Доклад: Глава 14. 133 страница

«Всего лишь!..»

— Нужно противоядие от этого конкретного яда, — продолжила колдомедик. — Надо сделать анализ крови, я свяжусь с Мунго…

— Времени мало, — перебил Гарри. — Я умею делать анализ.

Мадам Помфри не стала спорить — только подала ему чистую пробирку.

— Набирай кровь. Я всё же свяжусь с Мунго.

— Там никого сейчас нет. Caedo, — Гарри подставил пробирку к порезу. — Ночь, рабочий день давно кончился. Дежурная колдомедсестра и по одному-два оболтуса только что с курсов на этаж. Они ничем не помогут.

— По крайней мере, они помогут связаться с заведующим отделением отравлений, — разумно заметила мадам Помфри и пустилась в переговоры с кем-то через прозрачное зелёное пламя в камине.

Гарри шепнул порезу:

— Curo.

Полная до краёв пробирка согревала ладони, как живое существо.

Гарри установил пробирку в держатель, достал несколько реактивов, зажёг огонь под котлом; затверженные до автоматизма движения, знакомые предметы не успокаивали — наоборот, высвобождали время на то, чтобы думать о Северусе: как он, не прекратил ли вдруг дышать, не становится ли кома глубже, не действует ли яд на организм разрушительно — так, что уже сейчас, в эту минуту поздно что-то делать, поздно готовить противоядие, всё равно не поможет…

Оставив часть крови в отдельной пробирке расслаиваться, разделяясь на собственно кровь и посторонние ядовитые примеси, Гарри метнул в камин пригоршню летучего пороха:

— Гостиная факультета Гриффиндор!

Несмотря на позднее время, Кевин ещё не спал — лежал в кровати и листал какую-то книжку; его соседи по спальне играли в плюй-камни и лихорадочно дописывали домашние задания, но при появлении Гарри бросили все свои занятия и уставились на Мальчика-Который-Выжил во все глаза.

Тома в спальне не было.

— Кевин, ты мне срочно нужен. Оденься, пожалуйста.

Кевин без лишних вопросов впрыгнул в джинсы, натянул рубашку и мантию, путаясь от спешки в пуговицах, сунул ноги в кроссовки. В гостиной Гарри снова взялся за летучий порох:

— Покои профессора Снейпа!

Наскоро отряхнув Кевина от золы, Гарри объяснил:

— С Северусом беда. Его отравили. Я занят в лаборатории, надо искать противоядие… присмотри, пожалуйста, за Блейзом, хорошо? Если что, связывайся со мной через камин, порох у Северуса на каминной полке.

Кевин молча кивнул. Гарри поцеловал его в щёку и вернулся в свой кабинет.

Гарри шептал заклинания над расслоившимися компонентами яда, и во рту пересыхало, волосы становились дыбом от паники и ужаса; он давил ненужные чувства и торопливо записывал на неровном куске пергамента: концентрированный экстракт борца, шерсть единорога, слюна рунескопа, жучиные крылья, порошок из драконьей плаценты, шерсть кельпи, авантюриновая взвесь…

Украденные у Северуса ингредиенты. Они оба уже и думать забыли об этом происшествии; школьные запасы пополнили заново, зелье, сваренное из этого всего, нигде не проявилось, не всплыло, краж из хранилища больше не было. Беспечные, безалаберные, влюблённые идиоты.

Сейчас, как и тогда, Гарри не представлял, как из этого набора сделать яд, полноценное зелье; его знаний не хватало катастрофически. В Хогвартсе преподавали классическую европейскую концепцию зельеварения; ни в одном известном Гарри зелье не смешивались компоненты разных стихий, такие, как, например, шерсть кельпи и порошок из драконьей плаценты. На четвёртом курсе говорилось, что слюна рунескопа и экстракт борца, как правило, нейтрализуют друг друга; позднее утверждалось, что жучиные крылья — Гарри учил это наизусть — использовались в лёгких снотворных, в болеутоляющих, в обеззараживающих, в мышечных релаксантах, но никак не в ядах. Он знал много, но не мог знать того, чего не было в библиотеке Хогвартса, того, что не выставлялось на стеллажи «Флориш и Блоттс»; он никогда по-настоящему не любил яды, предпочитая им более гуманные вещи. Неклассическая концепция, говорил Северус давным-давно, когда листья ещё не осыпались с деревьев, по большей части терпит фиаско, она малоизвестна и практически бесполезна ввиду бесспорного господства классической; последний знаток её умер в самом начале двадцатого века, не оставив учеников.

Оказывается, хоть учеников и не было, кое-что всё-таки осталось.

Гарри знал компоненты, но с тем же успехом он мог их и не знать; ему неизвестны были свойства готового состава, пропорции ингредиентов, в памяти не хранилось расписанного поэтапно рецепта. Он не мог синтезировать яд здесь же и хотя бы наскоро провести испытания; использовать классические общие противоядия означало серьёзно рисковать жизнью Северуса.

Впервые в жизни он чувствовал себя бессильным, совершенно, абсолютно беспомощным и безоружным перед котлом, перед флаконами, пробирками, бутылками, баночками, в окружении семь лет знакомых запахов ингредиентов, под звук бурлящего котла.

В ушах зазвенело; Гарри попытался встать — его качнуло, повело, как пьяного, и он уцепился обеими руками за столешницу, закрыв глаза, пережидая головокружение; но оно не проходило, только становилось сильнее, перед глазами мелькали в темноте кислотно-яркие расплывчатые цветные круги, и звон становился всё громче. Гарри испугался упасть и крепче вцепился в стол, но не чувствовал дерева под пальцами — мир ощущений отдалился, остались только круги, звон и тошнотворный привкус отчаяния на языке.

— Гарри! — голос Кевина донёсся как сквозь вату. — Гарри, что с тобой…

Звон медленно, неохотно утихал, круги бледнели, выцветали.

«У меня есть дети. Что бы ни было, ради них мне нельзя… нельзя. Я должен быть жив и здоров. Или, по крайней мере, хотя бы делать вид, что живу».

— Я в порядке, — собственный голос показался Гарри чужим, размеренный и спокойный, как автоответчик. — Что-то произошло?

— Ты точно в порядке? — вылезший из камина Кевин взял брата за руку; Гарри мельком удивился, какие у Кевина горячие ладони. — Ты такой бледный…

— В порядке, — повторил Гарри, чувствуя себя, как после двойной порции обезболивающего. — У тебя что-то случилось? Что-то с Блейзом?

— Не то чтобы… — Кевин замялся. — Я Тома нашёл.

— Где?

— На полу в гостиной профессора Снейпа. Он — Том, то есть — лежал на полу, под твоей мантией-невидимкой. На нём был Petrificus, я сказал Finite Incantatem, потом Ennervate, Том очнулся. Он головой ударился, сам встать на ноги не смог… я его там уложил на кушетку. Дай какое-нибудь зелье для него, у него голова очень болит… Гарри? Ты меня слышишь?

Гарри слышал. Очень хорошо слышал каждое слово.

Что-то сухо щёлкнуло; резкая боль заставила Гарри перевести взгляд туда, где она чувствовалась. Оказывается, он сломал ноготь — очень неудачно, до половины.

— У тебя кровь, — встревоженно сказал Кевин. — Гарри, что с тобой, скажи мне, пожалуйста?

Гарри оторвал повисший на уголке обломок ногтя, аккуратно положил на край стола; призвал с полок общеукрепляющее, кровеостанавливающее и комок ваты.

— Это Том отравил Северуса, — Гарри смочил вату кровеостанавливающим и прижал её к кровоточащему пальцу. Касаться чувствительной, в одночасье лишившейся защиты ногтя плоти было больно, но в то же время как-то всё равно. — Вот укрепляющее для него. Пусть он никуда не уходит, когда выпьет. Если понадобится, парализуй его Петрификусом.

Кевин застыл, как вкопанный.

— Том… отравил? — повторил он. — Как? Зачем?

— Долго объяснять, зачем. А как — это просто. Достал где-то редкий рецепт яда и сварил потихоньку. Ты же сам говорил, он пропадает где-то вечерами.

— Нет…

— Да.

Кевин сглотнул, тяжело и громко, и взял флакон со стола.

— Где он мог взять редкий рецепт яда? — спросил Гарри; не у Кевина, а, скорее, у самого себя. Риторический вопрос, ответ на который можно было узнать лишь у самого Тома.

— В той книге, — тускло сказал Кевин. — Которую мне профессор Снейп подарил ещё давно. Там в третьей главе собраны самые редкие рецепты. Больше негде. Гарри, профессор Снейп ведь не умрёт?

— Я не знаю. Где сейчас книга?

— Я её уже несколько месяцев не видел. Думал, затерялась в вещах или дома забыл.

— Дай Тому зелье, пожалуйста. Я приду через несколько минут.

Дождавшись, пока пламя в камине сменит цвет на привычный оранжево-красный, Гарри открыл дверь в общее отделение лазарета.

Лицо у Северуса было восковое, как у фигуры из музея мадам Тюссо; пульс был таким редким, что Гарри, взяв Северуса за руку, успевал во время пауз покрыться холодным потом от ужаса — неужели сердце остановилось? Но кровь уверенно, хоть и слабо, толкалась в накрывшие голубоватую жилку пальцы, и ужас откатывался, сжимался в колючий маленький комок где-то в углу разума.

Гарри хотел сказать Северусу что-то — пусть даже он не услышал бы — но забыл, что. Ничего не казалось настолько важным, чтобы Северусу нельзя было это услышать или, наоборот, чтобы с этим нельзя было подождать до тех пор, пока он сможет нормально воспринимать окружающий мир. Поэтому Гарри молча посидел рядом с Северусом, держа его за руку — мадам Помфри деликатно вышла — коснулся губами бледной ладони.

Наверное, нужно было сказать «Прости», но слово не лезло из горла, застряло там, как рыбья кость. Гарри бережно поправил на Северусе белое больничное покрывало и шагнул к камину.

Том лежал на кушетке в позе зародыша, с закрытыми глазами; Кевин сидел рядом на кресле и механически вертел в руках флакон, полный так и не выпитого укрепляющего. Блики холодного зелёного пламени легли на них, когда Гарри ступил из камина, придали их коже мертвенный оттенок, а самой картине — нереальности.

В сущности, как могла вся эта картина быть реальной? Гарри повторял мысленно: «Мой сын отравил моего любовника», и не мог найти в лаконичной однозначной фразе ни крупицы смысла. Так не могло быть, хотя и было. Это было — должно было быть — кошмаром, вязким дурным сном.

— Снова потерял сознание? — Гарри кивнул на Тома.

Кевин покачал головой.

— Нет. Просто так лежит. Зелье отказался пить…

Ни в чём не виноватый, попавший между жерновами чужих ревности, глупости, злости, невнимательности Кевин выглядел таким потерянным и несчастным, что Гарри обнял его и потрепал вихрастую каштановую макушку.

— Гарри, скажи, после этого… всё ещё может быть хорошо? — Гарри с трудом различил эти слова, произнесённые Кевином быстро, на резком выдохе.

— Не знаю, солнышко. Не знаю, но я постараюсь.

— Ты старался, — всхлипнул Кевин; щуплые плечи под мантией дрогнули от тщетно сдерживаемых рыданий. — Ты всё это время старался… всё, что от тебя зависело, ты делал…

— Я делал слишком мало, — Гарри гладил Кевина по спине, не пытаясь успокоить. — Я был плохим отцом, братом и любовником. Не нужно плакать из-за этого.

— П-почему… почему «был»?

— Потому что я постараюсь стать отныне хорошим, — объяснил Гарри. — Постараюсь исправить то, в чём виноват перед всей своей семьёй.

— Ты ни в чём не виноват, — запротестовал Кевин, оторвавшись от Гарри и взглянув ему в лицо. Серые глаза блестели от пролитых слёз, но были уже сухи. — Не ты должен это исправлять.

— Должен или нет — но буду.

— Как?

— Пока не знаю. Я обязательно придумаю… но сейчас не знаю.

Кевин кивнул и окончательно отстранился.

— Можно, я навещу профессора Снейпа?

— Конечно, можно, — Гарри попытался выжать из себя улыбку, но не смог.

Дождавшись, пока Кевин уйдёт, Гарри сел в кресло.

— Где сейчас «Сравнительный анализ ядов на органической и неорганической основе»?

— В гриффиндорской спальне, у меня в тумбочке, — хрипло пробормотал Том, не поднимая головы. — На нижней полке.

— Открой глаза, — попросил Гарри.

— У меня глаза болят от света, — Том сильнее притянул колени к груди.

Гарри взмахом руки притушил огонь в камине и факелы на стенах; комната погрузилась в полумрак, зыбкий, колеблющийся.

Хотелось проснуться, вынырнуть из неверного сумрачного царства подсознания в твёрдую и надёжную реальность, но никак не получалось.

— Теперь можешь открыть.

На этот раз Том послушался. Он смотрел на отца, и на лице его было отчаяние — черней, глубже, чем то, что испытал Гарри, подумав, что Северус умер. Тем страшней было отчаяние Тома, что в нём было смирение; он успел воссоздать в воображении наихудший возможный вариант событий и заранее принял его, покорно и безропотно. Гарри глядел в глаза своего сына — красивые, миндалевидные, карие глаза — и вспоминал взгляд хоркрукса, убитого Кевином в прошлом году. В хоркруксе был страх за свою осколочную жизнь, ледяная наглость и безжалостность, до хамства железобетонная уверенность в себе.

На миг Гарри показалось, что то были глаза совсем другого человека — не этого сжатого отчаянием в комок ребёнка на продавленной годами кушетке.

— Я не знаю, что мне делать, — поведал Гарри, переведя взгляд на свои руки.

Том молчал. Гарри продолжил:

— Моя семья развалилась в одночасье. Мой любовник в коме, потому что его отравил мой старший сын. Мой брат не знает, куда себя деть в этом хаосе. Весь мой чёртов мир треснул напополам.

Том не сказал в ответ на это ни слова, и Гарри снова заговорил:

— Это ты открывал двери комнат Северуса, а потом не закрывал за собой, ты наблюдал за мной и Северусом вечерами. Ты украл ингредиенты, устроив взрыв на уроке, и из-за тебя, чувствуя твои эмоции, Блейз плакал по ночам. Ты позаимствовал у меня без спроса мантию-невидимку, может быть, и Карту Мародёров тоже, и ночами пропадал в каком-то укромном уголке Хогвартса — варил яд. Скажи мне только… зачем ты всё это делал? Почему?

Том не отвечал, и Гарри попросил тихо:

— Пожалуйста. Скажи мне, почему ты всё это сделал. Ради чего ты пошёл на кражу и убийство?

— Я люблю тебя, — сказал Том. — А ты любишь его.

— Тоже, — сказал Гарри.

— Что? — не понял Том.

— Я люблю его тоже, — повторил Гарри. — Я люблю и его, и тебя, и Кевина, и Блейза, и Ремуса, и Сириуса… ещё я люблю многих людей, чьих имён ты не знаешь, потому что они умерли до конца мая этого года. Любовь — не плитка шоколада, которую можно поделить на определённое количество человек, и чем их больше, тем меньше каждому достанется. Любовь — как воздух, её всем хватает, хотят они того или нет. Она не делится, когда в моей жизни появляется ещё кто-то, кого я люблю; она умножается.

Выдохшись, Гарри замолчал.

— Я этого не знал.

— Почему тогда ты решил, что знаешь обратное? — поинтересовался Гарри.

— Ты проводил с ним всё больше и больше времени. Ты говорил ему, что любишь, слухи о вас растеклись по всей школе, ты разрешал ему… — Том запнулся.

— Он тоже разрешал мне, если помнишь, — спокойно сказал Гарри. — И что бы ты ни думал об этом, это в порядке вещей, если происходит по взаимному согласию и желанию.

Тишину, установившуюся после этих слов, можно было при желании потрогать руками. У Гарри, правда, такого желания не было.

— Что ты со мной сделаешь? — задавая вопрос, Том не смотрел Гарри в глаза.

— Я не знаю, — сказал Гарри чистую правду. — Сейчас я пойду готовить противоядие для Северуса. Думать я буду потом, когда он очнётся. До тех пор ты можешь побыть в гриффиндорской спальне, например. Только не наделай больше глупостей. Их и так сделано слишком много.

— Хорошо, — на середине горло у Тома перехватило, и он договаривал шёпотом.

Гарри поднялся с кресла, подцепил с пола флакон укрепляющего.

— И выпей зелье, прежде чем вставать.

Том принял флакон из рук отца и выпил, не медля.

* * *

«Сравнительный анализ ядов на органической и неорганической основе» нашёлся сразу же; рецепт яда отыскался в третьей главе без труда. По счастью, книга была не для специалистов по неклассической теории; написанная в годы войны с Гриндельвальдом, она предназначалась тем, кто неплохо знал классическую, и желал свои знания расширить и углубить. Этот рецепт давался исключительно для сравнения с классическими; на его примере подробно разбиралась разница между обоими подходами и мимоходом доказывалась несостоятельность и нежизнеспособность неклассической теории, поскольку все основные области применения зелий уже закрыты классической, а времени и сил на разработку неклассических рецептов требовалось едва ли не вдвое больше.

Гарри проверил, как там Северус; мадам Помфри и незнакомый Гарри колдомедик с заспанным лицом — заведующий отделением отравлений, он был на экзамене, и Гарри смутно его помнил — спорили о чём-то, стоя рядом с кроватью зельевара. Завидев Мальчика-Который-Выжил, заведующий заметно воспрянул духом, торопливо поздоровался и представился; не удовлетворившись кивком, подождал, пока Гарри проверит пульс Северуса и получит от мадам Помфри заверения в том, что никаких изменений не было, и направился за Гарри следом, в его кабинет.

— Поппи сказала, Вы сделали анализ крови больного…

Гарри заново разжёг огонь под котлом, налил воды, снова раскрыл книгу и, взяв в руки перо, начал чиркать на полях, намечая ход приготовления будущего противоядия.

— Нужен результат анализа, чтобы определить путь лечения… Мистер Поттер, Вы меня слышите?

— Слышу, — Гарри насыпал в серебряную ступку семян подорожника, начал толочь. — Вам нет нужды беспокоиться. Я сам изготовлю противоядие.

— Но как Вы можете быть уверены…

— А Вы?

— Я профессионал, — возразил заведующий.

Гарри перечитал основные положения неклассической теории, кивнул собственным мыслям и добавил к семенам подорожника хинный порошок. Вода в котле уже кипела, и Гарри высыпал туда пригоршню русалочьей чешуи.

— Вы специалист по неклассической теории зельеварения? — Гарри не смотрел на собеседника, а следил за котлом, помешивая крупную, пахнущую рыбой чешую против часовой стрелки.

— Нет. Вы хотите сказать, это неклассический яд?

— Именно, — Гарри досчитал до тринадцати помешиваний и начал мешать в другую сторону, теперь двенадцать раз.

— Хорошо, пусть Вы сумеете приготовить противоядие с большей гарантией… но больному нужен квалифифированный уход. И делу об отравлении следует дать ход в аврорат.

Гарри подумал — не представил даже, только подумал — о снисходительно-злорадной усмешке Кингсли, о жалеющих и сочувствующих взглядах Эй-Пи и испуганных, злорадных взорах посторонних, о статьях в «Пророке», где Кэтрин Ладдер и ей подобные разольются соловьями о детской психике, патологической преступности и прочем подобном.

— Не следует. Я бы попросил Вас не упоминать об этом происшествии.

— Но…

Гарри убавил огонь под котлом и развернулся к заведующему.

— Представьте себе, что Вас никто не вызывал посреди ночи в Хогвартс, — посоветовал он. — Вам это приснилось. Не стоит вмешивать аврорат в школьные дела, поверьте мне.

— Мистер Поттер, таков заведённый порядок… — попытался воспротивиться заведующий.

Гарри положил руку на плечо заведующему, прерывая словесный поток, и устало сказал:

— Я прошу Вас: не обращайтесь в аврорат. Просто по-человечески прошу. Я мог бы стереть Вам память, например, и Вы никогда бы не вспомнили об этом. Но я прошу Вас забыть об этой истории самостоятельно. Обещаю, я разберусь с этим не хуже, чем разобрался бы аврорат.

Гарри говорил на автопилоте, не вдумываясь в собственные слова; слишком много было для него — одновременно давить эмоции, думать о противоядии и выстраивать разговор; и он готов был, если заведующий заупрямится, прибегнуть к Obliviate и даже к Imperio.

Но заведующий потупился, повздыхал и сказал:

— Хорошо, мистер Поттер. Но, если позволите, на двух условиях.

— Каких?

— Во-первых, Вы дадите мне автограф для дочери. Она по Вам просто с ума сходит…

— Хорошо. Во-вторых?

— Во-вторых, Вы будете проходить практику после курсов в моём отделении.

Гарри без возражений расписался на собственном портрете из шоколадной лягушки, отыскавшемся у заведующего в кармане, и согласился с перспективами на собственную практику, хотя не мог гарантировать, что пойдёт в следующем году на колдомедицинские курсы; он не был готов оставлять Тома и Кевина на пять-шесть дней в неделю одних. «Другие родители месяцами не видят своих детей, которые учатся в Хогвартсе, — заметил внутренний голос. — И ничего». «Другие — не я», — огрызнулся Гарри.

Противоядие было почти готово, когда дверь кабинета Гарри открылась.

— Блейз хочет есть, — пояснил Кевин, не дожидаясь от Гарри вопроса. — Как у тебя дела?

Блейз Седрик на руках у своего дяди жалобно хныкал; он хотел спать больше, чем есть, но чужие эмоции, растрёпанные, как зубная щётка, которой пользовались полгода, не давали успокоиться.

— Вон там, на полке овощное пюре, — Гарри показал, где именно. — Рядом сок, напоишь Блейза из чашки.

— Ага, — Кевин не ушёл вместе с ребёнком и едой, а примостился кормить прямо здесь, усадив Блейза к себе на колени. — Как противоядие?

— Скоро будет готово, — Гарри с пером в руках на пятый раз проверил свои расчёты — он хотел быть уверенным, что не ошибся, определяя последний ингредиент, который, в случае просчёта, мог стать роковым. — Надеюсь, я правильно его сварил.

— Ты гений в зельеварении, — отозвался Кевин со спокойной убеждённостью. — Разумеется, правильно.

— Я не гений, — Гарри порылся в ящике стола в поисках чистого серебряного ножа. — Не говори так.

— Профессор Снейп так говорил, — почти обиженно заметил Кевин. — Он, наверное, понимает, о чём говорит, даже если я не понимаю.

— Вот и проверим, насколько он был прав, — хмыкнул Гарри, вытянул левую руку над котлом, повернув запястьем к себе, и с нажимом провёл острым серебряным лезвием по голубой жилке под кожей.

— Ты что!.. — вскрикнул Кевин; Блейз заревел, отталкивая ложку с пюре обеими руками.

— Тихо, — попросил Гарри, не повышая голоса. — Всё так, как надо.

Он считал вслух падающие в котёл тёмные капли; каждая капля попадала точно в центр котла, закручивалась маленьким водоворотом и растекалась густо-красным туманом по кипящей жидкости. После пятой капли жидкость начала стремительно густеть, и после пятнадцатой капли, последней, Гарри пришлось размешивать содержимое котла — иначе капля не хотела растворяться, лежала на кремообразной поверхности алой кляксой.

— Неклассическая теория требует участия зельевара в большей степени, чем классическая, — объяснил Гарри, снимая котёл с огня; Кевин следил за братом расширенными глазами, но, кажется, уже не паниковал, — во всяком случае, Блейз притих. Всё то, что Гарри произносил, Кевин уже читал в книге, но написано оно было более заумным языком, так что объяснение не помешало бы; к тому же размеренный, чёткий голос брата, кажется, успокаивал гриффиндорца. — Кровь, волосы, ногти, частички кожи зельевара и так далее — всё это участвует в неклассических зельях наравне с другими ингредиентами; в отличие от классической теории, здесь не требуется стерильности, изолированности процесса. Главное положение неклассического зельеварения — интегральность, единение с тем, кто варит, с тем, что его окружает, со страной, где он живёт, с текущим временем года. Одно и то же неклассическое зелье, сваренное разными людьми в разное время, не получится одинаковым по виду, консистенции, ряду свойств; в этом основное отличие теорий. В классической рецепты не варьируются; Перечное зелье, хрестоматийный пример классичности, одинаково выглядит и действует хоть здесь и сейчас, хоть сто лет назад в Саудовской Аравии.

Гарри переложил противоядие в керамическую миску, обмотал её старой футболкой и, распахнув окно, поставил на подоконник.

— Оно должно несколько часов настояться на холоде, — пояснил он; подумав, накрепко приколдовал миску к подоконнику и закрыл комнату щитом от холода — уходить Кевин не собирался, а февральский сквозняк мог навредить и Блейзу, и ему. — Ты спать не хочешь? Третий час ночи, у тебя завтра уроки с утра.

— Не хочу, — помотал головой Кевин. Блейз без особой охоты выпил полчашки сока и заснул прямо на коленях Кевина. — Я хочу с тобой побыть.

Через три часа Гарри поправил покрывало на отключившемся посреди разговора Кевине, проверил, как спит Блейз, и взял с подоконника мазь. Её предстояло втирать во всё тело Северуса — долгая, однообразная работа. Мадам Помфри давно ушла спать; Гарри казалось, в этот глухой предрассветный час спит весь Хогвартс, не только люди, но и старый замок, и он сам, Гарри, тоже спит, и ему снится, снится нескончаемый муторный кошмар.

Через десять минут после того, как в миске закончилась мазь, Северус открыл глаза.

Первым, что он спросил, было:

— Ты знаешь?

Гарри кивнул.

— И что думаешь предпринять?

— Не знаю, — пробормотал Гарри. За этот вечер он столько раз повторил эти слова, что они навязли в зубах. — Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, только небольшая слабость, — Северус попытался сесть, но не получилось. Гарри помог ему, подпихнул под спину подушку, убрал с лица спутавшиеся волосы. — Где он сейчас?

— Наверное, в гриффиндорской спальне, — предположил Гарри.

— Ты хотя бы отобрал у него палочку? Выяснил, где лежат остатки яда?

— Нет, — признал Гарри. В ушах снова начало потихоньку звенеть; облегчение, пришедшее было при виде того, как Северус открыл глаза, сменилось свинцовой усталостью. Хотелось залезть в самый тёмный и тесный чулан, какой только можно найти на свете, и запереться там изнутри; чтобы ничьих голосов, ничьих лиц и запахов, чтобы ничего больше не делать и ни о чём не думать, а только лежать с закрытыми глазами в плотной, упругой тишине и чувствовать, как бьётся сердце. — Он обещал не делать больше глупостей.

— И ты поверил? — вопрос был риторическим, и Северус не ждал на него ответа. Поэтому Гарри промолчал и отчистил невербальным заклинанием миску от остатков противоядия.— Гарри…

Северус сделал паузу, собираясь с мыслями, и заговорил снова. И каждое его слово обрывало что-то внутри Гарри, что-то тонкое и дрожащее — как нодом по натянутым струнам.

— С того самого чаепития в июне я гадал, что ты во мне нашёл, Гарри. Ты молод, а я стар; ты прекрасен, а меня нельзя назвать мало-мальски привлекательным; перед тобой открыт весь мир, безо всяких границ, а я навсегда останусь варить зелья в подземельях Слизерина. Ты герой, а я бывший Пожиратель Смерти. У нас было и есть всё, чтобы не быть вместе, но ты что-то всё-таки во мне нашёл, — Северус потянулся за стаканом с водой, стоявшим на тумбочке; руки у него так сильно дрожали, что Гарри напоил его сам, бережно поддерживая затылок. — Ещё раньше я начал гадать, почему ты понял, простил и полюбил Тёмного Лорда. Я думал, что ты, может быть, сумеешь найти в нём что-то человеческое… но, Гарри, он всегда был таким, какой есть сейчас — убийцей, эгоистом, бесконечно инфантильным, жестоким и себялюбивым. Если бы ты омолодил его до состояния новорожденного, ничего бы не изменилось. Есть такие люди — с изначальным браком, с трещиной, которую не склеить даже твоей любовью — поверь, я знаю, о чём говорю, я ведь был слугой Вольдеморта много лет. Он попытался убить меня, и ему почти удалось; что будет, когда он вздумает убить Кевина или Блейза Седрика?