Доклад: Глава 14. 131 страница

Но, тем не менее, он понимал Тома, и куда глубже, чем ему на самом деле хотелось бы. Жажда мелочей, жажда красивого, ненужного, блестящего, такого притягательного была ему отлично знакома; в маггловской начальной школе одноклассники смеялись над ним из-за обносков и потрёпанных тетрадей, а он смотрел на их тетради с красочными рисунками, цветные ручки и карандаши, тёплые, связанные матерями шарфы, причудливые пряжки кожаных ремней на джинсах, и руки зудели от желания тихонько спрятать в карман безразмерных штанов какую-нибудь прекрасную мелочь, а потом любоваться ею по ночам в чулане, ощущая себя таким богачом, что куда там Рокфеллеру. Руки зудели понапрасну до самого Хогвартса, в котором у Гарри появилось много других проблем.

Кто без греха, вспомнилось Гарри, тот пусть первый бросит камень.

А если бросать камни не имеешь права, то не самое ли отвратительное лицемерие на свете — наказывать кого-то за собственные грехи? Да и есть ли тут, собственно, за что наказывать?

Гарри вызвал огонёк на ладони для третьей сигареты и вспомнил бледное, искажённое страхом лицо Тома. «Он что, подумал, что я его бить буду, когда я шагнул к двери? Или решил, что я сейчас выйду из спальни — и совсем уйду, откажусь от него, сплавлю в приют… — Гарри зябко передёрнул плечами. — Он мог так подумать. Он никому не верит… и мне тоже. Любит, но не верит».

Гарри представил себе, как Том неподвижно лежит на кровати — взгляд в потолок, на тумбочке пустой флакон из-под зелья, рядом Кевин, который то пытается тараторить, уверяя, что всё будет хорошо, то замолкает, сдавшись под напором молчаливого неверия. Лепестки вишни переливаются перламутром в солнечном свете, льющемся из окна, пахнут весной и радостью — словно издеваются.

День рождения вышел, ничего не скажешь.

Сириус и Ремус, которых Гарри вызвал через камин, были неприятно взаимно удивлены встречей в больничном крыле; крёстный заранее набычился, явно решив, что крестник попытается помирить их, но Гарри было сейчас не до чужого упрямства.

— Сириус, ты помнишь, куда мы вчера аппарировали?

— Да, разумеется, — Сириус несколько расслабился, но подвоха подозревать не перестал.

— Отлично, — кивнул Гарри. — Покажи Ремусу, где это, и аппарируйте туда, пожалуйста, с Томом и Кевином. Поможете им собрать вещи и аппарируете.

— А ты где будешь? — изумился Сириус. — У тебя срочные дела?

— Можно и так сказать, — согласился Гарри. — Я аппарирую туда попозже; оставайтесь, пожалуйста, с ними, пока я не появлюсь. И, Ремус, Сириус…

— Что? — хором спросили оба и поморщились, недовольные своей синхронностью.

— Том не очень хорошо себя сейчас чувствует, — обтекаемо объяснил Гарри.

— Почему? — спросил Ремус.

Гарри покосился на Сириуса и решил не рисковать: взял Ремуса за локоть и отвёл в сторону, осознавая, что обижает крёстного очевидным недоверием. Но поручиться за реакцию Сириуса Гарри не мог, а за реакцию Ремуса — вполне.

— На самом деле вещи воровал не Джек Уэйн, — шёпотом объяснил Гарри. — Это делал Том. Я нашёл у него шарф сегодня утром.

— А почему ему плохо? Ты вспылил? — не понял Ремус. — Ударил его, накричал?

— Нет, — досадливо фыркнул Гарри. — Ему хватило моей вытянувшейся до земли физиономии. Он упал в обморок, сейчас с ним Кевин. Я тебе говорю, а Сириусу нет, потому что ты точно не вспылишь первым делом и подумаешь, прежде чем сказать что-то.

Ремус кивнул — Гарри, скинув эмпатический щит, почувствовал, как гнев и раздражение, всколыхнувшиеся было в Ремусе при объяснении о том, кто воровал вещи, утихают и сменяются беспокойством и деловитостью. То, что нужно.

— Сириус, Ремус расскажет тебе, в чём дело, — пообещал Гарри, выпустив локоть Ремуса. — Но для этого он должен быть уверен, что ты отреагируешь адекватно, — Гарри смерил крёстного строгим взглядом, не произведшим на того никакого впечатления.

— Почему ты мне сам не расскажешь? — сухо осведомился Сириус.

— Потому что у меня действительно очень срочные дела, — правдиво ответил Гарри. — Мальчики сейчас в гриффиндорской спальне первого курса, по крайней мере, когда я уходил оттуда, они там были.

Когда Гарри закрывал за собой дверь больничного крыла, Ремус и Сириус молча смотрели друг на друга, словно дожидаясь, кто первым проявит слабость и скажет что-нибудь. Гарри оставалось лишь надеяться, что у них не хватит дури играть в гляделки слишком долго.

Северус обнаружился там, где Гарри оставил его утром: в лаборатории в подземельях, нависающий над котлом и периодически поглядывающий в сторону Блейза, который спал в кроватке тут же, рядом, надёжно ограждённый щитом от ядовитых испарений и случайного взрыва.

— Ты ещё не на острове? — удивление в голосе Северуса было неподдельным, но помешивать бурлящую жидкость в котле он не прекратил.

— Нет, — Гарри остановился у стола, помедлил, соображая, как лучше начать разговор; подал потянувшемуся за следующим ингредиентом Северусу горсть мелко нарезанного корня кувшинки. — Ты можешь как-нибудь реабилитировать Джека Уэйна? Баллы добавить Рэйвенкло, объявить перед всей школой, что это не он воровал…

— Но не упоминать при этом имя Тома? — на этот раз удивления не было ни на грамм.

— Ты знал?

— Я подозревал. Ты слишком его любишь, чтобы подозревать, а я могу судить объективно. Как он сумел подбросить вещи Уэйну? Знать об обыске ему было неоткуда.

— Он знал, что у меня есть мантия-невидимка, и часто пользовался ею, — Гарри выстраивал логическую цепочку одновременно и для Северуса, и для себя. — Скорее всего, безбоязненно таскал с собой, знал, что мне она уже очень давно не была нужна… Почуять неладное он мог с первого твоего слова; уронить вилку или ложку на пол, полезть за ней под стол, накинуть мантию и бегом рвануть прятать улики — это заняло совсем немного времени.

— Почему именно Уэйн? До башни Рэйвенкло от гриффиндорской далеко, он рисковал не успеть в Зал до того, как я запечатаю двери.

— Уэйн имел несчастье очень грубо отозваться обо мне, о Кевине и о самом Томе одновременно — помнишь тот случай с Exuro? Том мстителен.

— Но как он всё-таки успел?

Гарри пожал плечами.

— Может быть, ему и не надо было успевать обратно — только вовремя подложить улики. Среди моих предков были Слизерин и Гриффиндор, и все двери в Хогвартсе открываются передо мной, даже зачарованные — достаточно капли моей крови, а чаще всего можно обойтись и без неё. А Том, как ты знаешь, прямой потомок Слизерина… что ему твои заклинания на двери Большого зала?

— И войти в любую гостиную без пароля так тоже можно? — уточнил Северус.

— А вот тут всё сложилось очень удачно, — хмыкнул Гарри. — Гостиная Рэйвенкло единственная, в которую можно войти без пароля, ты что, забыл? Мне рассказывала Луна Лавгуд: на входе нужно ответить на философский вопрос, каждый раз новый. Если у тебя не тот склад ума, шанс войти довольно мал; но Том умный мальчик, не глупее первогодок Рэйвенкло, а они ведь все справляются. Хотя да, кровь Основателей открывает и вход в любую гостиную.

— Ты не рассказывал Тому об этом?

— Нет. Я сам узнал об этом случайно; скорее всего, и он так же.

— Как ты себе это представляешь — после публичного разоблачения Уэйна я не назову имя настоящего вора и не приму никаких мер? Родители Уэйна завалят Попечительский совет жалобами.

— Если завалят, я сам с ними поговорю, — пообещал Гарри.

— С родителями или с советом?

— Если понадобится, то и с теми, и с другими. Но не говори ничего о Томе, пожалуйста. Пусть это останется в семье, — Гарри накрыл рукой ладонь Северуса.

— Хорошо, — без энтузиазма капитулировал зельевар. — Как ты собираешься поступить с Томом? Уже решил?

Гарри объяснил. Северус покачал головой.

— Надеюсь, Гарри, ты знаешь, что делаешь.

Испытывая неприятное чувство дежа-вю, Гарри ответил вслух:

— Я тоже на это надеюсь.

* * *

Гарри до сих пор не любил аппарацию; не из-за того, что она выходила у него плохо, или из-за ощущения скрутившегося в трубочку желудка, а из-за того, что учился ей на шестом курсе, с трудом колдуя вообще и пристрастившись к обезболивающему; всякий раз, как он сосредотачивался, чтобы с негромким хлопком переместиться, ему вспоминались те тошнотворные дни, наполненные собственной слабостью и непрекращающейся болью. Но это был удобный и практически безотказный способ путешествовать; ни портключом, ни камином добраться на безлюдный крохотный островок, показанный Сириусом, было невозможно.

Как и вчера, ветер и солнце ударили ему в лицо жаром, как из печки, стоило шагнуть с мёрзлой земли у ворот Хогвартса на слепящий белый песок пляжа; море, синее-синее, простиралось до самого горизонта, с равномерным шумом то наплывая на берег, то отступая. Метрах в трехстах начинался реденький тропический лес — здесь пальма, там пальма, тут заросли лиан — самое подходящее место, чтобы играть с детьми в прятки, лишь бы не покусали массивные жуки и прочая летающая дрянь всех цветов радуги. Душный жар мгновенно проник под тяжёлую зимнюю мантию; Гарри, чувствуя, как пот выступает на коже, скинул мантию, свитер и ботинки, и зашагал вперёд, оставив вещи валяться на песке.

Сириус и Ремус, скинувшие и рубашки тоже, сидели бок о бок недалеко от точки аппарации; между ними по-прежнему висело молчание, но они соприкасались плечами, и ни один не спешил отодвинуться.

— Привет, — Гарри остановился, щурясь от солнца. — Где мальчики?

— Кевин пробует уговорить Тома пойти искупаться, — отозвался Ремус. — Том, если бы не был так подавлен, согласился бы и утопился, воспользовавшись удобным случаем, так что поспеши.

— С чем именно поспешить?

— Откуда я знаю? — Ремус улыбнулся. — Ты его отец. Тебе полагается знать, что надо спешно делать с детьми в таких случаях.

— Пороть, — предложил Сириус, глядя на песок. Из этого Гарри заключил, что Ремус успел ему обо всём рассказать.

— Нет, — серьёзно сказал Гарри. — В моей семье никто и никогда не поднимет руку на ребёнка.

Том сидел у самой линии прибоя, обхватив руками притянутые к груди колени; Кевин, уныло сгорбившись, пересыпал мокрый песок из руки в руку. Гарри остановился позади обоих, и Том обернулся первым, словно учуяв отца за спиной.

Надежда и отчаяние раздирали Тома пополам, корежили обычное невозмутимое выражение лица; так и не обновивший эмпатический щит Гарри физически ощущал, как оба этих чувства готовы выломать Тому рёбра, выдираясь на волю из слишком тесного для них детского тела. Кевин смотрел с радостью, и надежду его ничто не замутняло — он верил Гарри и верил в Гарри, и переломить эту веру вряд ли было вообще возможно. Гарри ободряюще улыбнулся брату и дотронулся до горячего плеча сына. Том вздрогнул, как от удара; Гарри чувствовал, каких усилий ему стоило не сжаться от этого прикосновения в комок.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — откликнулся Том после паузы.

Гарри кивнул и достал из кармана джинсов уменьшенный свёрток, хлопнул по нему ладонью:

— Engorgio!

Свёрток из хрустящей бумаги разросся до внушительных размеров — с голову Тома. Гарри зачем-то качнул свёрток на руке, словно взвешивая, и положил его на колени сыну.

— Это тебе.

Том без слов принялся разворачивать свёрток; Гарри не смотрел, как он это делает, а вглядывался, приставив ладонь козырьком ко лбу, в блистающую под солнечными лучами морскую даль. Определённо, Сириус выбрал правильное место, чтобы оправиться после Азкабана — настоящий курорт, разве что только без сервиса и магазинов.

— Ой… — пискнул Кевин, разглядев, что в свёртке.

Изящный золотой кулон в форме гриффиндорского льва на тонкой, как волос, цепочке, маленькое зеркало в берестяной оправе, чёрный кожаный альбом для гербария, который Гарри лично заполнил до половины, перетряся все свои зельедельческие запасы, кожаный же кошелёк — в дорогом маггловском магазине в центре Лондона они были из одного комплекта, бутылёк несмываемой волшебной краски из «Ужастиков Умников Уизли», замаскированный создателями под флакон ядовито-синего лака для ногтей, шёлковый красный шарф, расшитый золотыми нитями, — новинка от мадам Малкин специально для гриффиндорцев, и два пера — павлинье и феникса. Последнее было позаимствовано у Фоукса, меланхолично дремавшего в своей незапертой клетке в кабинете директора; когда Гарри протянул к нему руку, феникс, не открывая глаз, приподнял крыло, чтобы вырывать было удобнее, и сонно курлыкнул в ответ на «Спасибо».

Том поднял взгляд на отца; Гарри сказал без улыбки:

— Если тебе что-то понадобится, в следующий раз сразу говори об этом мне. Хорошо?

Зрачки медленно сокращались, уступая коричневой радужке её законное место; ветер с моря развевал волосы Тома, красил его бледные щёки неровными розовыми пятнами.

— Хорошо, — ответил он беззвучно; Гарри прочёл это слово по губам, почти угадал.

— Договорились, — кивнул он и скинул рубашку, носки и джинсы. — Пойдём купаться?

— Пойдём! — радостно подскочил Кевин. — Том, пойдём тоже!

Том бережно завернул все вещи в бумагу, как было, и отложил на песок; встал и совершенно неожиданно обнял Гарри, стиснув так крепко, как мог.

— Я не буду больше воровать, — сказал он Гарри в солнечное сплетение — громко и разборчиво. — Никогда больше не буду.

Гарри показалось, что Том хотел ещё что-то сказать; но тот промолчал, и Гарри потрепал сына по макушке.

— Не огорчай меня больше, — попросил он. Том в ответ прижался теснее. — Так пойдёшь купаться?

Перед тем, как зайти в воду, Гарри оглянулся на Ремуса и Сириуса. Они вставали с земли, держась за руки; Сириус нагнулся, не разрывая рукопожатия, подхватил рубашки и мантии, и оба исчезли — с такого расстояния Гарри даже не слышал хлопка аппарации.

Кевин, успевший залезть в море по самую шею, звал их с Томом к себе. Гарри взял ладошку Тома в свою и шагнул в тёплую лазурную воду вместе с сыном.

Под лучами тропического солнца золотые искорки, метавшиеся по их сцепленным рукам, были практически незаметны.

24.01.2010

Глава 9.

Голос все еще спокойный, все еще довольно-таки радушный, но...

это тошнотворное предчувствие беды поднимается все выше и выше,

из живота к легким и сердцу, как холодное пламя.

Кен Кизи, «Порою нестерпимо хочется…».

Мадам Помфри вернулась от родственников десятого января, довольная жизнью, в новой пуховой шали и с грудой книг по колдомедицине для Гарри; поприветствовав своего стажёра и скинув ему на руки все книги, она весь день пила чай с профессорами Синистрой, Флитвиком, Вектор и Спраут, активно перемывая косточки общим знакомым, а вечером вернулась в больничное крыло.

— Говорят, ты не отмечал день рождения Северуса. Забыл? — словно невзначай спросила она.

Гарри чуть не выронил из рук «Общие начала колдостоматологии». Изумило его не то, что мадам Помфри так буднично упомянула его и Северуса в одном контексте — в конце концов, их роман был секретом Полишинеля, — а ремарка о дне рождения.

— У него был день рождения? Когда?

— Вчера, — несколько недоуменно ответствовала мадам Помфри. — Разве ты не знал?

— Как бы я узнал, если мне никто не сказал? — раздражённо спросил Гарри. — Покопаться в личных делах преподавательского состава мне как-то в голову не пришло.

— Значит, прохлопал ушами, — с укоризной заключила колдомедик, взбесив Гарри этими словами до крайности. — В будущем году отпразднуете.

На ужин в подземелья Гарри отправился в очень плохом настроении; «Общие начала…» после разговора с мадам Помфри решительно не читались, будучи написаны сухим канцелярским языком, требовавшим полнейшего сосредоточения, и сердитость на Северуса никак не проходила.

— Добрый вечер, — не оборачиваясь, приветствовал его разливающий чай по чашкам Северус.

— Привет, — буркнул Гарри, падая в кресло.

— Неприятности? — участливо спросил Северус, подвигая Гарри одну из чашек. — Поппи нашла, к чему придраться?

— Нет, — мотнул головой Гарри. — Почему ты мне не сказал, что у тебя день рождения девятого января?

— Забыл. Ты из-за этого такой угрюмый?

Гарри очень хотелось спросить, как можно забыть о своём дне рождения, но он сдержался — главным образом потому, что знал, как это бывает, пусть и не по собственному опыту.

— Да, — Гарри взял со стола апельсин и принялся яростно его чистить; цедра тихонько и жалобно трещала под пальцами, оранжевая мякоть брызгала в агрессора кисло-сладким соком. — Это же твой праздник, чёрт побери!

— Не заводись, — попросил Северус. — Для меня это совершенно не важно. Я не отмечал его больше лет, чем ты прожил на этом свете.

— Спасибо за деликатное указание не совать мой недоросший нос не в свои дела, — Гарри в сердцах швырнул очищенный апельсин на тарелку, чуть не расплющив его в лепешку.

— Гарри, я действительно не понимаю, что тебя так возмущает, — терпеливо заметил Северус. — То, что я тебе не сказал?

— И это тоже, — признался Гарри. — Северус, если для тебя это не важно, то для меня важно. Я хочу радовать тех, кого люблю; хочу отмечать дни рождения, крестины, годовщины и кучи всяких других праздников. Дарить подарки, устраивать фейерверки, придумывать сюрпризы. Если не ради себя, то ради меня — не забывай о важных датах, связанных с тобой, и не скрывай их от меня. Пожалуйста.

— Я не привык ничего отмечать и спокойно могу обойтись без этого, — запротестовал Северус. — Мне слишком трудно будет перестроиться.

— Привычки надо менять хоть иногда, — Гарри присел на подлокотник кресла Северуса. — Особенно такие. Ты ведь живой человек, Северус, ты не машина, чтобы целыми днями работать и работать, и никогда не устраивать никаких праздников.

— Именно ты будешь их устраивать, и это обойдётся тебе в лишнюю головную боль.

— Это приятная головная боль, поверь мне.

— Гарри, твоё упрямство превосходит все мыслимые пределы…

— Если бы это было не так, меня давно бы не было на свете, — Гарри поцеловал Северуса в висок, зарывая пальцы в чёрных волосах, стянутых лентой Эй-Пи. — Ты обещаешь?

— Хорошо. Всё, что хочешь, — Северус закрыл глаза, подставляя лицо ласковым губам Гарри.

Старое кресло, заставшее, наверно, ещё молодость Дамблдора, скрипнуло, когда Гарри перебрался на колени к Северусу.

* * *

— В следующий раз будь осторожнее, — Гарри размотал бинт и снял компресс с колена, которое пять минут назад было разбито в кровь. — На этих лестницах можно и шею свернуть.

— Мне мистер Норрис под ноги подвернулся, — виновато отозвался белобрысый лопоухий хаффлпаффец-второкурсник, расправляя закатанную штанину. — Он вредный, ужас просто!

— Значит, обходи его стороной, — Гарри с трудом сдержал улыбку. — Когда-то у Филча была кошка, миссис Норрис — её студенты тоже не любили и старались избегать.

— Ага… — хаффлпаффец осторожно встал и просиял, не почувствовав никакой боли. Гарри уточнил для проформы:

— С коленом всё в порядке?

— Да, отлично, спасибо! — хаффлпаффец немного помялся и, решившись, устремил на Гарри восхищённый взгляд: — А можно Вас спросить…

— Смотря о чём.

— Скажите… а вот тогда, в день Последней Битвы… — оба слова явственно прозвучали с большой буквы. — Тогда Вы вышли из замка с василиском…

— Да, я помню.

— А… где теперь этот василиск? Мы с ребятами спорили, куда он потом делся…

— Если вы боитесь случайно на него наткнуться в коридоре, то не стоит, — Гарри присел на край стола. — Он жив и здоров, но никому не угрожает.

— Но где он? В Тайной Комнате, да? — Гарри подумалось, что Кевин состоит точно так же, как этот его ровесник, из энтузиазма, больших любопытных глаз и острых локтей с коленками, торчащих буквально отовсюду. В этом возрасте так и полагается.

— Можно и так сказать, — кивнул Гарри. — Я изменил Тайную Комнату; Слизерин плохо её спрятал и плохо обустроил. Василиск сейчас в этой новой Тайной Комнате.

— А почему Вы его не убили? Он же чудовище…

— Не всякий, кто выглядит, как чудовище, является чудовищем, — хмыкнул Гарри. — Этот василиск — мой друг и слуга, и мне незачем его убивать. Кроме того, я просто не люблю этим заниматься.

— А Вы… часто убивали?

Гарри покачал головой.

— Ты хотел узнать о василиске и узнал. Не надо переводить разговор на меня.

— Да, конечно, спасибо, — хаффлпаффец вспыхнул до самых кончиков оттопыренных ушей.

— Не за что. Иди, а то на обед опоздаешь. Как тебя зовут, кстати?

— Генри Смит. До свидания!

Хаффлпаффец умчался, а Гарри наконец понял, кого ему напомнил белобрысый Генри Смит — своего старшего брата Захарию.

— Гарри, а это правда, что ты перестроил Тайную Комнату? А почему мы в этом году ни разу не были у Севви? Гарри, давай сходим туда! — еле успев закрыть за собой дверь комнат брата, Кевин принялся болтать без умолку. Том молча улыбнулся отцу, не разжимая губ, и присел в кресло у камина.

— Правда. Не знаю, не сложилось как-то. Давай, — последовательно ответствовал Гарри, откладывая книгу. — А откуда ты знаешь, что я её перестроил? Генри Смит разболтал?

— Ага, — кивнул Кевин, садясь на пол рядом с манежем Блейза и улыбаясь сосредоточенно разламывающему погремушку племяннику. — Он всем разболтал сегодня, кто хотел слушать и кто не хотел. А зачем ты её перестраивал?

— Ну, сразу после битвы Севви отправился в Запретный лес по моему приказу, мы с ним об этом договорились, — начал объяснять Гарри. — Потом я решил, что нехорошо, когда все знают, где Тайная Комната — это уже какая-то общественная получается. Змееустов, конечно, во всём Хогвартсе только двое, я и Том, но ведь можно при желании просто выломать ту раковину, где вход, ко всем чертям. Так что я всё поменял. К тому же, если помнишь, в Комнате Слизерина вечно антисанитария была, слизь, грязь, вонь от канализации… Севви всё равно, а мне неприятно.

— А когда мы туда сходим? Можно сегодня вечером, ну пожалуйста, пожалуйста! — Кевин умоляюще воззрился на Гарри. Блейз, воинственно агукнув, потянул руки к волосам Кевина и — не дотянувшись, естественно — взлетел к предмету своих устремлений.

— Ай! Блейз, ты что делаешь?! — возмутился Кевин, осторожно высвобождая прядь из загребущих ручек Поттера-младшего.

— Хулиганит, — откомментировал Гарри. — Предки в нём говорят. Ты не садись так близко к манежу, если не хочешь облысеть раньше времени, через мои щиты он не перелетит.

— Какие предки? Ты разве хулиганил, когда был маленьким?

— Я — нет, зато его дедушка всю жизнь хулиганил, — Гарри снял очки и потёр переносицу. — Дохулиганился однажды…

— Ты о чём?

— Да так, ни о чём. Я не против сходить к Севви сегодня же, — Гарри улыбнулся и снова надел очки. — Том, а ты хочешь пойти?

Том пожал плечами:

— Расскажите мне подробнее об этом Севви, — попросил он. — Ты как-то говорил, мы с ним уже были в прошлом знакомы… вдруг я ему активно не понравлюсь?

— Вряд ли, — ответил Гарри и хотел было развить свою мысль, добавив, что Севви по характеру, в принципе, неконфликтная зверюшка, и что Том тогда, полвека назад, ничем его не обижал, если вдуматься, но в образовавшуюся краткую паузу вклинился Кевин.

— Севви здоровский, правда! Он очень-очень старый и умный, он столько всего знает! Он всех насквозь видит, то есть, я имею в виду, всё обо всех понимает, даже о том, как люди друг друга любят, хотя сам не умеет…

— Только что вспомнил, — Том поднял руку, обрывая словесный поток Кевина. — У меня не дописано эссе по Чарам на завтра, я никак не могу пойти к василиску.

— Всего несколько дюймов ведь задано, — расстроился Кевин. — Ты успеешь!

— Всем несколько дюймов, а мне два фута, — объяснил Том, обхватывая себя за плечи. — Я после урока подошёл к профессору Флитвику, помнишь, хотел узнать побольше о чарах левитации, кроме Wingardium Leviosa, и в результате он мне задал написать об этом дополнительно.

Гарри выбил пальцами дробь по столу; любовь Тома к знаниям, разумеется, должна была вызывать в нём отцовскую гордость — придраться к наследнику рода Поттеров не мог ни один преподаватель — но не вызывала. Слишком уж она напоминала Гарри его собственное детство, когда книги, хоть и любимые искренне, составляли единственную отраду, отдушину, оставались неизменными друзьями за неимением таковых среди окружающих. Но у Тома, в отличие от Гарри, была практически полноценная семья; и, если бы Том захотел, все четыре факультета лежали бы у его ног, восторженно и влюблённо попискивая — Гарри помнил ещё по путешествиям в мыслеслив Дамблдора на шестом курсе, какой мощной харизмой, каким острым умом и безошибочным интуитивным знанием людей обладал юный Риддл. Все эти качества, конечно же, не могли его покинуть только из-за того, что он вернулся в одиннадцатилетний возраст, или из-за того, что его усыновили; но он, очевидно, не желал ими пользоваться, предпочитая хоронить себя в книгах. Это тревожило Гарри, но что здесь можно было сделать, он не представлял. Он предпочёл бы, чтобы Том обладал непосредственностью Кевина, открытостью последнего и способностью относиться к жизни легко; но воздушно-капельным путём такие вещи, к сожалению, не передавались, и старший сын оставался для Гарри слегка искажённым отражением его самого в детстве. От этого было больно и очень грустно, и собственное бессилие доводило Гарри порой до исступления.

— Мы можем перенести поход к Севви на другой день, — предложил Гарри. — Нас ведь никто никуда не торопит.

— Не надо, — отказался Том. — Кевин хочет сегодня, так идите сегодня. Я лучше эссе напишу, правда.

Гарри искоса взглянул на Кевина, который отвлёкся на требовавшего любви и понимания Блейза Седрика, и сказал вполголоса:

— Если ты боишься василиска, то не стоит. Он тебя не тронет, обещаю. И его взгляд не должен быть для тебя смертелен, ты змееуст, как и я, и потомок Слизерина.

— Нет, не боюсь, — покачал головой Том. Фальши в его голосе не было, и это царапнуло Гарри: если он не боится василиска, то почему наотрез отказывается к нему идти, прикрываясь смехотворными предлогами? — Просто не горю желанием. Правда, пап, идите без меня. Как-нибудь в другой раз я присоединюсь.

Особой убеждённости в том, что этот «другой раз» настанет, Гарри не заметил, но настаивать не стал.

* * *

Решение изменить Тайную Комнату пришло к Гарри спонтанно, на второй день после пресловутой Последней Битвы; до тех пор Севви по договорённости мирно скрывался в дебрях Запретного леса, угрожая одним лишь жившим там волшебным и обычным тварям, большая часть которых — как, например, кентавры — была достаточно умна, чтобы не попадаться ему на глаза. В тот день оглушенный делами и заботами Гарри уложил Тома и Кевина спать в подземельях, а сам в слизеринской гостиной сел на пол у камина — покурить и поразмышлять о будущем. Тогда-то ему и подумалось, что вход в туалете Миртл давным-давно всем известен, и после триумфального явления Севви народу могут найтись желающие этот вход вскрыть. Следовало либо найти другое место, где Севви было бы комфортно, либо сделать другой проход в эту Комнату, которую не мешало бы ещё отремонтировать, что ли — то, что Севви за сотни лет привык к вони и грязи, вовсе не значит, что он, разумное мудрое существо, должен продолжать жить в такой атмосфере.