Доклад: Глава 14. 132 страница

В ту ночь Гарри так и не удалось поспать; впрочем, после возвращения с того света он был всё ещё полон упругой энергией, окончательно схлынувшей только недели через две, и эта ночь без сна никак не повлияла на его способность соображать и действовать. Он потратил глухие предрассветные часы на то, чтобы уговорить змейку на кране в туалете Миртл уйти вниз, к её товаркам на каменных дверях в зал со статуей Слизерина, а потом на то, чтобы, обследовав катакомбы под Хогвартсом и в его стенах, обустроить Севви новое жильё. Гарри не нравилась статуя Слизерина, не нравился зал с колоннами; он не питал склонности к гигантизму, свойственной его далёкому предку, и не считал нужным что-либо подчёркивать, что-то кому-то доказывать, нагромождая повсюду факультетские символы.

Под хогвартским озером была комната, круглая, с невысокими — по сравнению с Тайной Комнатой — потолками, отделённая от слизеринской гостиной сплошной каменной стеной толщиной в шестнадцать с половиной метров. Она была тупиком, единственный путь из неё вёл назад; потолок её был зачарован на прозрачность изнутри, и Гарри, впервые там оказавшись, долго таращился, запрокинув голову, на вальяжно плывущего над головой гигантского кальмара, стайки рыб и двух целующихся русалидов — он так и не понял, были русалиды одного пола или разных, но это было неважно. Важным было то, что никто из тех, кого видел Гарри, не подозревал, что под ним не дно озера, а потолок комнаты, а значит, слухи о Севви не поползут от случайных свидетелей.

В этой комнате было невероятно много пыли и совсем не было канализационной слизи; несмотря на близость озера, воздух был не сырым, а всего лишь прохладным. В глуби комнаты стояли стол и диван; когда Гарри дотронулся до дивана, ткань и обивка рассыпались под пальцами в мельчайший, как молотая соль, серый прах. Скорее всего, здесь Слизерин отдыхал; возможно, даже водил сюда кого-нибудь, кем дорожил — хотя в этом Гарри, вспоминая рассказы Севви об основателе Дома Змеи, сильно сомневался: не такого склада был Салазар Слизерин.

Вычистив комнату едва ли не до блеска, Гарри сделал туда вход: пробил узкий, низкий — для себя и своих детей, тоже не отличавшихся богатырским сложением — ход в стене. Ход оканчивался в одной из тех пустых темниц, которые ненадолго были пущены в дело, пока директором школы была Амбридж, а потом снова были заброшены; Гарри зачаровал вход открываться только в том случае, если на конкретный камень упадёт капля его, Гарри, крови — только его, и никого больше, ни сына, ни брата, ни далёкого потомка или ещё кого-нибудь. На следующую ночь Гарри завязал Севви на всякий случай глаза и потихоньку провёл его в темницы, благо василиск умел ползти совершенно бесшумно — невесомо ступавший Гарри казался сам себе на фоне змеиного короля неуклюжим и шумным; патрулирование замка было самим же Гарри и организовано, вдохновленные победой, ненадолго вспомнившие о дисциплине студенты не шатались в неурочный час по холлу и подземельям, и всё прошло донельзя удачно.

Кевин звонко чихнул.

— Гарри, почему тут так пыльно?

— Потому что эти темницы никому не нужны, и здесь никто никогда не убирает. Lumos, — на кончике палочки Гарри вспыхнул холодный белый огонь.

— Ничего себе… — Кевин расширившимися глазами смотрел на кучу плёток, сваленных в углу, на дыбу и крюки для подвешивания нерадивых учащихся, и для успокоения жался поближе к брату. — Гарри, зачем всё это тут лежит?

— Когда-то студентов очень строго наказывали, — Гарри разглядывал в неверном свете Люмоса нужную стену и пытался вспомнить, какой конкретно камень он зачаровывал тогда, в начале июня. — Но в тысяча восемьсот девяносто третьем году была принята Конвенция, по которой запрещалось заключать студентов в карцер, подвешивать за руки, бить… с тех пор эти темницы и пустуют.

О втором рождении этих темниц во времена царствования Амбридж Гарри решил умолчать — во-первых, оно коснулось только его, во-вторых, Кевину совершенно ни к чему об этом знать.

— Какая гадость, — Кевин старательно прятал брезгливое, беспомощное содрогание в голосе. — Зачем ты устроил здесь вход к Севви?

— Как раз затем, что сюда мало кто отправится по собственной воле, — объяснил Гарри и с силой провёл острым кончиком палочки по подушечке большого пальца. — Слизерин устраивал вход в неисправном женском туалете из тех же расчётов…

Крупная красная капля впиталась в камень без остатка; Гарри даже показалось, что в стенке сыто хлюпнуло. Часть стены постепенно растаяла, и Гарри шагнул вперёд.

— Кевин, пойдём.

Пришлось выйти из хода, пропустить Кевина вперёд — так резво он стремился уйти подальше от плёток и дыбы.

— А далеко идти? — в тесном ходе голоса не звучали гулко — для этого было слишком мало места.

— Нет, совсем недалеко, видишь свет?

— Ага, вижу, — Кевин прибавил шагу.

Свет в комнату обычно попадал через озеро; но лучи солнца, пробивавшиеся сквозь толщу воды, выглядели скудно, неубедительно, и Гарри поставил разновидность сигнальных чар, вспыхивавших ярким жёлтым светом, когда ход открывался — это нравилось самому Гарри, тогда как василиску, с его змеиным зрением, было, в общем-то, безразлично.

Севви дремал, свернув своё громоздкое тело кольцами; Кевин бестрепетно полез по этим кольцам, выискивая, где именно василиск преклонил голову. Гарри, прислонившись плечом к стене, наблюдал за братом и не сдерживал улыбки.

— Привет! — обрадовался Кевин, когда Севви, заинтересовавшись нежданными гостями, уставился прямо на него. — Как у тебя дела?

— Ззздравссствуй, ххозззяин, — василиск обращался к Гарри, поскольку Кевин всё равно не понял бы ни слова. — Ты сснова зздесссь, ссо сссвоим ззабавным детёнышшшем…

— Он мне не сын, а брат, но ты абсолютно прав, — согласился Гарри. — Он соскучился по тебе и очень хотел тебя навестить.

— Ссстранный, — заметил василиск. — Обычшшно никто не рвётссся ко мне в госссти, кроме ххозззяев…

— Да и те вечно чего-то от тебя требуют, да? — вздохнул Гарри.

— Эй, а переводить? — напомнил о себе Кевин.

— У Севви дела хорошо, — вольно перевёл Гарри. — Он рад, что ты его навестил.

— Ты вполне мог бы весссти, диалог вмесссто меня, ххозззяин, — заметил василиск. Гарри был уверен, что будь чем — Севви ещё и ухмыльнулся бы.

— Вряд ли, — Гарри покачал головой. — Болтать со мной — это не так интересно, сам понимаешь…

— От тебя пахнет тревогой и бедой, ххозззяин, — неожиданно сказал василиск и дотронулся до плеча Гарри раздвоенным языком.

— У меня нет никакой беды, — запротестовал Гарри. — Почему ты так решил?

— Ззапаххх выдаёт тебя сс головой, ххозззяин. Твои мысссли пахнут тревогой, твои чувссства жждут беды.

— Тебя погубит любовь к красивостям, — огрызнулся Гарри. Хотелось по-детски добавить: «Много ты понимаешь!», но он сдержался.

— Гарри, о чём вы говорите? — заглядевшийся было на гигантского кальмара в ракурсе снизу Кевин подёргал брата за рукав — не поленился даже ради этого слезть с василиска.

— Севви говорит, что хотел бы поохотиться на гигантского кальмара, — соврал Гарри, не моргнув глазом. — Наверняка он его поборол бы в честной битве.

Василиск зашёлся тихим свистящим смехом, а у Гарри на душе было тревожно.

Он и сам чуял неясную грядущую беду ничуть не хуже Севви.

* * *

Февраль начался с вьюги и пурги, каких не было ни в декабре, ни в январе. Снега мгновенно намело чуть ли не по пояс; в теплицы на Гербологию студенты пробирались подолгу, мужественно натянув капюшоны зимних мантий до подбородков, и всякий раз тратили пол-урока на то, чтобы согреться и обсохнуть. Гарри всё реже курил по утрам на подоконнике, глядя на сияющий белый двор из окна своих покоев в больничном крыле — потому что всё реже просыпался там, а не в подземельях; вечером его как магнитом тянуло к Северусу, к его скупой улыбке, уверенным движениям, спокойствию и уверенности в себе — ко всему, чего самому Гарри подчас не хватало. Гарри любил смотреть на Северуса, прикасаться к нему, разговаривать с ним, просто быть рядом; пресловутый разговор о днях рождения был единственным, что в отношениях с Северусом причинило Гарри дискомфорт.

Он знал, что не стоит так привязываться ни к кому, но ничего с собой не мог сделать; ещё до того, как он стал об этом задумываться, он настолько привык к Северусу, что уже через пару часов без него с трудом мог сосредоточиться на чём-то постороннем. И Северус, насколько Гарри мог знать, чувствовал точно то же самое; и этот факт наполнял Гарри захлёбывающимся, счастливым, ликующим восторгом, превосходящим радость полёта, равным щемящему чувству, трепетавшему в груди, когда Блейз Седрик, подняв личико к отцу, что-то оживлённо лепетал на своём младенческом языке.

Утром четырнадцатого февраля Гарри проснулся за полчаса до завтрака; по-хорошему, надо было вставать, идти умываться и одеваться, но Гарри было так хорошо под пуховым одеялом, на подушке, от которой ещё слегка пахло шампунем Северуса, что он только потянулся и спрятался обратно, в мягкое тепло.

— Вставай, засоня, — поприветствовал его Северус; вместе с зельеваром в комнату вплыли запахи зубной пасты, крепкого кофе и лосьона после бритья. — Доброе утро.

Гарри укрылся одеялом с головой:

— Не хочу. Сегодня воскресенье. И праздник, — вспомнил Гарри. — День влюблённых. Значит, мой праздник тоже. Разве у меня нет права хотя бы сегодня проспать завтрак?

— В восемнадцать лет в тебе начало пробуждаться пропущенное детство? — необидно усмехнулся Северус.

— Даже если и так, почему бы нет? — Гарри зевнул. Северус легонько дёрнул его за торчащие из-под одеяла вихры. — Ой! Нападаешь без предупреждения? — Гарри негодующе вынырнул из-под одеяла, нашарил на тумбочке очки и нацепил их на нос.

— В любви и на войне все средства хороши, — Северус говорил серьёзно, но в чёрных глазах искрился смех.

Гарри отбросил одеяло, сел, поцеловал Северуса; тяжёлая, плотная ткань мантии зельевара холодила обнажённую кожу, но руки, поглаживавшие затылок Гарри, были тёплыми и деликатными.

— Сейчас я пойду и умоюсь, — пообещал Гарри скорее сам себе, прислонившись лбом ко лбу Северуса. — И мы даже не опоздаем на завтрак.

— Я тебе его сюда принёс, — Северус кивнул на тумбочку у кровати; оказывается, кофе пахло не оттого, что Северус его пил, а оттого, что принёс на подносе маленький кофейник, а ещё — две чашки, вазочку с конфетами, масло, мармелад и тосты.

— Спасибо… — Гарри совсем несолидно захлопал ресницами; золотистая обёртка конфет сверкала в лучах утреннего солнца почти гипнотизирующе, заставляла щуриться.

— Не за что, — Северус начал разливать кофе по чашкам. — В конце концов, ты же любишь сентиментальные праздники.

— А ты будто нет! — весело фыркнул Гарри и выпрыгнул из кровати. — Пойду и правда зубы почищу. Две минуты!

Ни отрицать, ни соглашаться с обвинением в любви к сентиментальным праздникам Северус не стал.

Словно проявляя пиетет к празднику, пурга улеглась; студенты сразу после завтрака толпами отправились в Хогсмид, протоптав на снегу несколько неровных тропинок. Гарри, прикинув степень возможного гнева мадам Помфри, отложил в сторону «Первичное устранение последствий комплексных проклятий» и отправился гулять с Блейзом и Северусом; позвал бы и Кевина с Томом, но эти двое куда-то пропали — к концу завтрака их уже не было в Большом зале, и в гриффиндорской башне — тоже. На Карту Мародёров Гарри смотреть не стал по двум причинам: во-первых, у Тома с Кевином было право на собственные дела, во-вторых, карта валялась на самом дне сундука, и докапываться до неё предстояло долго и нудно — в этом году она пока ни разу ему не понадобилась.

Пропажа обнаружилась на квиддичном поле, до которого добрели Северус и Гарри с Блейзом на руках: Том и Кевин метались в светло-синем небе, перекидываясь квоффлом и пытаясь закинуть его в кольца; каждый был за вратаря и охотника одновременно.

— Хорошо летают, — сказал Северус. — Сядем на трибуны, посмотрим?

— Они нас сейчас заметят и прекратят, — предсказал Гарри. — Давай сядем.

— Ты ведь разбираешься в квиддиче, — вспомнил Гарри, усевшись на отчищенную от снега скамейку. — На моём первом курсе ты судил матч. Почему ты не играл, пока учился?

— В команде Слизерина мне никто не был бы рад, — пожал плечами Северус. — Это единственный факультет, где ты можешь быть сколь угодно талантлив в квиддиче, приносить баллы и Кубки охапками, но оставаться парией, если у тебя нет чистой крови и влиятельных друзей. Да что я тебе рассказываю, ты и сам знаешь. К тому же, узнав, что Джеймса Поттера взяли в команду Гриффиндора, я отнюдь не рвался играть.

— Почему? Если бы Слизерин выиграл у Гриффиндора…

— Во-первых, твой отец летал лишь немногим хуже тебя, и шансов у Слизерина было очень мало, — перебил Северус. — Во-вторых, я не хотел видеть его лишний раз. Я редко начинал конфликт первым.

— Ты прав, — Гарри на ощупь отыскал рукой руку Северуса, переплёл свои пальцы с его. — Извини, что я спросил.

— Ничего. Я отдал тебе свой дневник, в конце концов; у тебя есть право спрашивать о чём угодно.

Том швырнул квоффл в сторону колец Кевина; мяч разминулся с кончиками пальцев последнего на пару миллиметров и, со свистом пролетев через левое кольцо, впечатался в трибуны Хаффлпаффа. Кевин слетал к трибуне, подобрать мяч, и через несколько минут оба приземлились перед Северусом и Гарри, раскрасневшиеся, тяжело дышащие; Кевин сиял, несмотря на проигрыш, Том оставался спокойным.

— Правда, Том здорово летает? — Кевин плюхнулся на скамейку рядом с Гарри. — Дай я подержу Блейза, можно?

— Вы оба летали просто отлично, — Гарри аккуратно надел на Кевина сумку-кенгуру с Блейзом. — Том, садись тоже.

Том пристроился рядом с Кевином, хотя ближе было сесть рядом с Северусом. Дистанция, возникшая между Томом и Северусом с первого дня, всё никак не сокращалась, держала их в состоянии глухого вежливого нейтралитета; Гарри хотел бы как-то это переломить, но не знал, как, учитывая, что обоих — его сына и любовника — сложившаяся ситуация ничуть не беспокоила.

— Почему тебя не было на завтраке? — спросил Том, вырвав Гарри из невесёлых раздумий о своей семье. — Что-то случилось?

— Нет, ничего. Я завтракал с Северусом, у него в подземельях, — Гарри закурил, воспользовавшись тем, что дым не пойдёт на Блейза, с которым Кевин старательно играл в ладушки, мурлыкая что-то ласковое. — Я был вам нужен во время завтрака?

— Нет, я просто спросил, — Том запрокинул голову, зажмурился, подставив лицо неяркому зимнему солнцу. — Хороший день сегодня.

— Да, отличный, — кивнул Гарри.

Повисшее молчание стало бы тягостным, если бы не воркование Кевина и лепетание Блейза, и Гарри почувствовал прилив горячей благодарности к брату.

* * *

По поводу четырнадцатого февраля Хогвартс никак не украшали; Гарри подозревал, что, с Северусом в качестве исполняющего обязанности директора, проще было дождаться, пока рак на горе свистнет, чем каких-то действий на этот счёт. Не то, чтобы ему нужны были эти действия; так было даже лучше, потому что ощущение праздника Гарри носил с собой, как секрет, с которым нельзя и не нужно ни с кем делиться; секрет трепыхался внутри, как птенец в ладонях, тёплый, лёгкий и пушистый, настроение от этого пузырилось и искрилось, словно шампанское. С утра в кармане осталась конфета из тех, что Северус приносил на подносе; время от времени Гарри засовывал руку в карман и шуршал обёрткой — на лице автоматически расплывалась идиотская улыбка.

Наверное, это было странно, но восемнадцатилетний Гарри чувствовал себя молодым — это было ново, непривычно; в кои-то веки на его плечах не было никакого героического груза, в кои-то веки он не боялся за жизнь любимого человека и как-то научился жить с тем, что близнецы и Блейз мертвы. Шуршание конфетной обёртки напоминало шелест деревьев в саду дома, купленного Гарри в июне; прошедшим летом, по ночам, накормив Блейза или поменяв ему пелёнки, Гарри часто сидел просто так у окна, иногда курил, а иногда нет, и в тишине пели сверчки, и шелестел ветер в ветвях старых тополей. Несколько недель тогда было не продохнуть от тополиного пуха…

Этой ночью было почти так же; Гарри накормил Блейза, выкупал и уложил спать, а сам сел у камина с чашкой крепкого сладкого чая. Пришёл Северус из лаборатории — сложные, многоэтапные зелья требовали внимания и в праздник, — опустился в своё кресло.

— Сириус и Ремус сегодня навещали Минерву, ты знаешь? — вспомнил Гарри.

— Нет, не знаю. Они тебе об этом рассказывали?

— Ага, — Гарри глотнул чая. В прошлый раз, когда он вместе с Северусом навещал МакГонагалл, им позволили побыть с ней рядом только десять минут; за всё это время она произнесла только несколько слов и лишь один раз открыла глаза, и Гарри так и не понял, помнит ли она толком, из-за чего у неё случился инсульт. Её лечащий колдомедик решительно выпроводил их из палаты и сказал, что она поправляется, но очень медленно, и, возможно, к весне можно будет отправить её домой — на постельный режим.

— Как она?

— Бодрая, переживает, не развалилась ли школа во время её отсутствия. Им разрешили посидеть у неё два часа, и всё это время она разговаривала вполне оживлённо.

— И никак не пожелала прояснить ситуацию с педофилией? — Северус взял чашку из рук Гарри, отхлебнул и вернул.

— Ремус думает, она решила, что ей это почудилось. Они наплели ей какой-то ерунды насчёт того, почему ссорились, и честно сказали, что теперь всё в порядке. Она их матерински пожурила, вспомнила, какие они были в детстве, когда она их учила… в общем, идиллия и пастораль.

— Тем лучше, — заключил Северус. — Тебе не показалось, что Блейз начал чихать? Может, ему слишком холодно здесь, в подземельях?

— Нет, вроде не начал… на ночь наложу на его кроватку согревающие чары.

Они посидели молча несколько минут; Гарри глядел в огонь и сжимал чашку с чаем, а Северус смотрел на Гарри.

— Гарри, — позвал он.

— Что?

— Да нет, ничего.

Гарри залпом допил чай, поставил чашку на пол у кресла и снова уставился на огонь.

— О чём ты думаешь? — спросил Северус. — У тебя вечно что-то делается в голове, и я никогда не могу догадаться, что именно.

— Я думаю о том, как мне хорошо здесь с тобой, — серьёзно сказал Гарри, откинувшись на спинку кресла. От тепла снаружи и внутри глаза начали слипаться. — О том, как мне чертовски повезло, что ты выбрал меня. Словно я выиграл в лотерею много миллионов галлеонов.

— В Магическом мире не бывает лотерей, — поправил Северус, — для мага слишком просто искусственно повысить свою удачливость, чтобы игра была честной.

— А, ну ладно. Но ты понял, что я хотел этим сказать, — Гарри свернулся клубком в громоздком кресле, чувствуя себя приблудным котёнком, которого вымыли, напоили молоком и даже повязали на шею бантик. — С тобой так хорошо, как нигде и ни с кем…

Гарри зевнул и закрыл глаза; слышно было, как Северус встаёт и, шурша мантией, делает несколько шагов. Уверенные руки подхватили Гарри с кресла.

— Давай-ка я отнесу тебя в кровать. Нечего спать в кресле, утром все мышцы затекут.

— Ты заботливый, — сонно пробормотал Гарри.

Северус поцеловал его в висок.

— Согревающими чарами я сам займусь, — пообещал он, укладывая Гарри на кровать.

Дверь спальни мягко прикрылась; Гарри перевернулся на живот и подгрёб под себя подушку, вжался в неё щекой. Эльфы за день сменили бельё, и теперь кровать пахла только чистотой, но это было не страшно — к утру от неё снова будет пахнуть Северусом и Гарри.

Кто-то дышал в одной комнате с Гарри, почти что ему в такт; Гарри попытался понять, мерещится ему это на грани сна и яви, или нет, и никак не мог определиться — для этого надо было проснуться как следует, а просыпаться было лень. «Размяк, — подумал он. — Привык к мирной жизни. Несгибаемый командир сил Света, мать твою… за несколько месяцев превратился в безмозглый, рассеянный, инфантильный кисель. Скоро забудешь, с какой стороны за палочку браться». Злые мысли думались тягуче и совсем не обидно, тяжёлые сонные веки никак не хотели подниматься.

Дверь открылась, зашуршала мантия Северуса. «Как он любит драпироваться этими мантиями — с ума сойти…»

— Спишь? — спросил зельевар.

— Нет, — невнятно пробормотал Гарри. — Как Блейз?

— А вот он спит. Правда, беспокойно; то и дело хнычет во сне, хмурится. Наверное, снится что-то.

— Наверное, — согласился Гарри и, совершив над собой усилие, перекатился на бок. — Иди сюда.

— Ты слишком устал.

— Я не слишком устал, чтобы обнять тебя и заснуть.

Наутро Северус обнаружил, что дверь его покоев была не заперта всю ночь, хотя он вчера вечером запирал.

Гарри прикусил нижнюю губу и, покормив Блейза Седрика, отправился в Выручай-Комнату, охотно предоставившую ему хроноворот — исчезавший, как ему и полагалось, как только его выносили за пределы Комнаты — и возможность дуэлировать с самим собой до тех, пока не подломились колени.

Он был зол на себя; так зол, что в его кабинете, где он пытался читать второй том «Первичного устранения последствий комплексных проклятий», лопнули пустые флаконы для зелий и повылетали стёкла из книжных шкафов, стоило ему отвлечься от текста. Напуганный резким звоном Блейз заревел, и Гарри не мог успокоить его эмпатически — просто укачивал на руках, напевал какую-то глупую детскую песенку.

Праздник кончился.

24.01.2010

Глава 10.

How can I pretend that I don’t see

What you hide so carelessly?

I saw her bleed

You heard me breathe

And I froze inside myself and turned away

I must be dreaming

We all live, we all die

That does not begin to justify you

It's not what it seems

Not what you think

No, I must be dreaming

It's only in my mind

Not real life

No, I must be dreaming.

(Как я могу притворяться, что не вижу

Того, что ты так небрежно скрываешь?

Я видел, как она истекала кровью,

Ты слышал моё дыхание,

И я застыл изнутри, я отвернулся,

Должно быть, мне это снится.

Мы все живём, мы все умираем,

Но это ничуть тебя не оправдывает.

Это не то, чем кажется,

Не то, что ты думаешь,

Нет, должно быть, мне это снится,

Это только моё воображение,

Это не реальная жизнь,

Нет, должно быть, мне это снится.)

«Evanescence», «I must be dreaming».

К вечеру Гарри всё ещё был так же зол на себя, свою безалаберность и расслабленность; на свою лень и нежелание замечать очевидное — что слежку аврората он так и не засёк, только вычислил логически, что совсем отвык при любом подозрительном шорохе надо сначала бить Петрификусом, а уж потом по обстоятельствам бить морду или извиняться, что без практики дуэльные умения, которыми он когда-то так гордился, исчезают, словно смываются водой. Зол на то, что позволил себе думать: война кончилась, и можно разучиться воевать.

«Насколько же надо было быть идиотом, — спрашивал себя Гарри, — чтобы решить, что война когда-нибудь кончится? Что будет долбаный день, когда не нужна станет постоянная, мать её, бдительность? Насколько безответственным, безмозглым, самоуверенным кретином?..» Он смотрел в зеркало и не завершал мысленной фразы, обращённой к самому себе, потому что разговаривать с угрюмым неприветливым типом в прозрачной стеклянной глади было неинтересно и попросту бесполезно.

— Ты не думал о том, кто это может быть? — Северус, откинувшись на спинку кресла и скрестив щиколотки, держал в руках чашку с кофе, откуда не отпил ещё ни капли. — В прошлый раз мы отнеслись к этому непростительно легкомысленно…

Гарри поморщился, как от зубной боли.

— Знаю. Я дурак, надо было попытаться выяснить хоть что-то…

— Мы в равной степени виноваты, — прервал его Северус. — К тому же чары не взломаны, хотя дверь открыта. Никаких следов. Ничего не пропало и ничего не прибавилось.

— Зачем, в таком случае, этот кто-то открывал дверь и заявлялся сюда? Просто так, полюбоваться на нас с тобой? — чувство опасности, запоздало и непрерывно, словно исправляя упущенное, дыбило тончайшие волоски по позвоночнику Гарри, досаждало, как натирающий ногу ботинок; от этого в голос прорывалось больше раздражения, чем Гарри хотелось бы. Он отвык от чувства опасности; даже думал порой, что оно ушло и не вернётся больше. Но оно, очевидно, не ушло насовсем — всего лишь начало немилосердно сбоить.

— Вполне возможно. Между прочим, на фоне всего произошедшего это — самая вероятная версия. Мне даже кажется, что я знаю, кто это, — Северус поднёс чашку с кофе к губам.

— Кто? — Гарри подался вперёд.

Северус отпил глоток кофе, и чувство опасности продрало Гарри по всему телу, сверху донизу и обратно, обжигающей ледяной волной; не думая, не рассуждая, Гарри рванулся вперёд и выбил чашку из рук Северуса — но тот успел выпить уже половину.

— Accio рвотное!

Высокая бутылочка синего стекла влетела в руки Гарри долю секунды спустя, но было уже поздно: по телу Северуса прошла судорога, он выгнулся в кресле, нелепо, неестественно выгнув шею и руки, глаза закатились, оставив на виду одни белки с мгновенно полопавшимися сосудами; Гарри пытался разжать сомкнувшиеся губы, влить хоть чуть-чуть, но и те немногие капли, что попадали в рот Северуса, последний не мог проглотить — настолько свело мышцы горла.

— Accio безоар!

Кто-то невидимый перехватил безоар на лету, в воздухе; Гарри на чистых рефлексах ударил Петрификусом и снова призвал камешек.

Разжимать Северусу зубы пришлось ложкой; зубы царапали металл, ложка медленно, но верно гнулась, но Гарри удалось пропихнуть безоар к самой глотке.

— Pello! Anapneo!

С явным усилием камень прошёл по пищеводу; Северус вздрогнул — мучительно, едва-едва — и обмяк. Захлебнувшись криком, Гарри схватил его за руку и долгий, бесконечный, растянутый, как резина, миг висел над бездонной пропастью, откуда несло чёрным смертным отчаянием; а потом слабый, неуверенный, редкий пульс Северуса толкнулся Гарри в пальцы.

— Кома, Гарри. Глубокая кома.

— Как его из неё вывести? — Гарри сидел на полу, сжимая безвольную прохладную ладонь Северуса, от которой пахло кофе и вербеной. Ему казалось, отпусти он Северуса — и тот умрёт, а он даже не заметит, потому что глубокая кома — это слишком похоже на смерть, слишком близко к ней.

— Прежде всего, в чём её причина? — мадам Помфри провела палочкой над Северусом, шепча дигностирующие заклинания.

— Яд, — ответил Гарри уверенно. — Какой-то яд. Я не знаю, какой именно, не могу сопоставить ни с одним известным мне весь комплекс симптомов. Безоар не помог.

— Судя по всему, безоар всё-таки помог, — мадам Помфри продолжала водить палочкой. — Если бы не он, Северус был бы уже мёртв, но это всего лишь кома.