Реферат: Понятия экзистенциализма с постоянной оглядкой на Серена Кьеркегора

АКАДЕМИЯ НАУК РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИКАФЕДРА ФИЛОСОФИИ                                        Реферат на тему:                Понятия экзистенциализма                      с постоянной оглядкой

                    на СеренаКьеркегора

   Выполнил                                                              Губайдуллин И.И.

                                                     2001                        

                                                                    Соблазн из праха и в прах;

                                                                           грех на том, кто сотворил его из праха,  

                                                                      блажен, кто его туда вернул…

      

                            Вступление от чистого сердца

Знающиймудрость, да постигнет, ибо это число человеческое.

Знание вихрем проносится, здесь и нетего, упадок сил и низвергаюсь вон, только ты и никого более, не объемлет более,- само рождает и отвергает… Память остается, память о жизни, было… что-то, неттебя!

- «Искал тебя, ждал тебя. Как задержать тебя?»       

— «Непожелал  возделывать почву,. На чем стоять тебе, и в падении сомневаешься, тыбесстрастен. Тебе сказано, Им: «Смерть и боль, вот твои слова, вот твои руки».Я, мудрость, поставлена в служении тебе, человек. Печать на мне, заложена вприроде своей, об этом ты мне поведал. С рождения мира, до венца на тебе, неотверг ты меня, — ты себя. Чело украшено венцом роз. Это мое признание твоих успехов,но ты его снял, по велению моему. Открыл мою формулу жизни, формулу знания, ибоэто формула человеческая.                      

                                                 

                                               Введение                                     

Мне хотелось бы считаться дилетантом, который конечно жезанимается философской спекуляцией, но сам пребывает за пределами этойспекуляции [2]. Ибо Авраам уверен в том, что все, что только может быть сказанопротив него, было сказано безжалостно, немилосердно, и бороться со всем миром –утешение, бороться же с самим собой – мука, при этом ему не нужно бояться, чтоон чего-то не заметил [1].

И чего, еще заслуживает наше существование, как не того,чтобы над ним посмеяться, если человек сплошь и рядом уже к двадцатому годужизни достигает самого высшего [2].

Ни одно поколение не может научиться от предыдущего истинночеловеческому, и если человек не желает останавливаться здесь, как это сделалипредшествующие поколения, останавливаться на том, что он любит, но желает идтидальше, тогда это все превращается всего лишь в бесцельную и глупую болтовню [1].

Поколение нуждается в честной серьезности, которая бесстрашнои неподкупно указывает на стоящие перед ним задачи; честная серьезность, любовнозаботящаяся об этих задачах, серьезность, которая не запугивает людей, чтобыпобудить их опрометчиво бросаться к высшему, но сохраняет эти задачи новыми ипрекрасными и приятными для взора, призывающими всех, и все же, при всем том,трудными и воодушевляющими [1].

                                            

                      Сущность и понятия экзистенции

В логике негативное используется как мотив, и побуждающее кдействию. Движение скрыто в природе вещей, растворяется в их целостности, сталобыть не уловимо, это трансцендентность, которая не может найти себе места влогике, тогда каким же негативным должен стать  мотив, и если его рассматриватьв этике, оно есть зло.

В логике никакое движение не может становиться, ибо логикаесть и все логическое просо есть (вечное движение логики), и такое бессилиелогического есть переход логики к становлению, где как раз появляется наличноебытие и действительность. Элеаты по недоразумению переносили вечное движениелогики на существование [2].

В логике непосредственное снимается, в догматике становитсяпустой болтовней, ведь кому могло бы прийти в голову пожелать остаться снепосредственным. Догматика и логика идут на примирение то есть вера этонепосредственное, а стало быть догматика требует от человека чего-то большегочем вера. Авраам не пошел дальше веры [2].

                                                   ***                                                

Итак,отношение к творчеству, — творения вне досигаемости  осознаванием, но когдаоное явлено именно озарением… (мгновение — это точка соприкосновения вечностисо временем в этом смысл, когда страсть будущего  это тоска  о прошлом, порывахдуха, — свобода в том и состоит, что не знает покаяния...- ибо свобода этовечность. Это рассмотрим чуть позже). Таким образом творение  не человеком — это творение человека стоящего перед Богом, но… когда просыпается  тоска,вырождающаяся в покаяние, он зрит снисхождение, которое открывается емуозарением, видением, благоговение пред величием потрясает душу человеческую,трепет, парализуют всякую способность рефлексии, это оживление — и здесь уже непокаяние, здесь не.., но:… В одной  обыкновенной  губернии славилсябарин своей изысканной красотой ведения охоты. И вот,  что мне грезит: — провинился мальчик одной бабы при дворе, неизвестно в чем, но толькопровинился; барин же, подготавливающийся к очередной охоте своей (можно сказать и так: всякая охота его требовала  от подчиненных видимого чувстваучастия),  велел привести виновника и матерь его, -  привели.., «раздеть»… — раздели. «Беги!»: — крикнул хозяин  малышу.… малыш от страха предсобаками, от криков со всех сторон: «беги!, беги!»,  лица матери, побежал.«Взять!» — вострубил барин своре охотничьих собак…(Воспоминания о  затравленном малыше из Братьев Карамазовых).

Чтоэто!?  Где Ты? — Бог человеков, — как допускаешь… это?.. Ты Бог любви!?..

Нет, Ты есть!!!  Ты есть, и Ты есть этот затравленный  мальчонка, Ты есть  матерьего!  Ты, барин!

                                              

«… земля,- матушка подарила нам нынче погоду добрую: старики говорят, дожди будут,правда редко, но главное что обещают, — ведь  последние четыре года хотькапелька… Сколько похорон то было, батюшка Серафим  деревни Новоспаское, чтов четырех верстах отсюда будет, отпевал каждый  божий день, ошибиться трудно…Верно так  Богу нужно. Ох! тяжки, тяжки грехи наши, — болезнями, мором,татарами..,   сколько ребятишек Господь прибрал, в руки Своея — в наказаниебабам нашим, нам мужикам. Слыхал ли, что татары  удумали: — если поклонишься солнцу и идолам их, обещают не притеснять семью твою… Да, но такова верахристианская — не велит поклоняться ничему сотворенному, а велит поклонятьсятолько Отцу и Сыну и Святому Духу».

Так,слушая странника, чьим спутником я был в течении этих последних дней   путипереправы, — из шестого столетия в свое, эти поиски, поиски смысла жизни уже назакате своих лет, когда, казалось уже все понято, потому что нет войн, нетнищеты в народе нашем.., и я почти поставил точку в своем монологе, но тут был напуган, потрясен до глубины души… бездной духа  его.         

«… авосьпроживем как-нибудь в Господе нашем Иисусе Христе», — вошли и завладели мной слова странника непостижимым образом.

                                                                        * **                                                

Грех, вера вообще не принадлежат какой-либо науке. Ониявляются предметом проповеди, когда единичный индивид в качестве единичногообращается к единичному [2].

То, что человеческая природа устроена таким образом, что онаделает грех возможным, с психологической точки зрения совершенно верно, однакото, что человек позволяет обрести действительность как раз этой возможностигреха, возмущает этику и звучит для догматики как богохульство; ибо свободаникогда не бывает возможной; как только она есть  — она действительна; в том жесмысле, как говорилось в одном старом философском учении, если существованиеБога возможно, оно необходимо [2].            

                                               ***                                                   

Движениесковывала усталость. Следы на раскаленный песок ложились ровно, это нечувствовалось, внимание было поглощено заходящим солнцем, — все отдавалопоследнее дыхание деятельности, словно прощалось и, в то же время, радовалосьночи, сну.  Был пройден уже нелегкий путь и, казалось, уже никогда более ненужно будет совершать этот подвиг мученичества; победа над собой, стихией силприродных, чье воплощение находим ли в человеке, или это дуновение жизни, — прохлада в знойный день, когда почти иссякли силы, надежда?

       Мысли шли, шли, переполняли сердце,мнилось будто множество жизней входило в открытые врата совести и прощалась сней; было тепло, и тепло мягким  сумрачным светом,  гладивший глаза, ветероксна навевал воспоминания когда-то далеко ушедшего в прошлое, — было ли оно.Жизнь торопилась, торопила, это бывало и в забытьи, нередко случавшеесянелегкой порой своей, когда пропадала радость покоя, — как ждал я ее в молодости;да, жизнь — это переплетение жизней, — и жизнь побеждает смерть.

Дулвновь восточный ветер; ослабевая, он медлил, и набравшись сил снова и сноваподнимал в воздух большие массы песка, высохшей травы — это не предвещалоничего хорошего; делалось душно повторением,  повторением внутренних движенийчувств, мыслей, не удавалось приподняться над самим собой… простить себя…как мне этого не хватало когда-то давно. Тогда я не  понимал, что радость вовсем. 

В кельебыло темно, этим становилось спокойнее; природа чудесна своей непостижимостью впростом ее видении. Порой как перерождается настроение, кажется именно входишьв природу-матушку и понимаешь ее радушие, — так можно быть, — нет вопроса бытьили не быть; чувствуется приятная зависть, мы родны. Спокойное пламя свечи вуглу освещает лик Господний, уходишь в молитву, молитву неведомого будущего,непостижимого прошлого, — что мне нужно, чего я хочу. Исповедь еле слышна вбезмятежном сне прожитых мгновений жизни, — день, два. Радость переполняетменя, главное, — радость, радость за ближнего; чувствуешь что день подарен…ему. Как же велико умиление, оно не знает остановки, — одно рождает другое…Кто-то или что-то подкрадывается, завладевает моей страстью, — она стынет,превращается во что-то давящее, и вот она уже мысль, ее уносит ветерок заокошком, понимаешь, — это пришел сон. 

Наконец,свет вступил в свои права, — как долги эти минуты, — проснется ли надежда, счем ее связать? — спрашиваю я себя. Желания пред трудностью всегда связывал я сБогом. Ведь выбор берет свои истоки в непостижимом желании. Все более и болееуходишь в воспоминания о молодости, — отчего так?

Все вНем, Он во всем, — шепчу я порой. … Прекрасно отдать жизнь за другого, наэтом не останавливаешься идешь дальше, мысль теряется,… — все твое, — подними- и ты велик.  Камень-великан ввергнуть в море,  был и нет; не так с озерком — вода прихватит прибрежье. Здесь слышен голос души человеческой, природы ее.Жизнь выше жизней. Вот глина с песком держит камень, насколько прочно — можносудить ударом по стене, -  упадет вся или же по камню будет распадаться. Так ичеловек. Порой понимаешь сразу, к чему стремишься, и мысли служат тебе, а поройищешь эту связку по прочности в стене.

Ужерассвело, солнце в почти полную силу ласкает теплом своим, радостно изливаетсвет все тем же знакомым: зеленому пруду,  который по вечерам пытаетсясохранить его множеством огоньков-звездочек на своей поверхности, роднику — начало начал в негостеприимной пустыне, травинке… Кажется день будет добрым.

                                                    

                                                         ***

Невинность– это неведение. В невинности человек не определен как дух, но определендушевно, в непосредственном единстве со своей природностью. Дух в людях грезит.Так вполне определенно Кьеркегор вводит Библейскую основу.

Невинность– это мир и покой. Однако здесь есть Ничто, рождающее страх. В грезах духотражает свою собственную действительность, однако эта действительность естьничто, но это ничто постоянно видит невинность вне самого себя. ПродолжаетКьеркегор.

Неточнее ли было бы представить Ничто как следствие отношения духа к человеку.Действительностью Ничто был страх. Это отношение – это есть отношение духа кневинности. И грех был в раю, но он не вменялся Адаму как грех. Ибо какова таневинность если грех был в раю, но он не вменялся как грех…

Искусительэто не внешнее, искуситель это предчувствие все определяющееся иопределяющееся, (здесь то же, что и греховность человека от рода). Предчувствие– грезы творческого вызова, и будете как боги. Вкушение яблока есть акт, естьскачек, рождение духа.

Ноздесь нет зрелости духа, ибо вера это не непосредственное, это позднейшаянепосредственность. Авраам не пошел дальше веры. И изгнав Адама из рая, Богпроклял его. А Авраам есть отец веры; он взял сына своего, единственного своегои повел на гору Мориа. Он видел в Боге не Его волю, он верил в свою волю!

Конечно,будучи индивид самим собой и родом, страх, стало быть, принадлежит сферепсихологии. Страх, как действительность свободы, есть страх вполне ужеопределенный, не пред запретом, а именно, я не не имею мужества, нет, я не имеюверы принести моего Исаака в жертву, но я вознес нож. Вознес и Авраам!

Этоесть позднейший страх или страх о самом себе – как говорит Кьеркегор. Страх жебудучи действительностью Ничто есть страх пред свободой, при чем, конечно,такой свободой, которая всякий раз ускользает, как только за нее возможноуцепиться. Здесь та же невинность, здесь та же свобода которые невозможнопомыслить, ибо здесь неведение, но здесь грезы духа. Страх – этодействительность свободы пребывающей вне самой себя, или отношение свободы ксамой себе, это грань между тем, что индивид это индивид и индивид являетсяродом, начинает род заново.

Нет, страхэто не симпатическая антипатия, страх это вызов.

Человексам создает страх. Этим можно, например, понять слова Христа Иуде: -  «Чтоделаешь, делай скорее», или слова Его на кресте: — «Боже мой! Боже мой! Длячего Ты Меня оставил?».

Страх –это возможность свободы, только такой страх абсолютно воспитывает силой веры,поскольку он пожирает все конечное, и обнаруживает всю его обманчивость [2].

Ибоздесь дух и индивид как единичное, имеет отношение к судьбе лишь и только черезстрах. Оттого возможность так пугает, ибо здесь действительность духа. Здесьдействительность греха и раскаяние (раскаяние по Фихте), представляющаянеоправданную действительность действительностью не торгующегося страха,которая парализует волю человеческую – волю духа! Но вера, спасающийся силойверы, — здесь подлинное поле битвы, битва на смерть. Ибо потерявший душуобретет ее.

Вызов этослово духа. Уста его немы, лице зреем же могущество его воли, силу мудрости,безумие свободы.

Неткачественного прыжка, — говорит Кьеркегор, в виновность, если это страхвнешнего, если страх это чуждая сила питает человека, Адама. В этом состояниицарствует мир и покой, Бог никого не искушает и сам не искушается, но каждыйискушается сам. Грех входит качественным прыжком, полагающим себя в тот моменткак он уже есть (человек это не эволюция, это скорее революция), ибо каково жеискушение, если оно приходит извне, если искушение это знание, знание потери, аБог-Отец отдал мир, все, человеку.

Человекдостигает совершенства только через грех. Это воззрение имеет свою истину вмгновение решения, когда непосредственный дух полагает себя как дух через дух;напротив, богохульством будет полагать, будто подобный взгляд долженосуществляться конкретно [2].

Грех –это нечто положительное; его позитивность состоит как раз в том, чтобы бытьперед Богом. Здесь грех подразумевает Я, поднятое к бесконечной мощи идеейБога, а стало быть, подразумевает также максимальное осознание греха какдействия [3.4].

ДляАвраама, Исаак не был искушением, искушением было этическое, искушение невыполнить волю Бога, точнее, иначе здесь нет действительности свободы! Да. Итем не менее грех вошел в мир, вошел через Адама, иначе Авраам погиб…

Возможностьсвободы состоит не в том, что можно выбирать между добром и злом, но в том,чтобы мочь, пишет Кьеркегор. Знание – это история (человеческая), историяпотерь, боли, смерти. И будете как боги, знающие добро и зло, но змей был отцомвсякой лжи. Отсюда, и, таково, знание человеческое. Не таково знаниебожественное. О том нам ведают слова ап. Павла: — «…мы боги». Ибо знать отБога, знать по любви, по вере, это ввергнуть соблазн в геенну огненную,творить, воссоздавать добро из Ничто!

Сознанием пришла и сексуальная определенность; если сексуальное — это дляпродолжения рода, оно не имеет истории, это естество, Адам и Ева обращены другк другу душевно и сексуально, они лишь суть нумерическое повторение или нет ещеиндивидуальности, появившееся воплощением действия. Ничто стало нечто. Индивидже имеет историю или, опять же, при определившимся уже духе, последний ирониейотодвигает эротическое (оно становится комичным). Однако, здесь и красота, сосвоей тоской. Здесь Сократ проявил чисто человеческое мужество — довершилначатое тем, что любил некрасивых.

                                                                           ***     

Ева кактворение Адама подарена ему Богом. Здесь непостижимость творения — Евы Адамом, потому что  Адам это творение  Бога или здесь смерть теряет свое жало,  непотому что человек выбирает сам смерть, ради любви, нет (тогда бы человек зналчто есть смерть, точнее, это не любовь, это вызов смерти, это  рефлексиянесерьезного духа), но потому что он любит (смерть неумолима, стало быть любовьесть или нет ее). Самопожертвование, как черта любви,  являет  несостоятельностьЯ пред смертью — если открывается в дальнейшем возможность самоотречения,самоотречение покаянием, тогда появляется индивидуальность, здесь нетсамобичевания,  это торжество духа; смерть остается позади. Самоотречение — этосамопожертвование во времени, давая быть должному, — терпению.  Нет жизни вомгновении, — терпение это взросление духа. Терпение это мера требования Боганевозможного от человека, этим Он обращает его к Себе, — взывает к вечности.Смирение открывает природу человеческой воли, — страсть будущего — когда светозарения затмевается временем (текущим), смирение это покаяние, — обретениесвоего Я; как сладостны минуты покаяния — перехода из смерти  в жизнь! Только вмгновения индивидуальности возможно самопожертвование. Самоотречение — этожизнь!, жизнь в борьбе Я с абсурдом суеты, нищетою духа,  гадкостью! — … зловещее  Ничто вонзило стальные когти свои в грудь пылающей жизнью души! — Смерть, где  же ты?!   

Серьезностьдуха здесь обнаруживает возможность подмены любви  (Адама к Еве,  Евы к Адаму)религиозностью — или не без второго лица  в тоске человеческого сокрушения; как  порой человек представ пред смрадом запустения причисляет себя к сему, какгадко!  Но как порой  кружится голова, теряется трезвость мысли о будущем,дальнейших трудностях с совестью, когда оскал пропасти рассеивается и видишьтайну, тайну со дня сотворения мира.., — … и Свет был во тьме и тьма непоглотила Его.  Мгновение, вечность снизошла и вырвала душу человеческую изпаутины времени: Бог Отец предал мир в руки Сына своего Единородного, дабы мирпокорился  Ему, и покорившись,  Сам  покорится миру! 

Любовьтолько тогда возможна, когда есть глубочайшая рефлексия, когда есть жертвы. Еваот ребра Адама это знамение: «… яви знамения  тогда уверуем...» — кричали фарисеи.Тогда уверуем. Гром и молнии, зной и холод, огонь всепожирающий, что устоитпред сим?  Жизнь! — торжествует любовь. Грех немощен, змей бессилен, смерть невластна — это знамение  творения самости, творения Я. 

Человек,способный любить,  сама любовь  открывает диалог свободы и необходимости.… как тяжело лицезреть смрад запустения! — не возможно понимание невинностипосле грехопадения.  Невинность уступила место греху, который  ворвалсякачественным прыжком,  ибо всякий качественный переход есть черта присутствиявторого лица, Бога.  Нет  точки равновесия между добром и злом  т.е. грех естьили его нет. Добро тогда и только тогда  когда  Бог благословляет  содеянное, содеянное высшим накалом воли человеческой, — когда сатана представ пред Иисусомглаголил: — «Если  падши  поклонишься мне...». Но грех ворвался, и былоразделение мира — у врат рая поставлен Херувим.., и было наложено проклятие начеловека самим Богом Отцом.           

ДухСвятой говорит, но не знаешь, когда Он приходит, когда уходит. Дух уходит инеобходимость парализует действие, делая выбор через необходимость, — рожденныйот плоти есть плоть, рожденный  от Духа есть дух — только здесь дух лице зреет свободу… Порывы дерзновения принадлежат скованной свободе, нежеланию (не невозможности,ибо выбор дает о себе знать совестью) вести диалог с необходимостью, ибовысшая  любовь это не покорять себе, но покориться покоренному, — человек  естьвенец творения.

                                             ***                                                              

Поистинезамечательно, что христианская ортодоксия всегда учила, будто язычествопогрязло во грехе, между тем как на самом деле сознание греховности полагаетсялишь через христианство. С точки зрения духа подобное существование есть грех,и самое меньшее, что можно для него сделать, — это высказать это и тем самымпотребовать от него присутствия духа. Однако подобная экзистенция находитсявнутри христианства [2].

Существуетлишь одно доказательство духа – это свидетельство духа о самом себе; каждый,кто требует чего-то иного, во множестве собирая соответствующие доказательства,все равно уже тем самым он определен как бездуховный. И бездуховность можетговорить то же самое, что произнес истинный дух, — вот только говорит он несилою духа [2].

Длябездуховности нет никакого авторитета, поскольку ей ведь известно, что для духанет никаких авторитетов; но так как, к несчастью, она сама не является духом,то вопреки тому, что ей известно, она оказывается законченной идолопоклонницей.Настоящим фетишем ее является шарлатан [2].

Вбездуховности нет никакого страха, и как не пытаться представить себе страхсилой воображения, этот ужас будет ужасать куда сильнее [2]. Здесь хотелось бывспомнить «Арзамасский ужас» Л.Н. Толстого.

…Этопроизошло второй раз, первый был в глубоком детстве.

Язадремал, но вдруг проснулся. Мне стало чего-то страшно. И как часто бывает,проснулся испуганный, оживленный, — кажется никогда не заснешь. «Зачем я еду?Куда я еду» — пришло мне вдруг в голову. Я умру тут в чужом месте. Мне сталожутко. Все было постыло. Казалось живой разговор прекратит это.

Подъезжалик Арзамасу…  Верно я дремал. Но проснувшись, заснуть не было никакойвозможности. Зачем я сюда заехал. Куда я везу себя. От чего, куда я убегаю? – Яубегаю от чего-то страшного и не могу убежать. Я всегда с собою, и я-то инадоел, несносен, мучителен себе. Я, вот он, я весь тут. Я хочу заснуть,забыться и не могу. Не могу уйти от себя.  «Да что за глупость, — сказал ясебе. Чего я тоскую, чего боюсь». – «Меня, — неслышно отвечал голос смерти. – Ятут». Да, смерти. Она придет, она вот она, а ее не должно быть. Ничего нет вжизни, а есть смерть, а ее не должно быть...

                                                      ***

Человекесть синтез временного и вечного. Мгновение – это касание вечности линиивремени (а может кольца времени?). Во мгновении мир представляется неотношением, не тем, что может быть помыслено, но в целости. Мгновение внастоящем это ускользающая содержательность. Его проекция на время – этобудущее, прошлое. Мгновение, и здесь вечность, и человек силой веры разрываетоковы раскаленного страха или раскаяние способно вторгнуться в будущее, — подчинить его себе. Здесь раскаяние не таково, как диалектически бы выразилсяФихте старший, — что всякое последующее раскаяние отменяет предыдущее, нораскаяние силой веры, — Богу все возможно! Для веры существует не возможностьсвободы, но действительность свободы, а грех – как неоправданнаядействительность, – как нечто далекое на пути к становлению, взрослению духа,становится действительностью. Оттого для верующего,  история его это не историясокрушений, уничижений, но история жизни живой, источника веры, света.

Будущееже, жизнь во времени, наполнена терпением, как углубляющаяся рефлексия,стремящаяся ухватить целое, «поймать» мгновение – это противостояние долга предсамим собой, пред Богом искушению, если вспомнить отца веры Авраама, — занестинож.           

Вомгновении человек – это целое, здесь осознание истории, — Я, вот он, я весьтут, если вспомнить Л.Н. Толстого.

                                                       ***

Ветер бил снеговыми хлопьями в лицо,этим становилось приятно, — мысль остывала в порывах своей необузданнойспособностью проникать во все; мороз пробуждал тоску, которую рождала ощущениежизни, ведь осмысление жизни начинается от чувства невозможности умереть. Яесть, я, есть.

Тоска,тоска… К чему стремлюсь, к чему иду!? Здесь отчаяние, здесь нет жизни, этопустыня и нет животворной воды, которою бы утолил жажду странствующий путник,нет и временного приюта — убежища от палящего солнца, от высасывающей теплостужи. Это душа человеческая! О горе мне!        

Ибоничего не вечно, и все пожрет огонь.

Можетзамораживающую силу ума сменит сила давать жизнь,… и слово было Бог.

Человек,взгляни на себя, ты воплощение духа живого, в тебе мощь, в тебе красотаВселенной! От праха вознесись человече на небо! Как тяжелы оковы, не разомкнутьпроржавевших цепей. «Дайте мне молот и ударом одним разобью гнет свободыдуха моего.»  «Нет», — защемило в груди моей,  «могуществов напряжении рук твоих,… в крови и в слезах твое спасение.

Отчаяниеиссушает мозг, нет выхода, — позади отчаяние в себе, в нежелании быть собою,впереди отчаяние стать самим собой. Это петля на шее. Природа — мать в мукахрождает; кисть ее, утешая, укрепляя сжимает...

И вот новаяжизнь, тайное слияние ведомого и неведомого, где-то на окраине Вселенной, гдеоко и слух теряют границы своего восприятия. Кто подсмотрит, кто подслушает?Малыш. Кто он, откуда?

»… Имеющийуши слышать, да слышит."

      

Человек,который отчаивается, имеет повод отчаиваться – это то во что он поверил намгновение, но не больше, тут же появляется настоящее лицо отчаяния, ибо вераэто позднейшая непосредственность.

Самасмерть не может спасти нас от этой болезни, ибо здесь болезнь со своим страданием и …смертью, — это как раз невозможность умереть [3.1].

Всеравно вечность заставит раскрыть отчаяние, его состояние и пригвоздит его ксобственному Я; так мука всегда остается в том, что невозможно избавиться отсебя самого, — и человек вполне обнаруживает всю иллюзорность своей веры в то,что от этого Я можно избавиться. И к чему изумляться такой строгости? Ведь этоЯ – наше владение, наше бытие – это одновременно величайшая уступка вечностичеловеку и ее вера в него [3.2].

Я – этоосознанный синтез бесконечного и конечного, который относится к себе самому ицелью которого является стать самим собой, — что совершенно невозможно для негоиначе, как в отношении к Богу[3.3].

Однакостать самим собой – значит стать конкретным, а таковым не становятся ни вконечном, ни в бесконечном, поскольку конкретное, которым нужно стать, — этосинтез. Значит, если ему не удается стать собою, это Я не является собою; но небыть собою — это отчаяние. Отчаяние не определяется иначе, как черезсобственную противоположность (во всей человеческой жизни, которая верит, чтоона уже бесконечна или же желает быть таковой, каждое мгновение являетсяотчаянием). Только отчаявшись и став прозрачным для себя это Я погружается вБога и здесь возможна вера Ибо вера – это будучи собою и желая быть собою,погрузиться в Бога через собственную ясную прозрачность [3.3].

Рассмотримкак в отчаянии ведет себя воображение, знание.

Именновоображение вообще переносит человека в бесконечное, но делает это, лишь удаляяего от самого себя и препятствуя ему вернутся к самому себе [3.3].

Еслидействительно необходимо, чтобы Я стало собою,  то знание должно приходитьвместе с сознанием, так что, чем больше оно узнает, тем больше узнает себя Я.Если же это не так, знание, по мере своего прогресса превращается в ужасное — осведомленность, в которой человек, чтобы образовать себя, на самом деле себярастрачивает, — подобно напрасной растрате человеческих жизней ради голосов врусских рожках, которые должны были в нужный момент вытянуть одну-единственнуюноту [3.3].

Возможностьи необходимость существенны для становления Я, равным образом как и конечное ибесконечное, иначе человек теряет свободу, приходит к отчаянию. Человек естьсинтез временного и вечного или конечного и бесконечного, в которых онопределяется своей возможностью и своей необходимостью. Таким образомотсутствие ясности в этом отношении — отчаянии той же природы и меры, что и еекрайность будь то конечное или  бесконечное.       

Отчаяниев конечном, как недостаток бесконечного, стесняет и ограничивает, — узость иморальная скудость. Дух такого отчаявшегося состоит в том, чтобы придатьбесконечную ценность безразличным вещам (забывая о духовности, которая тактребует заботы). Эта форма отчаяния в целом совершенно ускользает от людей[3.3].

Яреально содержит в себе столько же возможности, сколько и необходимости, ибооно является собою, но вместе с тем и должно собою стать. Оно естьнеобходимость, ибо является собою, но и возможность, ибо должно собою стать.Если возможное  перепрыгивает через необходимость и, таким образом, Яустремляется вперед и теряется в возможном, не укореняя взывающего кнеобходимости, налицо отчаяние возможного. Становиться – само по себе уходкуда-то, но становиться собою – это движение на месте. Недостает прежде всего,силы повиноваться, подчиниться необходимости, заключенной в нашем Я, тому, чтоможно назвать нашими внутренними границами [3.3].

Я,которое вглядывается в собственное свое возможное, истинно лишь наполовину; ибов этом возможном оно далеко еще от того, чтобы быть самим собою, — или же оноявляется таковым наполовину [3.3].

ДляБога все возможно (возможное – мыслимое (подобно кривому зеркалу)), длячеловека же возможное это что-то не подкрепленное необходимостью, а стало бытьзаблуждение, — это может быть немощью, скажем, со стороны воли человеческой,если что-то необходимо уже, или если возможно, а не в далеке и необходимо, чточеловек проверит это действием, или в конце концов и мысль пропадает в стихиивозможного, ибо все здесь суть одноликости человеческой, его скованной, лишьпотенциальной силы. Тогда как Бог, — Бог во всем, каждое искривление в зеркалевозможности имеет право быть, оно есть! Таков критерий для отчаявшегося внеобходимости. Для него потерять разум, чтобы обрести Бога, — это как раз актверы.

Еслидля такого отчаявшегося, отчаявшегося в необходимости, — возможного нет, а еслиесть – от Бога.

Думается,это несколько не так. От необходимости человек придет к вере, тогда возможноеэто лишь один из вариантов необходимости и всякое искривление необходимости –что видится в зеркале возможности, а стало быть и многоликости Бога  — это всенеобходимое, и человек пришел к такому необходимому дальше которого ничего нет,а точнее, человек не дошел до такой необходимости, а если дошел то Бога нет.

Нет. Отнеобходимости отчаявшийся в необходимости не приходит к вере,  он приходит ксинтезу, ибо синтез есть, или положено быть Провидением рефлексия синтеза. Онприходит к смирению, к покаянию, «смягчению» отчаяния необходимостивозможностью. «Возгордившийся же ангел пал…», но человек, человек раскаиваетсяибо имеет дух.

Отчаяниекогда не желают быть собою, таково отчаяние когда синтез относится к себесамому, — когда появляется Я.   Здесь отчаиваться – значит просто страдать, приэтом пассивно подчиняются давлению извне, а отчаяние никоим образом не приходитизнутри как действие. То есть здесь нет бесконечного осознания Я, того, чтотакое отчаяние, равно как нет и осознания отчаявшейся природы состояния, вкотором человек находится [3.3].

Пассивноекак раз указывает на нежелание быть собою, здесь отчаяние в возможном. Ибодействие как жест необходимого обнаружит всю несостоятельность Я, чегоотчаявшийся и боится. Сознание вырастает, и его развитие отмечает собою всеболее растущую напряженность отчаяния; однако и здесь отчаяние относительно.Иначе это первая реакция на отчаяние превозмочь необходимое. В дальнейшемактивность указывает на отчаяние в необходимости. Осознаваемое Я тотально бросаетсяв крайность. Здесь картина отчаяния яснее, как осознание природы состоянияотчаявшегося  так и касательно понятия отчаяния ибо в реальности сходятсявозможное и необходимое, и именно последнее приводит к покаянию, сокрушениюгордыни.

Отчаиватьсяво временном или временных вещах (в конечном), так или иначе в основе своейприводит к отчаянию относительно вечного и в себе самом – истинной формулевсякого отчаяния, ибо временность и конечность – вот вокруг чего все ивращается. Я могу через собственную силу отречься от всего, найдя затем мир ипокой в своей боли, я могу примириться со всем. Однако через собственную силу яне могу получить ни малейшей доли из того, что принадлежит конечному; ибо я какраз нуждаюсь в этой силе, чтобы отречься от него. Однако через веру я обретаюконечное [1].   

Здесьосознание слабости. Однако вместо того чтобы повернуть от отчаяния к вере,унижаясь перед Богом в этой слабости, он еще глубже погружается в отчаяние иотчаивается в этой слабости [3.3].

Отчаяние– вызов в основе своей причастен к отчаянию благодаря самой вечности, когдаотчаявшийся отчаянно злоупотребляет вечностью внутренне присущей его Я, чтобыбыть собою. Именно потому, что он использует вечность его отчаяние приближаетсяк истине, он идет бесконечно дальше. Но отчаяние, ведущее к вере, несуществовало бы без помощи вечности; благодаря ей человеческое Я находит в себехрабрость утратить себя, чтобы заново обрести. Здесь же, напротив, Яотказывается начать с утраты себя, но не желает быть собою. Здесь отчаяниеактивно (отчаяние изнутри по отношению к внешнему) – исходит прямо из самого Я.С помощью бесконечной формы (самой абстрактной из всех возможных) такое Яотчаянно желает распоряжаться собою, быть творцом, создавать из своего Я то Я,которым оно желало бы стать, избрать нечто допустимое или недопустимое для себявнутри конкретного Я. Не признавая над собою никакой силы, он лишаетсявнутренней серьезности и может волшебным образом создать лишь ее видимость[3.3].

                                                  

                                                     ***

Отчаяние– это грех. После того как Откровение Божье разъяснило человеку природу греха,он грешит когда перед Ним или же с идеей о Нем, отчаявшись, не желают бытьсобою или же желают быть таковым. Таким образом, грех – это либо слабость, либовызов, доведенные до высшей мощи, стало быть грех – это сгущение отчаяния[3.4].

Ужасноев грехе – это быть перед Богом! Грешат перед Богом не просто иногда, ибо всякийгрех – это грех перед Богом или, скорее, то, что превращает человеческую ошибкув грех, — это осознание, которое было у виновного, — осознание того, что онпредстоит перед Богом. Какое же бесконечное значение Бог придает Я, становясьего мерой осознания! [3.4]

Яязычника не предстояло перед лицом Бога. Язычник и естественный человек имеют вкачестве меры только человеческое Я. Язычество погрязло во грехе, однако воснове своей его грех совсем лишь в отчаявшемся неведении Бога; по сути, этозначит «быть без Бога в мире». Ибо и всякий грех его грех перед Богом [3.4].

Определениегреха никогда не может быть чересчур духовным, оно является таким по крайнеймере настолько, насколько оно эту духовность подавляет. Грех – это категориядуха.

Сколькораз уже твердили, что христианством возмущаются по причине его мрачных потемок,его суровости и так далее… Но разве не пришло время объяснить, что если людивозмущаются против христианства, то это потому, что оно слишком возвышенно,мера его – не человеческая, что человек уже не способен понять [3.4].

Человекне не знает правого, он не желает правого!

Человекне рождается не духовным, но дух требует постоянной заботы о себе.

                                                                         

                                    Заключение

Всяжизнь человеческая – это выбор, или – или.

Еслитот, кто собирается действовать, хотел бы судить о себе по исходу, он никогдабы не добрался до начала. Герой узнает исход только после того, как все ужекончилось, и отнюдь не благодаря ему он становится героем, но он становитсягероем благодаря тому, что он начал. Ибо не то, что случается со мной, делаетменя великим, но только то, что я сам делаю. Если я велик через то, что со мнойслучается, это бесчеловечно по отношению к величию, давать ему смутно вырисовыватьсяв «неопределенных очертаниях» человеческого поведения [2]. 

Великтот, кто отказался от своего желания, но еще более велик тот, кто держится занего, после того как отказался; велик тот, кто держится за вечное, но еще болеевелик тот, кто держится за временное, после того как отказался от него [1].

Так,например, я в силах понять слова Авраама, и определенным образом через них исамого Авраама. Но поскольку представление приходит извне, я этим лишь прихожув тупик, точнее к сокрушению, Бог требует от меня невозможного, или я весь вневозможном.

Этим яи хотел бы закончить краткое повествование одного из моментов своей историижизни. Я, конечно, как вы видите, если вспомнить слова Кьеркегора, что впрочем,я только и делал (ибо Серен Кьеркегор мой кумир, кумир в мире переживаний и, вопределенной степени в мире духовном), который говорил или говорит: — тщательное рассмотрение проблемы не уводит меня дальше точки, куда с легкостьюдобирается не интересующийся человек. А потому я заканчиваю именно с того с чегоначал: возможно ли понять Авраама?!