что не угадаешь!

— Сдаюсь, — без борьбы капитулировал Гарри, подозревавший, что в закоулках Хогвартса можно отыскать что угодно, от подземного хода в страну фей до ночного горшка Мерлина. — Что вы такое нашли?

— Зеркало! — выпалил Кевин торжествующе. Том утвердительно наклонил голову. — У него на раме написаны странные слова, и оно показывает мне тебя, меня, Седрика и ещё много кого! Мы в него полдня смотрели!

Гарри как холодной водой окатило.

— А что оно показывает тебе, Том? — осведомился он так спокойно, как мог.

— Неважно, — мгновенно отреагировал ждавший вопроса Том. — Не хочу говорить.

— Понятно, — сказал Гарри. — А где вы его нашли? Покажите мне.

Кевин охотно согласился показать; вставая, Гарри поймал взгляд Северуса, безмолвно вопрошавший: «всё в порядке?». Гарри кивнул и, взяв своих мальчиков за руки, пошёл прочь из зала — Кевин нетерпеливо рвался вперёд, к зеркалу Еиналеж, как застоявшийся в стойле жеребёнок — к лугу. Том вёл себя сдержанно, но Гарри полагал, что равнодушие это — показное.

Когда-то давно Гарри был напуган собственными потаенными желаниями почти до судороги, и это помогло ему справиться с тягой к тому, чтобы посмотреть в Еиналеж ещё раз. Кевин, совершенно определённо, напуган не был; сбросив эмпатический щит, Гарри услышал эмоции Тома — хаос, взрывоопасный клубок из горечи, страха, торопливости, жгучего разочарования и нетерпения, сомнения и надежды.

«Что, ну что я делаю не так?», — с этой мыслью Гарри ступил в знакомый коридор на третьем этаже, вместе с Томом и Кевином спрыгнул в люк, растянувшись на подушках, которые его неугомонные дети специально притащили из ближайшей к коридору башни Рэйвенкло и сбросили, прежде чем прыгать; с ней прошёл через вереницу пустых теперь комнат — здесь летали тысячи ключей, здесь возвышались истуканы шахматных фигур, здесь был тролль…

В последней комнате, как и тогда, стоял зачем-то стол, а у самой дальней стены — зеркало Еиналеж.

— Вот, взгляни! — Кевин тянул Гарри за руку, с детской настойчивостью, безоглядно щедро делился только что найденным сокровищем — смотри, смотри же, пусть тебе тоже покажут Седрика, весь мир и пару коньков впридачу, я рад поделиться ими с тобой. — Вот оно…

— Ага, вижу, — Гарри вымучил улыбку и встал перед зеркалом.

— Что ты видишь? — спросил Том неожиданно.

Гарри не ответил.

После минуты молчания Кевин тоже подал голос:

— Гарри, что ты там видишь?

Гарри промолчал.

— Пойдём, — Том понизил голос, словно боялся кого-то разбудить. — Пойдём на ужин. Папа посмотрит и придёт.

Кевин без сопротивления позволил себя увести; когда их шаги отдалились и затихли, Гарри глубоко вздохнул, отвернулся от зеркала и только тогда позволил себе поднять полуопущенные веки и увидеть комнату вокруг, а не дрожащую чёрную занавесь собственных ресниц.

Он не хотел туда смотреть; его тянуло обернуться и заглянуть в прозрачные глубины, и он обхватил себя руками за плечи. Несбыточное, безвозвратно прошедшее, манящее, как глоток обезболивающего, смотрело ему в спину, как будто целилось из пистолета; Гарри хотел обернуться, хотел мучительно, изнывая — и не оборачивался, сытый по горло сладким ядом несуществующего счастья.

Крепко, до боли зажмурившись, он развернулся вихрем и со всей силы врезал по зеркалу кулаком. Стекло зазвенело и осыпалось; Гарри слышал, не открывая глаз, как скакали, катились по полу осколки. Пальцы и тыльную сторону ладони жгло, как огнём, в нескольких десятках мест сразу — обрабатывать царапины придётся долго.

Он решился наконец открыть глаза. Зеркало зияло пустой рамой с сиротливо торчащими по краям кусками стекла, как открытой раной, как пустотой на месте ампутированной конечности.

Кровь обильно текла из царапин; Гарри машинально слизнул солёную, горькую струйку, скатившуюся по запястью. Это был резкий вкус, приведший Гарри в более-менее вменяемое состояние.

«Совру, что зеркало перенесли. Скажу, такое бывает. Скажу, ещё Дамблдор рассказывал мне о волшебном зеркале, возникающем то там, то здесь, показывающем удивительные вещи…»

Evanesco сработало безупречно, но рука Гарри, державшая палочку, дрожала, как от лихорадки.

24.01.2010

Глава 8.

Платок нашел я у себя в квартире.

У. Шекспир, «Отелло».

Между Рождеством и днём рождения Тома выдалось несколько спокойных дней; Гарри поделил их между работой и развлечениями, но особое внимание уделял размышлениям, даже не так — раздумьям. Сортируя записи лекций мадам Помфри, готовя недостающие зелья, гоняясь за снитчем вместе с Томом и Кевином, в компании Северуса заедая белое вино французским сыром, Гарри думал о дне рождения своего старшего сына.

Вне всякого сомнения, нужно было позаботиться, помимо подарков как таковых, о каком-нибудь особенном сюрпризе. Совсем особенном, вроде поездки во Флориду. Повторяться не хотелось, но идей всё никак не возникало. Главным образом потому, что Гарри не мог чётко для себя сформулировать, что же может понравиться Тому больше всего. С Кевином было проще — сам Кевин был проще, светлей и радостней, искренней и понятней; Том же был загадкой, старинной шкатулкой, к которой каждый раз следовало подбирать ключик заново.

Само собой разумеется, Тому понравилось бы практически что угодно, при условии, что оно исходит от Гарри. Но идти путём наименьшего сопротивления Гарри тоже не хотелось, а дни между тем текли.

— Ремус, зайди сегодня ко мне, я отдам тебе твоё зелье, — попросил Гарри за завтраком.

Ремус кивнул, не глядя на Гарри; последнему оставалось надеяться, что оборотень его вообще услышал и принял к сведению. Быстрый взгляд в сторону Сириуса тоже не принёс Гарри ничего утешительного: крёстный с таким ожесточением кромсал воздушный омлет, словно то была подошва от старого сапога Хагрида, замаскированная соусом, и не выказывал ни малейших признаков благоразумия. Во всяком случае, благоразумия в том смысле, в каком Гарри хотелось бы.

К тому же, будто бы Гарри и без того не хватало поводов, чтобы беспокоиться, Том опять отсутствовал за завтраком, занимаясь один Мерлин знает чем. Кевин, впрочем, дисциплинированно уничтожал овсянку и фруктовый салат, сидя справа от брата.

— Кевин, — обратился к нему Гарри, решив воспользоваться отсутствием Тома, — у меня к тебе есть важный вопрос.

— Какой? — Кевин выжидательно взглянул Гарри в глаза; ложка зависла у края тарелки с овсянкой, забытая на время разговора.

Гарри помедлил, прежде чем сформулировать вопрос; в терпеливом взгляде Кевина не было ни намёка на насторожённость — только готовность помочь.

— Скажи… чего и как Том хотел бы больше всего на свете?

Идиотскому вопросу Кевин не удивился и смешно наморщил нос, раздумывая над ответом.

— Ты знаешь… — с сомнением протянул он.

— Что?

— Больше всего на свете он хотел бы семью. Отдельно.

— Но у него же есть семья, — осторожно сказал Гарри, решив, что что-то не расслышал или не так понял.

— Конечно, есть, — согласился Кевин и неопределённо помахал ложкой в воздухе, пытаясь чётче обрисовать свою мысль. — Но понимаешь… она у него как бы есть и как бы нет. Летом мы всё время были все вместе… ты был с нами, в доме никто посторонний не жил… в школе совсем другое дело, ты же понимаешь. Ты в больничном крыле живёшь, и рядом куча чужих людей, которые по большей части Тома активно недолюбливают…

Гарри потёр переносицу. Вот, значит, как…

— Дома у нас сейчас запустение должно быть, — вслух сказал он. — Пыль, холодно… мы ведь туда не собирались возвращаться как минимум до весны.

Кевин пожал плечами и вернулся к овсянке. Гарри, задумавшись, прикусил нижнюю губу; встал и пересел на свободное место рядом с Сириусом.

— Доброе утро, — жизнерадостно начал крестник.

— Утро, — отозвался крёстный, подчёркнуто не уточняя, какое.

— Не подскажешь одну вещь? — дождавшись неохотного кивка, Гарри продолжил. — Когда после моего третьего курса ты скрывался на каких-то островах — мне ещё экзотические птицы приносили от тебя письма — что конкретно это были за острова? И как ты туда попадал?

— Аппарировал, — явно ждавший беседы на другую тему Сириус расправил плечи. — Я на них бывал с Джейми и его семьёй, перед шестым курсом, тогда и запомнил…

— А это не слишком далеко — аппарировать туда? — Гарри попробовал прикинуть, чего потребует Кингсли за портключ до каких-то неприметных островов, и перспектива вышла довольно-таки кислой.

— Нет, не слишком — если, конечно, ты не только что получил лицензию на аппарацию, — словоохотливо поведал Сириус. — В Министерстве делают портключи, конечно, потому что эти острова за границами Британии, но я, сам понимаешь, не мог так запросто подать заявление в департамент иностранных дел.

— Понятно, — по трезвом размышлении Гарри решил, что совместную аппарацию с двумя двенадцатилетними мальчиками он потянет, а вот ещё одно интервью Кэтрин Ладдер для «Пророка» — и это в лучшем случае! — нет. — Ты не аппарируешь туда со мной?

— Нет проблем… а зачем тебе? — опомнился Сириус.

— Хочу устроить праздник на день рождения Тома. Вне школы, — чистосердечно признался Гарри. — Чтобы он, Кевин и я, как летом.

— Надеюсь, Гарри, ты знаешь, что делаешь, — после паузы сказал Сириус и встал из-за стола. — Пойду надену тёплую мантию, через пять минут встретимся у дверей в холле и пойдём к границе антиаппарационной зоны.

— Я тоже на это надеюсь, — буркнул Гарри себе под нос, когда Сириус уже не мог этого услышать.

* * *

Тридцать первого декабря Гарри проснулся ещё затемно; Северус рядом крепко спал, обхватив обеими руками подушку, и Гарри, приподнявшись на локте, долго вслушивался в его мерное дыхание.

Блейз Седрик, в порядке исключения, тоже мирно спал; Гарри ласково провёл кончиками пальцев по волосам сына и ретировался в ванную так бесшумно, как мог — не дай Мерлин разбудить.

В ванной было холодно, и Гарри, раздевшись, побыстрее шмыгнул под тёплый душ; то ли с сантехникой что-то было не в порядке, то ли сегодня было экстремально холодно, но Гарри в любом случае приходилось каждые две минуты включать горячую воду посильнее. Шампунь остро пах соком бузины, и это отчего-то показалось Гарри нехорошим предзнаменованием.

Смыв бузинную пену с волос, Гарри резко выключил горячую воду и поспешно зажмурился; обжигающий жидкий холод хлынул сверху, окутал голову, опутал ледяными нитями плечи, спину и грудь; дышать стало неожиданно трудно, и Гарри, беспомощно открыв рот, вдыхал и выдыхал в рваном, неестественном ритме.

Онемевшие, неловкие пальцы нащупали кран, повернули; ледяной поток сошёл на нет, и Гарри обнял себя за холодные плечи.

Огонь внутри разгорался под самой кожей, стремительно согревая, обдавая жаром; тревожное предчувствие не прошло, несмотря на шоковую терапию, и Гарри, досадливо скрипнув зубами, шагнул прочь из душевой кабинки.

* * *

— Как по-твоему, он долго ещё будет спать? — шёпотом поинтересовался Гарри.

Кевин пожал плечами и так же тихо ответил:

— Он вчера опять пришёл уже после того, как я заснул, не знаю, во сколько именно. Подождём.

— Конечно, подождём, — Гарри слегка потянулся — они с Кевином сидели на полу в гриффиндорской спальне уже минут двадцать, и затёкшее тело требовало действий. — Совсем свинство было бы — разбудить человека рано утром в день рождения.

Том спал, устроив на подушке щёку; Гарри со своего ракурса видел только растрёпанную макушку, не прикрытую одеялом. Полог Том не задёргивал — наверное, пришёл ночью, упал в кровать и сразу же заснул; хотя от кого ему скрываться во сне здесь и сейчас?

— Я вчера разговаривал с Кровавым Бароном, — поведал Кевин.

Гарри вздрогнул и въехал локтем по горке подарков, сложенных рядом; подхватил грозившую звучно долбануть об пол коробку в последний момент.

— И что он тебе сказал?

— Сказал, сожалеет, что твои дети попали не в Слизерин. И добавил, что Шляпа до сих пор делается угрюмой и злится, если при ней упоминают Тома, — Кевин хихикнул. — Я спрашивал у Тома, о чём он разговаривал со Шляпой на Сортировке так долго. Он сказал, что расписал ей в красках, как будет месяц раздёргивать её по ниточке, а ниточки потом сожжёт и частично развеет пепел по ветру, частично утопит в озере. По-моему, не очень удачная шутка…

— А по-моему, это вовсе не шутка, — заметил Гарри.

Кевин взглянул на Гарри почти испуганно.

— Ты что, хочешь сказать, Том так поступил бы?

— Поступил бы или нет — не знаю, — не стал Гарри кривить душой, — но сто процентов, что он мог угрожать Шляпе, и она могла не на шутку проникнуться. Тебе он никогда не врёт, и чувство юмора у него отличное, так что это явно не шутка.

Кевин подумал и спросил:

— Мне не врёт, а тебе разве врёт?

Гарри снял очки и потёр переносицу, соображая, что ответить.

— Мне тоже нет. Но мне кажется, что очень много недоговаривает.

Том шевельнулся во сне, перевернулся на спину, смяв одеяло; тонкая рука свесилась с края кровати, расслабленные пальцы коснулись кончиками пушистого гриффиндорского ковра.

— Что ещё тебе сказал Кровавый Барон?

— Ничего, — Кевин пожал плечами. — Почти Безголовый Ник заметил, что Барон со мной разговаривает, подлетел и стал возмущаться. Мне неинтересно было слушать, как они ругаются, и я ушёл.

— Боится, что ли, что Барон переманит тебя с Гриффиндора на Слизерин? — Гарри негромко рассмеялся. — По-моему, это невозможно.

— Он подстраховался на всякий случай, — Кевин расплылся в широкой улыбке. — Вдруг я захочу в Слизерин за тобой следом.

Гарри обнял Кевина за плечи, и довольно долго они сидели так в уютной тишине; запах сладостей из коробок потихоньку просачивался наружу и неуловимым образом сплетался с мягкостью ковра, с живым биением пульса под ладонью Гарри, с теплом фирменного свитера Уизли и потёртых маггловских джинсов, с безмятежным спокойствием, которое бывает только там, где спит кто-то, кого не хотят случайно разбудить.

Лучи неяркого зимнего солнца высветили на ковре прямоугольник; ворс там успел немного нагреться, когда Том проснулся.

— С добрым утром! — звонко выпалил Кевин, увидев, как Том садится и протирает кулаками глаза. — И с днём рождения!

— С днём рождения, — подтвердил Гарри; Том смотрел на них обоих несколько осоловело, ещё не вполне проснувшись. Тёмные пряди падали ему на глаза.

— Ой, и правда день рождения, — он откинул одеяло. — А почему вы оба сидите тут, пока я сплю?

— Мы ждали, пока ты проснёшься, — с готовностью объяснил Кевин. — Мы тебе подарки приготовили!

— Подарки? — растерянно повторил Том.

Гарри опустил взгляд к ковру — что-то защемило внутри, словно сжали тисками, к горлу подкатил комок. Сам он отлично помнил в детстве, что на день рождения принято дарить подарки, но тоже был приучен никогда на них не рассчитывать…

— Да, целую кучу подарков! — Кевин отлично справлялся с разговором за двоих и даже практически за троих. — Вот, смотри!

Кевин выхватывал из горки коробку за коробкой и подавал Тому; нетерпеливо покусывая нижнюю губу, ждал, пока Том аккуратно развяжет ленты и расправит цветную бумагу, взглянет на содержимое коробки, и сразу же начинал тараторить, рассказывая, что это, для чего предназначено, кто — он сам или Гарри — придумал купить именно это, спрашивал, нравится ли, подходит ли, рад ли Том. Том вполголоса отвечал:

— Нравится, — и щёки у него розовели.

Последний подарок — ноу-хау Луны — Гарри отдал Тому сам:

— Открой и смотри.

Том послушно снял крышку с коробки, переливающейся перламутром, и оттуда выпорхнули бабочки. Всех возможных цветов, сияющие собственным светом, они вылетали и вылетали — их было куда больше, чем можно было бы ожидать, глядя на маленькую шкатулку; они вихрились над шкатулкой переливчатым смерчем, и у каждой на крылышках были выложены блестящими каплями, похожими на росу, инициалы Тома — это Гарри сделал сам, по инструкции.

Огромное облако бабочек, похожее на пчелиный рой, слаженно выстроилось в большое, от пола до потолка, сердце; а потом бабочки закружились над Томом, осыпая его блёстками и конфетти, и в конце концов превратились в лепестки цветков вишни. В комнате запахло сладким и нежным; сидящий на кровати Том был усыпан блестящим и белым чуть ли не по пояс, и в волосах у него застряло конфетти.

— Классно ка-ак, — восхищённо выдохнул Кевин. — Как красиво…

Том, ничего не говоря, пересыпал из руки в руку горсть лепестков; лепестки еле слышно шуршали и оставляли на ладонях почти незаметный жемчужный след пыльцы.

— Тебе понравилось? — рискнул Гарри.

Том поднял голову, и Гарри впервые за семь месяцев увидел, как его старший сын улыбается.

После завтрака, который услужливые эльфы по просьбе Гарри притащили прямо в спальню, Том отправился в ванную, а Гарри с Кевином остались в спальне.

— Надо собирать ваши вещи, — поделился Гарри планами с Кевином. — Мы проведём день рождения Тома не здесь.

— Много собирать? — мгновенно подхватился Кевин, забыв про надкушенное яблоко.

— Не особо. На сегодня и завтра как минимум; я полагаю, мы там и заночуем, поэтому складывать лучше в сундуки, не в руках тащить.

Кевин принялся выволакивать свой сундук из-под кровати; Гарри взмахнул палочкой — сундук Тома плавно выехал сам. Ещё один взмах — и крышка сундука открылась сама.

Гарри не собирался копаться в чужих вещах; и складывать вещи Тома он тоже не планировал — не стоит отучать детей от самостоятельности; просто открыл, чтобы Том не возился сам с громоздким вечно заедающим замком. Но он не мог не видеть того, что лежало скомканным на поверхности, на самом верху кучи вещей: светло-зелёного, яблочного оттенка, шёлкового шарфа с нитяной бахромой на концах.

Гарри никогда не покупал сыну такого шарфа. Никто никогда не дарил его Тому.

Однако сложить два и два всё равно оказалось очень тяжело — тяжелее, чем когда-либо представлялось Гарри.

— А какие вещи брать, Гарри? Куда мы едем? — Кевин уже выволок сундук из-под кровати. — Гарри, эй, что молчишь?

Гарри медленно протянул руку, подцепил скомканный шарф; прохладная шёлковая гладкость обвила ладонь, нити бахромы повисли беспомощно, как лапы подстреленного зайца.

— Ой, что это… — Кевин уставился на шарф во все глаза; наверное, он побледнел, или прикусил губу, или даже в неверии зажал себе рот ладонью — Гарри отчего-то не мог оторвать взгляда от зелёного шёлка и посмотреть на брата. В ушах странно звенело.

Ручка двери клацнула; вошедший Том принёс с собой мятный запах шампуня и зубной пасты.

— Папа? Кевин?

Гарри обернулся; концы шарфа колыхнулись от движения, привлекая внимание Тома. Видно было, как кровь стремительно отхлынула от щёк наследника Поттеров — он побледнел так стремительно, так сильно, что Гарри на миг испугался, не случится ли с Томом инфаркта; зрачки тёмных глаз зримо расширились, закрывая радужку, и в них был неподдельный, стылый ужас, словно он увидел собственную смерть, взмахивающую косой.

— Том? Гарри? — Кевин неуверенно перевёл взгляд с одного на другого.

Гарри, словно очнувшись, кое-как — пальцы не слушались — затолкал шарф в карман и сделал шаг к двери. Том покачнулся, судорожно взметнул руку к косяку — ногти заскрипели по крашеному дереву — и неуклюже, как мешок с картошкой, но беззвучно рухнул на пол.

— Том! — Кевин, метнувшись вперёд раньше, чем Гарри сообразил, что произошло, затряс Тома за плечи, что было сил. — Том…

— Дай я посмотрю. Interaneam conditionem volo cognoscere.

Глубокий обморок на почве стресса и переутомления.

Только и всего.

Гарри подцепил Тома под колени и лопатки, поднял — Том обвис безвольно, как кукла, и оказался неожиданно очень тяжёлым — и отнёс на кровать.

— Он в порядке? Гарри, с ним всё будет в порядке? — в голосе Кевина отчётливо звенели подступающие слёзы, и Гарри кивнул.

— Это обморок. Я пришлю с эльфом зелье; разбудишь Тома с помощью Ennervate -помнишь, я учил тебя такому заклинанию? — и напоишь этим зельем.

— Хорошо… а… ты что будешь делать?

Гарри решительно не знал, что ему теперь делать.

— Я… — он запнулся. — Побудь пока с ним.

— Ладно, — кивнул Кевин и сжал руку Тома обеими ладонями.

Гарри долго шёл по бесконечным лестницам, коридорам, переходам; голова кружилась, и звон в ушах хоть и ослаб, но не стих совсем, и Гарри спотыкался на каждом пороге. В больничном крыле он вытащил из шкафчика укрепляющее зелье, позвал Добби и вручил эльфу прямоугольный флакон. Добби что-то говорил, трещал, как сорока, глядел на Гарри обеспокоенно, но от звуков у Гарри начинала болеть голова, как будто стая сумасшедших дятлов долбилась ему в виски изнутри, и он не понимал ни единого слова из всего, что произносил эльф.

Потом Гарри как-то резко обнаружил, что он уже не в больничном крыле, а вовсе даже в каком-то коридоре, и перед ним лестница; Гарри поднялся по ней, чувствуя себя очень странно — словно его собственное тело было чужим, и он управлял им осмысленными усилиями, командами и рычажками-кнопочками. Лестницы всё вели и вели вверх, пока не привели к совятне; там Гарри присел на подоконник и нацарапал на мятом куске пергамента, завалявшемся в глубине кармана:

«Здравствуй, Дебора!

Сегодня нашёлся твой шарф, в вещах настоящего вора. Джек Уэйн ни при чём, его оговорили.

С прошедшим Рождеством тебя!

Гарри Поттер».

— Хедвиг, девочка, — позвал Гарри. Голос сел на полуфразе, и договаривал Гарри сиплым шёпотом. — Отнеси это письмо и этот шарф Деборе Уилкинсон из Слизерина. Найдёшь её?

Хедвиг посмотрела на хозяина с нескрываемым чувством превосходства — я, да не найду? Полноте, не глупи — и, не тратя времени даром, вылетела в окно — одна створка был открыта, и по совятне гулял холодный ветер.

Гарри привалился плечом к замызганному стеклу закрытой створки и закурил. Сонные совы недовольно косились на него, но выгонять когтями и клювами испускающего неприятный дым пришельца не спешили, и Гарри был им за это даже благодарен.

Помимо упомянутой машинальной благодарности Гарри ничего не чувствовал; он курил, ощущая эту дискомфортную мысленную пустоту, и постепенно приходил в себя.

Наверное, предположил Гарри, прикуривая вторую сигарету от первой, надо как-то за это наказать. Надо хотя бы что-то сказать, прочесть нравоучение, что ли… Читать нравоучения и наказывать не хотелось; злости Гарри не чувствовал, лишь горькую, иррациональную обиду и всепоглощающую, почти детскую растерянность.

Он курил и вспоминал, как сам в детстве завидовал Дадли, как страстно жаждал иметь горы ярких игрушек и одежду по размеру, как потихоньку вытаскивал иногда по ночам сломанные игрушки и порванные книжки из мусорного ведра, прятал под матрасом в чулане. Тётя Петуния всегда находила эти вещи и давала Гарри подзатыльники, оставляла его без ужина — она утверждала, что это воровство и чёрная неблагодарность по отношению к приютившей его семье, и её негодующие крики заглушали голос Гарри, пытавшегося объяснить, что она сама же выкинула все эти вещи двумя днями раньше.

Гарри никогда не воровал ради воровства; ему помнилось, как на втором курсе он без спроса позаимствовал у Северуса из хранилища с ингредиентами кое-что для Многосущного зелья — больше ничего нельзя было вменить здесь ему в вину.