Реферат: Катарсис

Введение.

Проблема катарсиса — трагического очищения — вызвала в истории философии, эстетики и литературымногочисленные споры. Одна из причин подобных споров своим основанием имеетнедостаточно удовлетворительную сохранность “Поэтики” Аристотеля, а другая — принципиальную противоположность позиций дискутирующих сторон. Характерсложности проблемы трагического катарсиса, по образному выражению Н.И. Новадского, может быть сопоставлен в этом отношении с знаменитым “гомеровским вопросом”.Поэтому давать подробный анализ основных вариантов решений, которые наметилисьв толковании аристотелевского катарсиса, трудно, так как даже простоеперечисление трудов о катарсисе Аристотеля займет не один десяток страниц. Всвоем исследовании мы отметим особенности некоторых работ по этому вопросу ипопытаемся наглядно показать варианты решений данной проблемы (см. приложение).

Целью представленной работыявляется исследование феномена катарсиса (его сущности, функций, значения).Объект исследования — психическое переживание, предмет — феномен катарсиса уАристотеля и его развитие в пост-аристотелевской мысли.

Исследование проводится наоснове следующих трудов Аристотеля: “Метафизика”, “Физика”, “О душе”,“Политика”, “Этика”, “Риторика” и “Поэтика, или Об искусстве поэзии”. Наиболеечасто используются переводы Гаспарова М.Л. и Лосева А.Ф. Также мы использовалиработы философов, литераторов и психологов. Из трудов античных философов здесьпредставлены работы Платона, Пифагора, Квинтилиана, Эмпедокла, Гераклита иЯмвлиха. В пост-арситотелевское время проблемой занимались исследователи: Я.Бернайс, У. Шекспир, Э. Целлер, Э. Мюллер, Д. Лессинг, И.В. Гете, Ф. Шиллер,Ж.-Ж. Руссо, К. Целль, Д. Кок, К. Зелл, Й. Хейнзинга, Ф. Гегель, К. Маджи, Д.Лэмбин, Д. Гейнсиус, З. Фрейд, Г. Гейне, Ф. Фишер, Ф. Ницше, А. Маслоу, Я.Морено, Р. Ошо и др. Из отечественных исследователей катарсиса мы отмечаемследующих: В. Волькенштейн, Н.И. Новадский, А.Н. Чанышев, Ф.М. Достоевский,Л.С. Выготский, А.Ф. Лосев.

В первой главе намипоставлена задача выявить особенности аристотелевской трагедии, так как именнов связи с ней он упоминал об очищении или катарсисе. Так как по Аристотелюочищение происходит через переживание “страха” и “сострадания”, этим понятиямпосвящен второй раздел первой главы.

Вторая глава данной работыпосвящена феномену катарсиса. Мы поставили перед собой следующие задачи:

·    рассмотреть античные традициипонимания катарсиса;

·    отметить особенности пониманияаристотелевского катарсиса А.Ф. Лосевым, который на наш взгляд наиболее близкоподошел к верному варианту решения проблемы;

·    рассмотреть феномен катарсиса винтерпретации исследователей пост-аристотелевского времени

Третья глава посвященапроблеме практического использования катарсиса в психологии. Здесь мы выделилиследующие задачи:

·    рассмотреть феномен катарсиса винтерпретации психологов и отметить варианты использования его в психологии;

·    исследовать опыт практическогоприменения феномена в психодраме;

·    выявить роль катарсиса в медитациина основе работ философа и психолога Р. Ошо.

Наиболее актуальной задачейданного исследования является рассмотрение возможности практического примененияфеномена катарсиса, определение которого сформулировал еще Аристотель, всовременной психологии. Эта проблема в целом была мало изучена, поэтому нашаработа представляет интерес при изучении феномена катарсиса в психологии.

 Чтобы подойти к вопросу окатарсисе в философии Аристотеля, необходимо рассмотретьфилософско-психологическую компоненту его творчества. Это поможет выявитьотправную точку его рассуждений о катарсисе.

 Аристотеля можно считатьродоначальником психологии, так как именно ему принадлежит первый в историинауки психологический трактат “О душе”. Аристотель понимает душу очень широко.Там, где есть жизнь, там есть и душа. Поэтому наделены жизнью и одушевлены ирастения, которые обладают лишь движением в смысле питания, роста; и животные,которые обладают еще и способностью ощущения; и человек, которому свойственновсе предыдущее и также ум, мышление, рассуждение; и, наконец, Бог, которыйобладает лишь умом. “Все состояния человеческой души связаны с телом:негодование, кротость, страх, сострадание, отвага, а также радость, любовь иотвращение; вместе с этими состояниями души испытывает нечто и тело”. Онаразделена Аристотелем на две части: разумную и неразумную, последняя же — нарастительную и страстную (стремящуюся, аффективную). При этом ощущения уАристотеля тесно связаны со способностью стремления. Разумная часть душираспадается на рассудок (т.е. практический разум) и собственно разумтеоретический. Практический разум должен властвовать над страстной частью души,которая разумна лишь в той степени, в какой она повинуется разуму.Теоретический же, созерцательный разум, который “не мыслит ничего относящегосяк деятельности и не говорит о том, чего следует избегать или добиваться”, неимеет отношения к аффективной части души. Между тем именно эта последняя,полная стремлений, движет душой. Практический ум, направленный на деятельность,отличается от созерцающего своей направленностью к цели и тоже движет душой.Теоретический разум — это субъект познания, он делится на “ум, которыйстановится всем”, и на “ум, все производящий”, что позднее было названосоответственно пассивным и активным интеллектом. По Ф. Нуйенсу, которыйописывал в своем труде “Эволюция психологии Аристотеля” определеннуюпоследовательность его сочинений, в последний период деятельности Аристотельстал истолковывать душу как энтелехию тела; такая душа не бессмертна, онавозникает и погибает вместе с телом, зато ум (нус) совершенно отделяется отдуши, как нематериальный и бессмертный.

 Важно упомянуть здесь такжеучение Аристотеля об умном перводвигателе как первооснове всей его философии.Он писал в “Метафизике” (XII книга) о том, что смысловая картина вечно движущегосямира есть энергия сущности мира. Мир являет себя в этой энергии. Но так как нетничего, кроме этого энергитийного смысла, то он сам же и оказываетсясоотнесенным с самим собой, т.е. он сам себя мыслит. Поэтому энергия сущностимира, лежащая в основе всякого движения в нем и в основе всякого события, естьсамомыслящая энергия, энергия Ума, мышление мышления. Она может быть дана в тойили другой степени материального выражения. Будучи сама по себе смысловымотождествлением отвлеченного смысла и конкретной вещи, т.е. тождествомлогического и алогического, умная энергия может, однако, в той или другой меревоплощаться в материи. Материальные факты могут более или менее интенсивноорганизовываться по закону этой мировой чтойности. Тогда энергия становитсядвижением, и, смотря по силе ее воплощения, — в той или иной степенисовершенным движением. Максимальная выраженность “чтойности” в факте, т.е. та организованностьфакта, когда в смысле его не содержится ничего фактически-материального, атолько — одна чтойность, иными словами, смысловое тождество чтойности и факта,и есть то, что называется красотой или совершенством. В красоте и содержитсяэто самодовление выраженного смысла, обращенного на себя и не ушедшего вбеспредельность материи.

 Реальное действие, или“движение”, как и сама энергия, воплощением которой оно является, есть действиеили “движение” Ума, т.е. самоосознания и самочувствия. Разрушение энергии иуход ее в материальную беспредельность есть также разрушение и блаженногосамодовления, свойственного умному перводвигателю, и переход его от “счастья” к“несчастью”, от знания к незнанию, от блаженной самоудовлетворенности кстрадающему и ищущему страданию и самоутере. Несмотря на все судьбыперводвижущего Ума, уходящего в то или иное материальное оформление и,следовательно, в той или иной мере забывающего и теряющего себя самого, ум кактаковой остается сам по себе вечным и неизменным самовыражением мира, и онпребывает собранным в одну точку и не нуждающимся во временном потоке смысловымтождеством всех логических и алогических судеб себя самого, данных во всейполноте блаженного самодовления. Космос с его звездами — умными силами — есть вечныйпокой мировой блаженной чтойности в себе и для себя одной.

 “Через искусство возникаетто, формы чего находятся в душе”, — сказал Аристотель в своем знаменитом труде“О душе”. Неясно, заложены ли они в пассивном разуме наряду с формами природы,или же они — создания души, результат ее активности. Согласно Аристотелю,“искусство частью завершает то, чего природа не в состоянии сделать, частьюподражает ей”. Обычное производство дополняет природу. Формы искусства — этоподражания (мимесис) формам бытия как естественным, так и искусственным, этоподражание тому, что происходит в реальной жизни. Несмотря на то, чтоАристотель назвал искусство подражанием, он оговорился, что художник воленвыбирать предметы, средства и способы подражания. Т.е. он оставил большойпростор и для художественной деятельности. Точно неизвестно, какие видыискусств Аристотель отнес к подражательным. Им упоминаются изобразительныеискусства, поэзия и музыка, но анализируется лишь поэзия, или искусство слова.

 Поэтика — это наука о поэзиии название одной из работ по эстетике Аристотеля. В сохранившейся части Поэтикирассматривается в основном трагедия. Посредством сострадания и страха трагедияочищает страсти. О сострадании и страхе как главных переживаниях зрителейтрагедии Аристотель говорит неоднократно. Эти эмоции, по его мнению, называютсянеожиданностью, переломом. Например, в “Эдипе” Софокла вестник приходит к Эдипуобъявить, кто тот есть на самом деле, и тем самым избавить героя от страха, нов действительности достигает противоположного. При этом страх может быть вызванпри условии, что трагический герой не слишком сильно отличается от зрителя, ибострах — это переживание за подобного себе. Сострадание же может быть вызванолишь к герою, страдавшему незаслуженно, поэтому в трагедии перемена, перелом всудьбе героя должны вести не от несчастья к счастью, а от счастья к несчастью,и причиной этого должна быть не порочность человека, а “большая ошибка”. Толькотакое действие, думает Аристотель, может вызвать в душах зрителя и страх(трепет) — путем отождествления себя с трагическим героем, и сострадание. Поэтв трагедии доставляет зрителям удовольствие — “удовольствие от сострадания истраха через подражание им”. Это действие трагедии на зрителей характеризуетсятакже как очищение — катарсис.

 По Аристотелю цель катарсиса(или “очищения”) — возбудить, напрячь аффективную способность человека, извлечьнаслаждение именно из преступления будничной меры аффекта, из нарушения границы“нормального” в аффектах путем “сострадания и страха”. Чтобы постигнуть сампроцесс очищения, следует выяснить, что Аристотель понимал под трагедией,страхом и состраданием.

1. Внутренние особенноститрагедии по Аристотелю.

А). Что есть трагедия?

 По Аристотелю очищение душиявляется одной из целей и одним из следствий трагедии. Он дает трагедии такоеопределение: “Трагедия есть подражание действию важному и законченному,имеющему [определенный] объем, [производимое] речью, услащенной по-разному вразличных ее частях, [производимое] в действии, а не в повествовании, исовершающее посредством сострадания и страха очищение подобных страстей”.“Услащенная речь” — это речь, имеющая ритм, гармонию и напев. “По-разному вразных частях” означает, что в одних частях это услащение совершается толькометрами (частными случаями ритмов), а в других еще и напевом. Речь имузыкальные часть — средства подражания, зрелище — способ; характер — то, чтонас заставляет называть действующие лица каковыми-нибудь, это склонности людей;мысль — это то, в чем говорящие указывают на что-то конкретное или выражаютсуждение более или менее общее.

Аристотель говорит, что“начало и как бы душа трагедии — именно сказание и [только] во вторую очередь — характеры”. Он подчеркивает, что из всех моментов, входящих в трагедию, “самоеважное — состав происшествий, так как трагедия есть подражание не людям, нодействию и жизни, счастью и несчастью, а счастье и несчастье заключается вдействии, и цель [трагедии] — какое-нибудь действие, а не качество”. В этомсмысле трагический миф (или сказание), как картина действий, резкопротивопоставляется изображению характеров. Характеры — это и есть как раз тосамое, что создает в людях их качество. А трагические поэты “выводятдействующих лиц не для того, чтобы изобразить их характеры”. Но миф не есть и изображениемыслей. Аристотель в весьма краткой формуле высказывает подлинную разницу,существующую между мифом, с одной стороны, и изображением характеров иумонастроения — с другой. Подобное этой антитезе, говорит Аристотель,происходит и в живописи. “Именно, если бы кто-нибудь без всякого планаупотребил в дело лучшие краски, то он не произвел бы на нас такого приятноговпечатления, как просто обозначив линией данное изображение”. Миф,следовательно, понимаемый как действенный символ жизни, является как быидеальной структурой жизни, смысловым скелетом действия, в то время какхарактеры и мысли изображаемых лиц и сами они суть только эмпирическоеисполнение этих идеальных структур, причем, взятое само по себе, этоэмпирическое наполнение гораздо проще и менее интересно; оно одинаково можетприменяться к любой структуре, так как само по себе оно — совершенно внеискусства и трагедии.

Еще ярче обнаруживаетсянесовместимость Аристотеля с плоским натурализмом в тех местах, где онсознательно противопоставляет миф реалистическому отображению людей и событий.Он прямо говорит: “Дело поэта говорить не о действительно случившемся, но отом, что могло бы случиться, следовательно, о возможном по вероятности или понеобходимости”. Стало быть, “жизнь” и “действие” как основание трагедиимыслятся Аристотелем исключительно в плоскости умно-созерцательных построений.Это — не фотография, но — сознательный анализ и выбор тех или других структур вжизненном хаосе и бытии. Но Аристотель продолжает далее: “Поэзия философичнее изначительнее истории: поэзия говорит более об общем, история — об единичном”.“Отсюда ясно, что поэту следует быть больше творцом мифов (сказаний), чемметров, насколько он — поэт в смысле подражания, а подражает он действиям. Дажеесли ему придется изображать действительно случившееся, он тем не менее[остается] поэтом, ибо ничто не мешает тому, чтобы из действительно случившихсясобытий некоторые были таковы, каковыми они могли бы случиться по вероятностиили возможности; в этом отношении он является их творцом”.

Мы видим в итоге, чтосущность самого мира отнюдь не заключается в его “действии”, как вэмпирически-материальных актах и событиях, но — только в умной энергии,воплощением которой и могут являться эмпирически-материальные события.Антипсихологизм трагедии обоснован, как видно из работ Аристотеля, космически итрансцедетально. Трагедия не есть психология характеров и не нуждается в ней,хотя последняя и может быть в ней привлекаема для тех или иных целей.Трагический миф есть изображение не человека, но жизни вообще. В нем видна всята смысловая ткань, из которой состоит жизнь вообще, и люди — один из многихмоментов, входящих в сферу жизни. “Отсюда, как из зерна, вырастают всевнутренние особенности трагического мифа”. Аристотель достаточно подробноописывает, какой именно должна быть трагедия, чтобы наиболее полно отвечатьсвоим целям.

Итак, необходимо, чтобы вкаждой трагедии было шесть частей: фабула (миф), характеры, разумность,сценическая обстановка, словесное выражение и музыкальная композиция. Фабула — это подражание действию или “сочетание фактов”. Как уже сказано выше, именно“действия и фабула составляют цель трагедии” (там же) или ее “душу”. Суть частифабулы — перипетии и узнавания. Фабула должна быть изображением одного и притомцельного действия, и части событий должны быть так составлены, что при переменеили отнятии какой-нибудь части изменялось и приходило в движение целое. Простойфабулой Аристотель называет “такое непрерывное действие, в течение которогоперемена [судьбы] происходит без перипетии или узнавания”. Сплетенная фабула — такая, в которой “перемена происходит с узнаванием или перипетией или с тем и сдругим вместе”. Состав лучшей трагедии должен быть не простым, а сплетенным.Перипетия — это перемена событий к противоположному, притом по законамвероятности или необходимости. Узнавание обозначает переход от незнания кзнанию, ведущей к дружбе или вражде, счастью или несчастью. Возможно такжеузнавание по отношению к предмету, действию. Третья часть фабулы — страдание, т.е.действие, причиняющее гибель и боль. Лосев А.Ф. в своей книге “Очерки античногосимволизма и мифологии” говорит о том, что более точно эту часть характеризуетслово “пафос”, так как здесь присутствует сильное душевное волнение, приводящеек катастрофе, например, к преступлению, вызванное той или иной трагическойситуацией, например, виной, долгом, возмездием и т.д. Такое волнение и естьпатетический момент мифа или пафос.

 “По объему” фабула разделенаАристотелем на следующие “подразделения”: пролог, эписодий, эксод и хороваячасть, разделяющаяся в свою очередь на парод и стасим. Пролог — целая частьтрагедии до появления хора, эписодий — целая часть трагедии между цельнымипеснями хора, эксод — целая часть трагедии, после которой нет песни хора, изхоровой же части парод — первая целая речь хора, стасим — хоровая песнь безанапеста и трохея. Коммос, входящий в последнюю часть, — общая печальная песньхора и актеров.

Как мы видим, Аристотель вПоэтике занимался исключительно техническими формами трагического мифа кактаковыми и не дал в цельной системе всех его моментов, так чтобы вполне яснабыла их связь и взаимозависимость на почве учения о первоуме и его меональныхсудьбах. Данную связь рассмотрел Лосев А.Ф. в своей работе и сформулировал тенеобходимые содержательно-мироощутительные моменты в форме трагического мифа,которые вытекают из самой первоосновы всей философии Аристотеля — учения обумной энергии Перводвигателя.

Он говорит, что, преждевсего, необходимо “преступление”, т.е. “отдание Умом и умами самих себя вовласть инобытия, во власть лишения и материи, во власть необходимости ислучайности”. Необходимо, чтобы Ум выходил из повиновения самому себе и изблаженной самособранности, и начал разрушаться, рассыпаться самый факт этогоУма. Другими словами, необходимо преступление, связанное с рождением илигибелью того или другого живого существа. Но совершаться это должно в высшемсмысле бессознательно. Если бы преступник действительно знал и помнил то, чтоон сам собой представляет и чем в подлинном смысле является его жертва, то,разумеется, он никогда не смог бы совершить никакого преступления.Преступление, т.е. самоотдание себя во власть беспредельного самоутверждения и,следовательно, самораспыления, возможно только в результате забвения себя какмомента всеблаженно-самодовлеющего Ума.

Но рано или поздно “приходитпрежняя память о светлой и блаженной нетронутости и невинности умных энергийсамочувствия и — самодовления”. Через те или иные событий приходит преступник,или кто-нибудь другой, к узрению подлинной тайны преступления и, сприпоминанием вечно-нетронутых, блаженных радостей умного бытия, оцениваетсявсе совершенное с уверенностью, не допускающей никакой условности. С раскрытиемпреступления наступает время трагического пафоса. Т.е. “контраст блаженнойневинности со смрадом и суетой преступления, светлого и умного самоутверждениясебя — с мраком и скорбью самораспыления в смутных исканиях стать на местодругого, — этот контраст вызывает потрясение человеческого существа и создаетпафос трагизма”, о котором шла речь ранее.

Оценить и опознатьпреступление с точки зрения утерянного невинного счастья, значит, начать трудпо восстановлению попранного. Светлая невинность должна восторжествовать. Этоможет совершаться в виде возмездия или как-нибудь иначе. И если это сделано,тогда наступает очищение страстей, “прошедшее через тьму и смрад преступлений исамозабвения”.

 Понятия “страха” и“сострадания”, через которые происходит очищение души, определены Аристотелемследующим образом.

В). “Страх” и“сострадание”.

Событие трагично толькотогда, когда оно расценивается с точки зрения того, что должно было быосуществиться, но не осуществилось. Только когда в той или иной формеприсутствует эта оценка с точки зрения высшего, нетронутого и невинного, можноговорить о трагичности случившегося. Эта оценка, восстанавливающая высшиезаконы жизни и необходимо оправдывающая их именно в силу того, что они в данномтрагическом случае нарушены, может быть дана в самых разнообразных формах.Наиболее непосредственная форма этой оценки — это страх и сострадание,введенные Аристотелем как необходимый момент самого понятия трагического мифа.В “Риторике” он говорит: “Пусть будет страх некоторого рода неприятноеощущение, или смущение, возникающее из представления о предстоящем зле, котороеможет погубить нас или причинить нам неприятность”. Человеку страшно то, чтонепосредственно может причинить страдание. Страшными могут быть: признаки вещейи событий, способные разрушить счастье и причинить вред; вражда и гнев опасныхлюдей; несправедливость, обладающая силой; оскорбленная добродетель, обладающаясилой, и т.д. Не испытывают страха те, кто считает себя обеспеченными отстрадания, а испытывает страх тот, кто, как ему кажется, может пострадать оттех или иных людей или вещей. С другой стороны, не переживает страха тот, ктоуже перенес все возможные страдания и несчастья. Значит, для того, чтобыиспытывать страх, “человек должен иметь некоторую надежду на спасение того, зачто он тревожится. Тут происходит размышление о том, как можно было бы егоспасти, а о безнадежном никто не размышляет”. Таким образом, страх, поАристотелю, есть: неприятное ощущение, или смятение, возникающее изпредставления о предстоящем зле, которое может погубить человека или причинитьвред ввиду своей непосредственной близости, но которое все еще оставляет у негонадежду на минование этого зла. В применении к трагическому мифу страх делаетсянеприятным ощущением активного выхода из подчинения мировым законам, так чтоесть надежда на восстановление попранного и поруганного.

 В Риторике Аристотель дает ианализ сострадания. “Пусть будет сострадание некоторого рода печаль при видебедствия, которое может повлечь за собой гибель или вред и которое постигаетчеловека, этого не заслуживающего, [бедствия], которое могло бы постигнуть илинас самих, или кого-нибудь из наших, и, притом, когда оно оказывается близким”.Чтобы почувствовать сострадание, человек должен считать возможным, что сам он,или кто-нибудь из его близких, может потерпеть какое-нибудь подобное бедствие.Люди, совершенно погибшие, не испытывают сострадания, так как, по их мнению,они уже все потерпели и больше им нечего терпеть. Также не испытываютсострадания и люди вполне счастливые, так как, обладая всеми благами, они,конечно, обладают благом и независимости от всяких бедствий, а сострадать — значит вникать в бедствие другого, следовательно, сострадать может тот, ктосчитает для себя возможным потерпеть, т.е. люди, уже пострадавшие и избежавшиегибели. Сюда относятся: и зрелые люди, по опыту или в силу размышления знающиеоб опасностях жизни; и люди слабые и трусливые, обладатели семьи и близкихлюдей; и люди, состоящие во власти страстей, аффектов и пр., поскольку такиелюди, будучи всецело поглощены своим состоянием, не могут размышлять; и люди,считающие хотя бы некоторых других людей хорошими и не заслуживающиминесчастья.

Аристотель дает длинноеперечисление обстоятельств, вызывающих сострадание: все горестное имучительное, способное повлечь за собой гибель, бедствия от судьбы, различныероды смерти, раны, побои, старость, болезни, насильственная разлука, позор,слабость, увечье и т.д. В итоге можно сказать, что сострадание, по Аристотелю — это скорбь при виде бедствия, которое может повлечь за собою гибель или вред икоторое постигает человека, этого не заслуживающего, бедствия, которое могло быпостигнуть или нас самих или близких нам, и притом, когда оно окажетсянепосредственным. Сострадание предполагает в сострадающем средину междустрадающим и счастливым состоянием и сочувственную оценку того, комусострадают. Сострадание — также середина между мужественной страстью (гнев,смелость), стремящейся к овладению и победе, и высокомерием, не рассуждающим отом, что можно потерпеть, и не преодолевающим ничего противного, т.е. тут одновременнои преодоление страдания и подчиненность ему, согласие на него. В применении ктрагическому мифу сострадание “есть оценка преступления или жертвы преступленияс точки зрения чуждости их в глубине своего существа преступлению как таковомуи вера в то, что нарушение законов ума произошло не по вине ума, но — иного,инобытия”.

Страшное и жалкое должно бытьимманентно самому мифу, т.е. вытекать только из сцепления самих происшествий.“Страшное и жалкое, — пишет Аристотель, — может быть произведено театральнойобстановкой, но может также возникать и из самого состава событий, что имеет[за себя] преимущество и составляет признак лучшего поэта. Именно, надо и безпредставления на сцене слагать миф так, чтобы всякий, слышащий о происходящихсобытиях, содрогался и чувствовал сострадание вследствие [изображаемых в пьесе]происшествий: это почувствовал бы каждый, слушая миф “Эдипа”. Достигать жеэтого путем театральной обстановки менее всего художественно и нуждается[только] в хорегии. Те же, которые путем сценического представления изображаютне страшное, а только чудесное, не имеют ничего общего с трагедией, так как оттрагедии должно искать не всякого удовольствия, но [только] ей свойственного. Атак как поэт должен доставлять <с> помощью художественного изображенияудовольствие, вытекающее из сострадания и страха, то ясно, что именно этодолжно заключаться в самих событиях”. Аристотель указывает на некоторые типыпостроения трагического сюжета в зависимости от имманентности ему страха исострадания. Так, если враг заставляет страдать врага, то он не возбуждаетсострадания, равно как и лица, относящиеся друг к другу безразлично. Но когдаэти страдания возникают среди друзей, например, если брат убивает брата, илисын — отца, или мать — сына, тогда трагический миф дает подлинный страх исострадание; и другие случаи. Тот же закон страха и сострадания заставляетпоэта давать определенную характеристику и своим героям, и их поступкам. “Ясно,что не следует изображать благородных людей переходящими от счастья к несчастью,так как это не страшно и не жалко, но отвратительно, ни порочных [переходящими]от несчастья к счастью, ибо это менее всего трагично, так как не заключает всебе ничего, что [для этого] необходимо, т.е. не возбуждает ни чувствасправедливости, ни сострадания, на страха; наконец, вполне негодный человек недолжен впадать из счастья в несчастье, так как подобное стечение [событий]возбуждало бы чувство справедливости, но не сострадания и страха; ведьсострадание возникает к безвинно-несчастному, а страх — перед несчастьем намподобного; следовательно, [в последнем случае] происшествия не возбудят в насни жалости, ни страха. Итак, остается [герой], находящийся в средине междуэтими. Таков тот, кто не отличается [особенной] добродетелью и справедливостью ивпадает в несчастье не по своей негодности и порочности, но по какой-нибудьошибке, тогда как прежде был в большей чести и счастьи, каковы, например, Эдип,Фиест и выдающиеся лица подобных родов”.

 Итак, из определениятрагического мифа с его моментами страха и сострадания он дедуцирует формальнуюструктуру самого сюжета трагедии. Последним же этапом в развитии понятиятрагического мифа является очищение, исследованием которого занимались имыслители прошлого, и наши современники. В следующей главе сделан анализ этогофеномена на основе работ Аристотеля, античных мыслителей, исследователейкатарсиса пост-аристотелевского периода, а также дано представление феномена винтерпретации А.Ф. Лосева.

Катарсис: понятие, сущность ифункции.

А). Античное пониманиекатарсиса как эстетической категории.

Аристотелев трагическийкатарсис породил огромное число гипотез, так как Аристотель, хоть и обещалпояснить, что это такое, но так и не успел этого сделать. Наиболее вероятно,как считает А.Н. Чанышев в своей книге “Аристотель”, автор думал, чтотрагическое действие посредством страха и сострадания встряхивает душу зрителейи мощным потоком эмоций смывает то, что пряталось в подсознании, при помощиэтого внешнего раздражителя “мусор” на дне души пережигается. Но существуют идругие истолкования катарсиса. Тем более что и до Аристотеля, катарсиссвязывали с эстетическими переживаниями человека. Например, музыкальноеочищение (Пифагор) или очищение красотой и добродетелью (Платон).

Еще Гераклит, посвидетельству стоиков, настаивал на очищении огнем. Эмпедокл говорил овозникновении безумия из душевной “нечистоты”. В противоположность этомуматериалистическому учению о катарсисе Платон выдвинул свое понимание очищениядуши как освобождения от тела, от страстей или от наслаждений. Правда, онупотреблял термин “катарсис” и в широком смысле слова, как очищение тела.

Так, согласно Платону, “вселучшие качества человеческого характера: красота, благородство, мужество и дажезнание являются результатом очищения”. “Истина заключается, в сущности, вочищении себя от всего подобного, и не нужно ли назвать и благоразумие, исправедливость, и мужество, и само разумение очищением?”. “В соответствии сэтим все недостатки и пороки могут быть изжиты одним путем — посредствомочищения: от физического безобразия очищает гимнастика, от болезней — медицина,от “незнания” — научение, от нравственных недостатков очищает искусство”.Учение Платона достигало своего завершения в создании возвышенного типаличности. Обращение его к музыкальному катарсису мыслилось как“морально-жизненная тренировка человека”, соединенная с любовью “высокогоэстетического характера” — все это “имело здесь также и вполне жизненный смысл,настраивая человеческую психику на то или иное реальное поведение”. Поэтому уПлатона “воспитанный человек очень остро чувствует всякое упущение, плохоекачество работы и то, что нехорошо по самой своей природе…”.

У Аристотеля же в основеподхода к личности лежит взаимодействие души и тела. Как и Платон, он видит вмусическом искусстве, музыкальном катарсисе служение этическим целям. Типличности по Аристотелю объединяет в себе прекрасное с “подобающим”благородством, и с целевой направленностью добродетели”.

Вместе с тем важноподчеркнуть соединение подходов к проблемам личности с подходами к проблемампреобразования действительности, внешнего мироздания, когда совершенствованиевнутреннего мира гармонически соотносится с совершенствованием внешнего мира.Это одушевленная, живая структура научной позиции синтезирует в себе внутреннееи внешнее и пронизано идеей о том, что внутреннее во многом порождает измененияво внешнем. В этом смысле речь идет о космологически-эстетическом подходеПлатона и космологически-этическом подходе Аристотеля, в позициях которыхотводится колоссальная роль духовным возможностям и способностям личности, атакже космологической ответственности человека за сохранение этическихценностей.

Аристотель высказал и такоесвое суждение: “Ведь даже и без слова мелодия все равно имеет этическоесвойство, но его не имеет ни окраска, ни запах, ни вкус. А потому, что толькоона содержит движение…Движения эти деятельны, а действия суть знаки этическихсвойств”. Следовательно, “изменяя характер движения, содержащегося вмузыкальных звуках, используя различные мелодии, инструменты, ритмы и лады,можно создавать различную настроенность человеческой психики и таким образомвлиять на воспитание характера”. Вторя словам Аристотеля, “мы принимаем топодразделение мелодий, которое установлено некоторыми философами, различающимимелодии: этические, практические и энтузиастические (т.е. мелодии, действующиена наши моральные свойства; мелодии, возбуждающие нашу деятельность, и мелодии,приводящие нас в восторг).

У Пифагора существовали теили иные мелодии, созданные против уныния и внутренних язв, против раздражения,против гнева, против всякой душевной перемены. По свидетельству философаЯмвлиха (IV в. до н.э.), “Пифагор установил в качестве первого — воспитание при помощи музыки, тех или иных мелодий и ритмов, откуда происходитврачевание человеческих нравов и страстей и восстанавливается гармония душевныхспособностей.…И когда его ученики отходили вечером ко сну, он освобождал их отдневной смуты и гула в ушах, очищал взволнованное умственное состояние иприуготовлял в них безмолвие, хороший сон.…Когда же они опять вставали спостели, он отвращал их от ночной сонливости, расслабления и лености тем илидругим специальным пением и мелодическими приемами, получаемыми от лиры иголоса. … Он еще полагал, что музыка многому способствует в смысле здоровья,если кто пользуется ею надлежащим образом. И, действительно, у него былообыкновение пользоваться подобным очищением не мимоходом. Этим наименованиемон, очевидно, и называл музыкальное врачевание. … Пользовался он и танцами. …Пользовался он и стихами Гомера и Гесиода, произносимыми для исправления души”.

Катартические особенностивыразительных средств мусического искусства, отдельных приемов ораторскогоискусства имели вполне определенное теоретическое основание, главные положениякоторого были изложены в учениях античных мыслителей. Свидетельство тому — многочисленные отрывки из их учений. Вот некоторые из них, актуальность которыхне утратила своей значимости и сегодня.

Так, согласно Платону(“Государство”), “ритм и гармония больше всего проникают в глубину души исильнее всего захватывают ее, доставляя благообразие и делая ее благообразной”.“И разве не интересно, что древние предпочитали большие интервалы, а малыеинтервалы презирали, полагая, что они отражают душевную мелочность и ничтожество…”.“Благородство же речи, ее гармоничность, благопристойность и мерностьсоответствуют простодушию… действительно благородно и прекрасно сложившемусяобразу мыслей в отношении нравственном”.

 Ритм, музыка и ихвоздействие на человека были тесно связаны с красноречием. Глава риторическойшколы в Риме Марк Фабий Квинтилиан (“О подготовке оратора”. “Ораторскиенаставления. О пользе музыки”) специально рассматривал вопрос о значении музыкив воспитании и в ораторском искусстве. Он считал, что и в “речи, так же как и вмузыке, порядок и звуки располагаются, смотря по предметам. Предметывеличественные поются возвышеннее, приятные — нежнее, средние — плавнее; длясего потребно приличие и голоса, и речей: музыка во всем сообразуется сострастями, какие выразить хотим. Равно и оратора напряжение, понижение и другиеразличные изменения голоса должны быть направлены к возбуждению страстей вслушателях”.

Обобщив свой 20-летнийриторический опыт, Квинтилиан, к примеру, советовал: “… при теме серьезнойголос и модуляция становятся торжественными, при теме приятной — нежными, приобычной — спокойными: так музыка всем своим строем соответствует тем состояниямдуши, которые она выражает. Так и оратор должен пользоваться повышениями,понижениями, движениями своего голоса, чтобы вызывать у слушателей нужныесостояния души… Телодвижения также должны быть уместными и изящными”.

В). Катарсис Аристотеля винтерпретации А.Ф. Лосева.

 Одной фразы из “Поэтики” отом, что трагедия через возбуждение страха и сострадания доставляет очищениестрастей мало для того, чтобы понять Аристотеля. Именно поэтому существуетстолько много толкований катарсиса. Одни видят катарсис в превращении порочныхнаклонностей в добродетельные установки, сводя “очищение” на моральноеудовлетворение и торжество; другие видят очищение в непосредственном чувстве,сводя его на чисто гедонистические переживания; третьи сравнивают трагическоеочищение с очищением желудка и серьезно утверждают, что сущность очищениясводится к облегчению и разгрузке души от ненужного балласта; четвертыевспоминают историко-религиозные корни понятия очищения, возводят его к практикемистерий и понимают его у Аристотеля мистически. Но, как заметил А.Ф. Лосев,комментаторы Аристотеля “не заглядывали в главный труд Аристотеля о “первойфилософии”, не сравнивали с учениями о сходном предмете там, где даны всепринципы мировоззрения Аристотеля вообще”.

В “Метафизике” дано и понятиепрекрасного во всей его полноте и описано то состояние вечногосамоудовлетворения и блаженного пребывания в себе самом, в “эросе” Ума к самомусебе. Если прекрасное таково вообще, в космосе, то таково же оно и в частности,в отдельных субъектах и в отдельных произведениях искусства. “Это блаженноесамодовление, наступающее после пережитого его разрушения, и есть подлинное“очищение”, о котором говорит Аристотель”. Лосев отметил некоторые особенностипонятия “очищения”, вытекающие из Аристотелева учения о всеблаженстве умнойпервоэнергии, в своей работе “Очерки античного символизма и мифологии”.

Он считает, что к понятию“катарсис” не подходит ни одна из психологических характеристик очищения. Делов том, что новейшая психология в корне отличается от античной, предполагаянекоторый стационарный субъект и в нем уже находя сторону интеллектуальную,волевую и сторону чувства. Как бы психология ни объединяла эти стороны и как быона не говорила о единстве психической жизни, все равно субъект для нее — последняя опора всего психического, и он — носитель всех своих состояний.Совершенно обратное этому находим в античной психологии (и у Аристотеля, каксчитает Лосев). Здесь все душевные силы, постепенно освобождаясь от потокастановления, в котором они только и возможны, превращаются в некое единоедуховное средоточие, в ум, который не есть интеллектуальная сторона души, нокоторый выше самой души и представляет собою высшую собранность всегорастекающегося множества психической жизни в некое неподвижное самодовлеющеепребывание в одной точке. Об умном состоянии нельзя сказать, что в немпреобладает момент чувства или момент интеллектуальный. Умное состояние вышесамой души со всеми присущими ей отдельными силами. Поэтому катарсис, как умноесостояние — вне характеристики с точки зрения отдельных психических актов.Следуя из этого, Лосев критикует теорию Э. Мюллера, который “наряду с моральными почти религиозным истолкованием излишне выдвигает в катарсисе моментудовольствия”. Также неправильно, как он считает, и рассуждение Кока, “которыйочищение от сострадания видит в “мысли” о том, что потерпевший не вполненевинен, а очищение от страха — в “убеждении” в том, что мы не пострадаем, еслине будем так ошибаться”. Эту интеллектуалистическую мораль отвергает и Э.Целлер.

Катарсису не подойдет также иникакая нормативная характеристика в новейшем смысле этого слова. Существуют трирода норм, или оценок, — логическая, этическая и эстетическая. Катарсис неявляется достижением логической нормы. Миф — не система силлогизмов и неотвлеченная диалектика, а сцепление происшествий. Значит, пережить очищениеможно только путем вживания в самые происшествия и в их собственную логику.Логика очищения не есть логика силлогизмов, но логика жизни. Иметь очищение незначит вывести умозаключение из тех или иных отвлеченно данных посылок. Нокогда речь заходит об этической норме, то уже многие “сбиваются и начинаюттрактовать очищение как моральное удовлетворение”. В этом, как считает Лосев,коренная ошибка Лессинга и всех представителей морального понимания катарсиса.

Моральная норма требует длясебя, прежде всего, дифференцированной области психической жизни и есть нормаименно для этой области. Моральная норма есть норма для воли. Воля обычнодействует случайно и нецелесообразно, увлекаясь чувственными побуждениями, анорма говорит о том, как нужно было бы поступить в данном случае и как можно инужно было бы отнестись к чувственным побуждениям. Ничего этого нет в очищениикак умно-энергийном состоянии. “В очищении нет ни волевого устремления, нинормы для этого последнего”. Очищение есть состояние духа, который поднялсявыше волевых актов. Значит, оно не нуждается и в морали. Очищение есть неморальное, но умное состояние. Если говорить все-таки о морали, то в трагедииона дана в ужасающем виде. Преступления, смерти, поругания и всяческиеморальные бесчинства здесь на каждом шагу, и никакое возмездие и месть не всилах восстановить поруганной чести, вернуть к жизни убитого, преодолеть всютьму и смрад совершенных преступлений. В морали есть та отвлеченнаясправедливость, которая претит просветленно-катарсическому успокоению. Вочищении есть слезы любви и прощения, сострадания и тихого участия, в то времякак мораль никого не любит и никому не прощает, никому не сострадает и ни в комне участвует. Свести катарсис на моральное успокоение добродетелей души — значит вносить тот европейский морализм, которого совершенно не знала языческаяи мистическая Греция.

Точно так же неправильно, каксчитает Лосев, видеть в катарсисе и успокоение эстетическое. Эстетическая нормау нас считается выполненной даже тогда, когда морального вопроса не только неставится, но когда он ставится и получает отрицательное решение. Онадостигается у нас независимо от того, в каком фактическом содержании даныэстетические факты. Пусть убивают безобразно, но можно очень красиво изобразитьубийство, и оно будет нравиться. Это значит, что эстетическая оценка у наспонимается отвлеченно от жизненной оценки; она есть игра чистого смысла самогопо себе, независимо от того факта, который является носителем этого смысла. Нето у Аристотеля: умная перво-энергия охватывает и значимость фактов кактаковых. От разной оценки этих фактов зависит и разная оценка их смысловойэнергии. В трагическом очищении дано просветление сознания не только по поводусмысловых взаимосоотношений вещей, но и по поводу самих вещей. Ведь трагедиякак раз тогда и начинается, когда данная умная субстанция устремляется вматериальную беспредельность инобытия и приходит к саморасщеплению исамораздроблению. В этих инобытийных судьбах вещи зарождается, наконец, бытьможет после долгих исканий и страданий, путь к утерянной цельностиумно-просветленного самодовления, и зарождается, наконец, это очищение нетолько от раздвоения идеи, но и от самораздробления факта. Здесь уже не простоэстетика, но и жизненное умиротворение; и чувствуется, что действительновсерьез были затронуты самые основы бытия, и вот, они — невредимы. Именнопоэтому Лосев не соглашается с Целлером, который в катарсисе выдвигает моментчисто художественного настроения, отделяя эстетический катарсис от этического.“Это невозможно уже потому, что сам Целлер утверждает, что у Аристотеляэстетическое и этическое трудно отделимы друг от друга. Так очищениеоказывается далеким от всякого чисто эстетического удовлетворения, не впадая,однако, ни в морализм, ни в резонерство. “Трагическое очищение — умное очищение,а не эстетическое, и ум — выше чувства и энергии. Такова античная “эстетика”Аристотеля”, — пишет Лосев.

К сущности трагическогоочищения, если иметь в виду учение Аристотеля о блаженном самодовлении ума,относится специфическая связь ума с материей. Как было уже сказано выше (см.введение), ум по Аристотелю есть энергия сущности, а энергия, не будучидвижением, т.е. фактом, или пространнственно-временным событием, тем не менеесодержит в себе материю, становление, будучи “средним” между отвлеченной заданностьюсмысла и вещью как таковой. Другими словами, по смыслу своему энергия естьтождество логического и алогического; материя содержится в ней в виде некоегосмысла. Материя модифицирует чистый смысл на выраженный, оставляя его всецело всфере чисто смысловой. Значит, энергия вмещает в себе все судьбы своегоинобытийного становления, но вмещает умно, а не фактически. Она и нуждается всвоем инобытийном становлении, ибо иначе она не выразила бы и не утвердила бысебя, но и не нуждается в нем, ибо сама по себе она есть чисто умнаязначимость, а не какой-нибудь эмпирический факт, или вещь. То же самоевзаимоотношение ума и материи имеется и в трагедии, но только здесь имеются ввиду отдельные умы, т.е. личности, а не ум вообще (хотя вполне мыслима и фактическине раз осуществлялась, например, трагедия грехопадения Адама, который можетбыть понят как умная собранность всей первозданной твари), и далее в трагедииимеется в виду не материя вообще, но материя как начало, расслаивающее ум, т.е.как преступление. Таким образом, получается, что преступление и нужно дляличности, и не нужно для нее. Нужно оно, ибо только и суждено данной личностивыразить себя. Не нужно оно, ибо сама по себе личность есть ум, и всематериальные судьбы ее имеют для нее значение лишь постольку, поскольку так илииначе отражаются на уме. Отсюда и вся трагическая обстановка, с одной стороны,нужна для очищения, с другой — не нужна. Нужна потому, что в ней выражает иутверждает себя личность. Другой вопрос, что это выражение и утверждение себяоказалось столь ужасным. Все-таки выражает и утверждает себя всякая личность,если она вообще есть нечто. Но трагедия также и не нужна для очищения, потомучто очищение и просветление есть умная энергия и состояние нематериального ума,причем смысл этой энергии не нуждается ни в каких фактах, трагических илинетрагических, которые суть для него не больше как инобытие. “Очищение сталовозможным только потому, что были факты, и ужасающие факты, и вот теперьнаступило освобождение от них. Но это стало возможным также и потому, чтотеперь, наконец-то, нет этих ужасающих фактов, и ум, очистившись от них, сталсамим собою, утвердивши себя как чисто умную действительность”.

С этой позиции Лосев счелвозможным частично согласиться с пониманием катарсиса тех исследователей,которые подобно Д. Лэмбину (XVI в.) или Д. Гейнсиусу (XVII в.),возводили его к религиозному очищению мистерий. Из более современных онуказывает литургически-теологическое толкование у К. Зелла, которое само посебе правильно, но недостаточно связано с Аристотелевым учением о блаженстве, атакже медицинское Я. Бернайса. Толкование Бернайса он считает частично верным,исходя из того, что его медицина пифагореского происхождения. Этообстоятельство “характеризует медицинскую сторону в катарсисе именно смистической стороны”.

Также очищение, с этой точкизрения, оказывается существенно связанным со страхом и состраданием ипредставляет необходимое завершение этих последних, завершение, которое, еслибы не шла речь об антидиалектике Аристотеля, можно было бы назватьдиалектическим. Действительно, страх сопровождает собою наблюдение того, какумная сущность отдается во власть тьмы, необходимости и саморазрушения; страхесть оценка трагического преступления в процессе его подготовки и совершения — с точки зрения нерушимой невинности и счастья. Сострадание есть оценкапреступника или его жертвы уже после совершения разрыва с невинностью, оценка — с той же самой точки зрения — самого результата этого разрыва. Наконец,очищение есть оценка, опять-таки все с той же единственной точки зрения,процесса возвращения отпавших частей бытия к первозданной чистоте, процесса(или результата) восстановления и оправдания поруганного и обесчещенного. Такглубинно, по Лосеву, оказываются связанными между собою и с самой сущностьютрагического мифа эти три имманентно присущие всякому трагическому сюжетуначала — страх, сострадание и очищение.

И в заключение Лосев говорито следующем. С точки зрения философии Аристотеля весь мир представляет собоютрагическое целое. В нем и блаженство самосозерцающего и вращающегося в себеУма; в нем и распад этого умного перводвижения, через разные небесные сферы,вплоть до Земли, где под Луной уже, главным образом, царство необходимости игде мы находим как неправильности в движении тел, так и отсутствие ровного испокойно-радостного сияния умных сущностей и сил в звездах. В мире вечнотворится преступление, вечно искупается и преодолевается вина; и вечно сияеткатартически-просветленная, блаженная перво-энергия всеобщей умной Сущности. Поэтомутрагедия человека есть частный и, быть может, наиболее показательный случайобщего мирового трагизма. И, “не понявши всей трагической сущности Аристотелевакосмоса в его полноте, нельзя понять и того, как ему представлялась татрагедия, которую он видел на подмостках греческих театров”.

Мнение А.Ф. Лосева,сформированное на основе мировоззрения самого Аристотеля является, пожалуй,наиболее верным. Но нельзя не рассмотреть и другие направления в исследованиифеномена катарсиса.

С). Пост-аристотелевскиеисследования феномена катарсиса.

 О катарсисе пишут давно.Написано много. Уже в XVI в. аристотелевское замечание о том, что трагедияпосредством “сострадания и страха совершает очищение”, удостоилось околопятнадцати интерпретаций. Один из ранних комментаторов “Поэтики” Аристотеля К.Маджи толковал катарсис именно как очищение с помощью страха и жалости. ПозжеД. Лессинг полагал, что страх, возбуждаемый трагедией, вовсе не тот, которыйвызывается несчастьем, предстоящим другому человеку, а “тот, который мыпереживаем за себя в силу нашего сходства с личностью страдающего”.Соотечественник Лессинга гегельянец Ф.Фишер считал, что главная причинаочищающего воздействия трагедии коренится не в сочувствии действующему лицу, ав возвышении зрителя над односторонностью противоборствующих сил, в осознанииих обоюдной вины. Такая проницательность помогает зрителю возвысится доглубокого благоговения перед абсолютной нравственной волей. Возвышение надличным, постижение в частной судьбе неумолимого “порядка вещей” — вот в чем, сточки зрения Фишера, глубочайший эффект трагедии.

Некоторые исследователи видяткатарсис в превращении порочных наклонностей в добродетельные установки, сводя“очищение” к моральному удовлетворению и торжеству. Например, тот же Лессингговорил о том, что трагедия призывает зрителя найти золотую середину междукрайностями сострадания и страха.

Немецкий литературовед Я.Бернайс (конец XIX века), создал “медицинскую теорию катарсиса”. По Бернайсу “катарсис” означает психическую разрядку, “очищение” от избытков эмоциональной энергии. Всплески чувств, эмоций, вызванные сценическим действием переключают внимание человека, освобождают его от навязчивых мыслей. Ради такой эмоциональной разрядки зритель и стремится в театр.

 В своем эссе “О возвышенном”Ф. Шиллер видит в катарсисе не только призыв “к осознанию нашейморальной свободы”, но находит уже и видение формального покоряющегосясовершенства.

Великий немецкий поэт И.В. Гете (XVIII-XIX вв.) полагает, что катарсис помогаетпримирению противоположных страстей: “когда трагедия исчерпала средства,возбуждающие страх и сострадание, она должна завершить свое дело гармоническимпримирением этих страстей”. Под катарсисом он “разумеет именно эту умиротворяющуюзавершенность, которая требуется от любого вида драматического искусства, да иот всех, в сущности, поэтических произведений. В трагедии эта завершенностьдостигается путем некоего человеческого жертвоприношения”. В своей работе “Учения о цвете” он писал, что краски рождают в людях большую радость, и утверждал, что “отдельные цвета вызывают особые душевные настроения”, например желтый и красно-желтый рождают бодрость, активность, а синий и сине-красный — чувство беспокойства, тоски.

Ф. Гегель отвергаларистотелевскую теорию, согласно которой признаком трагедии является страх исострадание. Основной чертой трагедии он считал примирение, а не страх исострадание. “Последним словом трагедии лишь в том случае является не несчастьеи страдание, а удовлетвореннсть духа, когда в таком конце трагедии необходимостьтого, что происходит с индивидуумами, может представиться абсолютнойразумностью, и душа зрителя обретает истинно нравственное успокоение лишь в томслучае, когда она потрясена судьбою героя, а по сути примирена”.

Э. Целлер чисто эстетически понимал катарсис. Он описывалвзгляды Аристотеля на функции искусства так: “Аристотель различает, преждевсего в отношении музыки, четвероякое употребление искусства: оно может служитьдля развлечения, для нравственного развития, для интеллектуального удовлетворенияи для “очищения”. Всякое искусство может быть использовано в одном из этихнаправлений, однако, простое развлечение никогда не может быть последней цельюискусства; три же остальные его действия все основаны на том, чтохудожественное произведение на индивидуальном примере выражает и делаетнаглядным общие законы”. Катарсис он понимал следующим образом: “Точно также икатарсис, т.е. освобождение от вредных душевных движений, нельзя рассматриватьвместе с Бернайсом и др. только в том, что аффектам дается возможностьразрядиться через проявление при созерцании художественного произведения;художественное очищение, в отличие от иного, может быть обусловлено лишь такимвозбуждением душевных движений, при которых последние подчиняются твердой мереи закону и с личных переживаний и состояний направляются на то, что общее всемлюдям”.

 Э. Мюллер представлялкатарсис гедонистически, а К. Целль религиозно и мистериально.

 Христианская концепция эпохиПросвещения склонна скорее к отрицательному взгляду на катарсис. Она находитсвое завершение, например, у Ж.-Ж. Руссо, который осуждает театр, ставя в упреккатарсису то, что он лишь “пустое мимолетное чувство, которое исчезает тотчасже. Вслед за иллюзией, породившей его, это остаток естественного чувства, сразуже загубленный страстями, бесплодная жалость, которая удовлетворяетсянесколькими слезами, но не подвигла никого на малейшее проявлениечеловеколюбия”.

Для Ф. Ницше пониманиекатарсиса было неотделимо от “мистериального учения трагедии” — основногопознания о единстве всего существующего, взгляда на индивидуацию какизначальную причину зла, а искусство — как радостную надежду на возможностьразрушения заклятия индивидуации, как предчувствие вновь восстановленногоединства. Хор и трагический герой, указывал Ницше, воплощают двойственность,данную в самом происхождении греческой трагедии и обусловленную переплетениемхудожественных инстинктов — аполлонического и дионисического, могучему титану,приемлет на рамена свои весь дионисический мир и снимает с нас его тяготу;между тем, как, с другой стороны, она, при посредстве того же трагическогомифа, в лице трагического героя способствует нашему освобождению от алчногостремления к этому существованию (существованию в состоянии индивидуации), ккоторой борющийся и полный предчувствий герой приуготовляется своей гибелью, ане своими победами. В этом приобщении через трагический миф к дионисийскомуоргиазму, когда со зрителем “внятно говорит сокровеннейшая бездна вещей” и онкак будто “приложил ухо к самому сердцу мировой воли”, и в его спасении отэтого оргиазма через эпическую определенность трагического героя Ницшепрозревал сущность катартического эффекта.

Ницше настойчиво педалировалвнеэтический характер катарсиса. Иронизируя над филологами, которые, по егословам, не знают толком, следует ли причислить катарсис к моральным илимедицинским феноменам, он писал, что их представления о катарсисе опровергаютсяуже замечательной догадкой Гете, который признавался: “Без живогопатологического интереса мне никогда не удавалось обработать какое-либотрагическое положение, почему я охотнее избегал, чем отыскивал его. Не было ли,пожалуй, одним из преимуществ древних, — с удовлетворением цитировал Ницшевопрос поэта, — что и высший пафос был у них лишь эстетической игрой...?”.

 В “Рождении трагедии из духамузыки” Ф.Ницше пишет: “Мы должны представлять себе греческую трагедию какдионисический хор, который все снова и снова разряжается аполлоническим миромобразов.” Это, безусловно, так, однако, смысл трагедии не столько в аполлоническомоформлении дионисийского безумия, сколько в безопасной направленности неуемнойэнергии, в правильном освобождении от священного безумия, в катарсисе, пройдячерез который, человек обновляет душу. Известно то огромное впечатление, какоепроизводили на зрителей трагедии, поставленные на праздник Великих Дионисий.“… по преданию, на представлении Эсхиловых “Эвменид” женщины преждевременноразрешались от бремени — так сильно потрясало толпу увиденное зрелище...”.

Итак, мы выявили около десятинаправлений исследования феномена катарсиса. Их может быть больше, но основныеприведены здесь. Проще представить мнения исследователей катарсиса о егоприроде в виде схемы, которая показывала бы наглядно варианты понимания этогофеномена, что мы и попытались сделать (см. приложение). Наряду с основнымитеориями там отмечены и оригинальные варианты понимания катарсиса. В скобкахуказаны исследователи, которые придерживались данных теорий феномена.

Рассматривая большинствоконцепций феномена катарсиса, мы пришли к пониманию того, что исследователианализировали его с точки зрения соответствия потребностям культуры и философииих собственной эпохи. Несмотря на принципиальную противоположность взглядовисследователей катарсиса, можно сделать общий вывод: катарсис — это процесс,психологически важный. Именно поэтому следующая глава посвящена описаниюметодов использования этого феномена в психологии.

3. Практическое использованиекатарсиса в психологии.

А). Психологи о катарсисе.

Очищение связано с работойвоображения и созданием иллюзии. В психоанализе оно интерпретируется какудовольствие, испытываемое во время спектакля человеком от своих собственныхэмоций, передающихся от эмоций другого человека, и как удовольствие от ощущениячасти своего прошлого “Я”, которая принимает облик “Я” другого человека,обеспечивая безопасность.

З. Фрейд воспринял методыгипноза и катарсиса, которые М. Брейер использовал в лечебных целях. Нельзя,рассматривая фрейдизм, не оценить в нем положение о катарсисе — в общих чертахсохранившееся еще со времени первого исследования истерии. Излечение от истериипо Фрейду является результатом явления вытесненного желания в сознаниибольного, таким образом, катарсис вызывается знанием причин болезненногосостояния. Идеал психоанализа — знание, которое врачует душу- это ли не идеалвсей европейской культуры — от греческой древности до наших дней. Фрейд впервыесоприкоснулся с методом катарсиса, лечебной беседы, который впоследствии сыгралстоль значительную роль в его собственных исследованиях. Однако со временемприменение гипноза вызывало у него все большую и большую неудовлетворенность.Хотя это и приносило очевидные результаты, ослабляя или даже вовсе снимаясимптомы расстройств, все же не удавалось добиться устойчивого лечебногоэффекта в долговременном плане. Многие пациенты обращались с повторными иновыми жалобами. Кроме того, как обнаружил Фрейд, некоторые невротическиепациенты поддаются гипнозу с трудом или не поддаются ему вовсе. Поэтому вскором времени он прекратил практику гипноза, но продолжал использоватькатарсис в качестве метода лечения и разработал новую психологическую технику — метод свободных ассоциаций (свободные ассоциации — психологическая техника, прикоторой пациент говорит все (первое), что ему приходит в голову).

Ролло Мэй, описываяпрактические шаги в психологическом консультировании, говорит о том, чтоисповедь содержит элемент катарсиса. Уже сама возможность выговориться передобъективным и понимающим консультантом оказывает оздоровляющий эффект напсихику клиента. Он избавляется от некоторых “тормозов”, исповедь высвобождаетмыслительный поток из подсознания в сознание и словно промывает соединяющий ихканал; она помогает клиенту увидеть свои проблемы в ясном свете объективнойреальности. Нельзя ожидать таких же результатов, излив душу первому встречному.Катарсис в исповеди во многом зависит от консультанта, который устанавливает склиентом эмпатическую связь.

 Согласно концепциисамоактуализации А. Маслоу, катарсис — это составляющая “пик-переживания”.“Пик-переживания” (peak-experiences) — это особенно радостные и волнующиемоменты в жизни каждого индивидуума. Маслоу отмечает, что “пик-переживания”часто вызываются сильным чувством любви, произведениями искусства, переживаниемисключительной красоты природы. Прекрасный закат или особенно впечатлившаямузыкальная пьеса — примеры “пик-переживания”. “Пик-переживание” может бытьпонимаемо как полнота действия или как завершение гештальта в терминахгештальт-психологии. По Маслоу, “пик-переживания” вызываются интенсивными,вдохновляющими событиями. По-видимому, всякий опыт реального совершенства можетвызвать “пик-переживание”. Жизнь большинства людей наполнена длительнымипериодами сравнительной невнимательности, недостаточной вовлеченности, дажескуки. В противоположность этому “пик-переживания” в наиболее широком смыслеслова — это те моменты, когда мы становимся глубоко вовлеченными,взволнованными миром и связанными с ним.

Наиболее значительные“пик-переживания” сравнительно редки. Поэты описывали их как моменты экстаза,люди религии — как глубокие мистические переживания. По Маслоу, высшие “инки”характеризуются “чувством открывающихся безграничных горизонтов, ощущением себяодновременно и более могущественным, и более беспомощным, чем когда-либо ранее,чувством экстаза, восторга и трепета, потерей ощущения пространства и времени”.

Л.С. Выготский был склоненрассматривать катарсис как чисто эстетическую реакцию. Он полагал, что вовсяком художественном произведении “нужно различать эмоции, вызываемыематериалом, и эмоции, вызываемые формой”. Художник, продолжал Выготский, всегдаформой преодолевает свое содержание, и, таким образом, возникает “аффект,развивающийся в двух противоположных направлениях, который в завершительнойточке, как бы в коротком замыкании находит свое уничтожение”.

 Рассуждения Выготскогообнаруживают любопытное сходство не только с размышлениями Ницше овзаимодействии в греческой трагедии аполлонического и дионисического начал, нои содержанием эллинского символа “лука и лиры”, обязанного своим происхождениемГераклиту из Эфеса, заявившему однажды: “… враждебное находится в согласии ссобой: перевернутое соединение (гармония), как лука и лиры”. Комментируяизречение мудреца, Б.П. Вышеславцев писал: “Только при полном раскрытиипротивоположных сил, при напряженности сопротивления может прозвучать гармония.Гармония есть нечто новое, никогда раньше не существовавшее, проявившееся вдругтам, где раньше был спор, уничтожение и взаимное вытеснение. (...) Лук естьсистема противоборствующих сил и чем сильнее напряжение отталкивающих полюсов,тем лучше лук. Уменьшить или уничтожить сопротивление обоих концов лука — значит уничтожить самый лук. Но тетива лука может превратиться в струну лиры.Лира построена на том же принципе, как и лук: она есть многострунный лук, можносказать, преображенный или “сублимированный” лук. Здесь мы может наглядносозерцать и слышать как из противоборства возникает прекраснейшая гармония”. Вкачестве символа гармонии лира стала у эллинов атрибутом Аполлона, ибооформление бытия и всего космоса по законам Аполлона мыслилось как мироваясимфония.

В).Катарсис в психодраме.

 Психодрама- это терапевтический метод, в котором психические и психосоматическиезаболевания понимаются как проявление нарушений в межличностных отношениях и интеракциях.Для лечения этих нарушений используется спонтанное сценическое их изображение.Психодрама — это групповая психотерапия и активный метод. Это подход, которыйобъединяет глубинную психологию и терапию поведения. Он описывается здесь такподробно потому, что до сих пор психотерапию понимают главным образом какиндивидуальную терапию, а сферу активности пациента ограничиваюттерапевтическим лежанием на кушетке.

 Венский врач Якоб ЛевиМорено описал психодраму в 1920 году. При этом он использовал такие категории,которые до него лежали вне психотерапевтического мышления: игра, встреча итеатр. Этим Морено положил начало новому психотерапевтическому методу.

 Следуя положениям Морено, навопрос «Что такое психодрама?» можно ответить:

Психодрама — это спонтаннаяигра,

Психодрама — это встреча,

Психодрама — это отображениежизни в сценическом представлении, и, таким образом, — театр.

 В качестве игры, спонтаннойи непринужденной, психодрама почти незаметно для самих психотерапевтовпересекла до той поры табуируемый медициной барьер. Она перешагнула границумежду утомительным, предвзятым, в значительной мере — неспонтанным миромвзрослых и богатством ребенка, обозначаемым как спонтанность, непредвзятость,легкость и аутентичное бытие.

 То, что непринужденное иигровое бытие ребенка уже осмыслено в философско-религиозной традициичеловечества как проявление творческой силы и счастья, можно проиллюстрироватьтремя цитатами, взятыми из временного промежутка в более чем 2000 лет: Гераклитсчитал: “Айон подобен играющему ребенку”; Евангелие от Матфея гласит: “.Истинноговорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в ЦарствоНебесное”. Ницше пишет в своей статье “К игре творчества”: “Невинность естьдитя и забвение и новое начинание, игра и колесо, раскручивающееся из самогосебя”. Все эти цитаты касаются качеств ребенка, которые позже, под влияниемнарушенных интеракций или других обстоятельств более или менее быстро и вбольшей или меньшей степени уходят на второй план или вообще теряются. Мы говоримо следующих качествах: спонтанность и аутентичность, доверие и игровыедействия. Вместо них на передний план на основе страха и недоверия выходят целии принуждение — и корежат человека, его мир — что, впрочем, ни в коем случаенельзя оценивать исключительно негативно. Если психодрама совершенносознательно при посредстве спонтанной игры возвращается к способу бытияребенка, то это вовсе не означает бегство от мира. Совсем наоборот: Психодрамапобуждает человека спонтанно, аутентично и творчески взаимодействовать с миром.Поскольку с антропологической точки зрения это взаимодействие главным образомосуществляется посредством межличностных отношений, то в психодраму привноситсяследующий важный феномен: встреча (Begegnung). Психодрама потому является встречей,что во время сценического изображения своих межличностных отношений иинтеракций человек не просто говорит о них, а скорее непосредственно идейственно общается с важнейшими персонами из своего окружения.

Для объяснения такого родаобщения в своей ранней экспрессионисткой статье “Приглашение к встрече” в 1915году Морено (1925) использовал образ реки. Относительно удачного общения онпишет: “поэтому встреча не кажется мнетечением реки, лишенным изгибов, мелей, которые мешают течению”. В отношениивозможной неудачи встречи: “… если я продвигаюсь слишком медленно, или вообщене продвигаюсь вперед на моем пути, то на пути к моей встрече с тобой возникаетразлад, трещина, болезнь, досада, несовершенство. Поэтому я должен спрашивать онашем положении, о ситуации между нами, проверять наше положение, изучать нашеположение и исходить из нашего положения”. Итак, в этом текстесформулированы три вопроса, которые можно рассматривать в качестве трехосновных вопросов психодраматической терапии, а именно:

 Каковоположение вещей?

 Что можно сделать при таком положении вещей?

 Что следует из этого положения вещей?

В этом тексте предпринятапопытка описать способ использования психодрамы в качествепсихотерапевтического метода, а также лежащие в ее основе ролевую теорию итеорию интеракций в процессе групповой психотерапии. Здесь же проясняетсяпсиходраматическое понимание здоровья как возникающего на почве встречиненарушенного саморазвития и самореализации. Этим же текстом была подготовленаоснова для психодраматического понимания болезни: “Если при встрече с тобой возникает разлад, трещина, болезнь, досада,несовершенство (а также: имеют место нарушения в интеракциях), тогда встреча несостоится, тогда встреча мне кажется течением реки, на котором скоро встретитсяутес, на пути которого возникнет затор, тогда я иду очень медленно или вообщене продвигаюсь вперед”. Этот образ застоя и фиксирования позжевылился в сформулированное Морено понятие болезни в смысле блокированияспонтанности и возникающего на этой почве невроза креативности.

Третья основа психодрамы — театр. Место, где с древнейших времен наглядно демонстрировались человеческиестрадания в их общей межчеловеческой взаимосвязи, называется театр. Однако, какв терапевтической практике достигается осмысленное увязывание сценическогопредставления человеческих трагедий на сцене с трагическим миром психическойболезни? Накопленный опыт показывает, что моментально и непосредственно этоневозможно. Осуществление этого слияния происходит в психодраме.

 Катартическое действиедрамы, особенно трагедии, на слушателей было описано в этой работе. ПоАристотелю, трагедия героев должна вызывать у публики “страх и сострадание”.Однако эти чувства служат лишь толчком к психогигиеническому действиюсамоосознания. Похожесть личных страданий в этой ситуации — важная предпосылкатрансцедентирования и интеграции опыта. Хотя разве серьезно психически больнойчеловек вообще способен к подобному трансцедентированию?

 Уже в психиатрии XVIII и XIXстолетий были предприняты попытки использовать театр для лечения пациентов.Можно вспомнить театральные эксперименты маркиза Де Сада, а также галльскихпрофессоров Райля и Хофбауера. В качестве зрителей пациентов так или иначезатрагивало представление истории чужой жизни, однако, эта жизнь была чужда каким, так и актерам.

 В отличие от этихэкспериментов, у Морено речь не шла о изображении чужих страданий, изображалисьстрадания свои собственные. Речь шла не об искусном актерстве, а скорее оспонтанной игре, не о воздействии на пациентов, а об их способности ксамовыражению. В своей книге “Театр экспромта” Морено (1923) пишет все ещеочень поэтическим экспрессионистким стилем:“Игрок — это житель частного дома. Экскурсия последовательности чувств,ощущений и мыслей по персональному миру может осуществляться легко, сказачно ибез всякого сопротивления. Однако если какая-либо пара вступает в противоречие:радоваться или страдать,- то это состояние есть конфликт. Из отдельныхобитателей частного дома конфликт создает общность. Помня о конфликте, имея ввиду факт единства времени ипространства, они будут все больше и больше увязатьдруг в друге. Страх в доме может оказаться настолько велик, что паре или группеуже не помогают ни молчание, ни беседа, ни изменения, даже очевидные, посколькунарушения кореняться уже не столько в душе, сколько в теле, — это смерть [...]Все кажется тщетным. Они живут в постоянных возвратах и углублении общей беды,самоуничтожение бывает здесь уничтожением сознания, но не конфликта. Дом, гдеони живут, есть защита собственных представлений, защита тела, которое ихокружает, есть печать на встрече, есть конфликт — внутренняя причина прячетсяочень глубоко. Однако, из этого лабиринта осложнений между отцом и матерью,ребенком и няней, другом дома и врагом дома, из недопониманий в ходе жизни, иливследствие растущего понимания, сам собой встает вопрос: Как должны ложь, горе,болтовня, боль, глупость, самообман, свобода, познание, знание, отчуждение,ненависть, страх, ужас, многочисленные объединения этих состояний друг сдругом, как же все это должно быть спасено?” Морено отвечает:“Посредством последующей театрализации”, иными словами: посредством психодрамы.

В отличие от многократнообсужденной в последнее время альтернативы “Поэзия или теория конфликта?” вданном тексте приводится пример теории конфликта, выступающей в качествепоэзии. Вдобавок, в нем приводится почти дословное описание психодрамы:

 “… Людииграют сами себя, исходя из необходимости полностью осознанных заблуждений,иными словами — жизни. Они не хотят больше преодолевать бытие, они хотятпроизводить его. Они повторяют его. Они суверенны: и не только в кажимости, нои в смысле их собственного бытия. Иначе как они могли бы все это осуществить?Ведь они заняты столь многим. Разворачивается жизнь в целом, во всех еесложностях и временных взаимосвязях, ни единый момент не пропускается, приступыстраха, скука, любой вопрос, холод в отношениях, — проявляются вновь. Это нетолько разговор, который они ведут. Омолаживается также их тело, их нервы, ихсердечные волокна: они разыгрывают сами себя как бы из самой божественнойпамяти: все их действия, все силы, мысли возникают в первоначальномсоотношении, в точном выражении стадий, которые они уже однажды прошли. Все ихпрошлое разворачивается в один миг”.

 В этом тексте 1923 годасвязываются воедино уже описанные представления об игре, встрече и театре, ссозданной к тому времени теорией и практикой психодраматической терапии. Егосодержание также касается сегодня теоретических основ и других, особенно новых,психотерапевтических методов, а также потому, что это не только облегчаетпознание важнейших моментов психодрамы в спектре прочих методов психотерапии,но и понимание места психодрамы в истории психотерапии.

Как видно из цитируемоготекста, психодраматическая терапия базируется на конфликте и на общности, инымисловами — она предполагает группу. Она предполагает что: “Страх… настольковелик, что… уже не помогают ни молчание, ни беседа, поскольку нарушениякоренятся уже не столько в душе, сколько в теле...” (т.е. они уже стали“психосоматическими”)

 Психодраматическая терапияисходит из того, что конфликт может стать “предлогом для того, чтобы углублятьсам себя”, как это бывает, например, при навязчивом повторении, котороепроявляется в сопротивлении переносу. Психодрама пытается добиться исцеленияпутем свободного творческого акта, каким является сценическое представление. “Люди играют (игра добровольна) сами по себе, исходяиз необходимости самой жизни (...) Разворачивается жизнь в целом, во всех еесложностях и временных взаимосвязях (...) Все их прошлое разворачивается в одинмиг”. Моментальное сценическое представление в настоящем прошлыхпереживаний потому имеет такое большое значение, что дает психодраматическойтерапии возможность увидеть человека в целостности его слов, действий,временных характеристик и лечить его конфликты как бы вдоль и поперек егожизни, и все это — hic et nunc — здесь и теперь.

 Как же происходитпсихотерапевтическое заседание и что говорится во время психодраматическойпсихотерапии? Существуют такие важнейшие психодраматические техники: сменаролей и дублирование.Если в качестве цели психодраматической терапии мыназываем высвобождение спонтанности пациентов, блокированной патологическимиинтеракциями, и понимаем эту спонтанность как предпосылку их здоровья,дальнейшего развития и творчества, то, прежде чем описывать психодраму,обратимся еще раз к определению спонтанности, данному Морено (1967):“Спонтанность является адекватной реакцией (ответом) на новую ситуацию, илиновой реакцией в старой ситуации”. То, что психически больному человеку вообщене удается новая адекватная реакция, является признаком нарушения.Высвобождение и интеграция спонтанности в психодраме должны, соответственноэтому определению, сделать пациента способным к новым ответам сначала вобратимой игре, и, наконец, — в необратимой. В психодраматическом заседанииучаствуют 8-9 пациентов, психодраматург-терапевт и, иногда, — котерапевт.Поскольку тяжелобольные пациенты редко оказываются в состоянии исполнятьразличные роли, то в каждой группе желательно также присутствие специальноподготовленных психодраматургов-ассистентов. Любое психодраматическое заседаниеподразделяется на три фазы:

1) фаза разминки;

2) игровая фаза;

3) заключительная фаза.

 В фазе размораживанияруководитель психодрамы пытается создать атмосферу доверия, ведь даже у зверей,по Портману (1976) “подлинная безопасность, защищенность, открытость вотношении окружения, а также группы, есть предпосылка игры”.

 Так, например, вниманиепсиходраматурга к описанию затруднений скованным пациентом, или к рассказамдругих, очень облегчает этому пациенту рассказ о его ситуации. Когда же пациентначинает рассказывать о своем конфликте, то терапевт его тотчас же прямоспрашивает, не легче ли ему будет, вместо того, чтобы рассказывать, разыгратьситуацию, чтобы все могли представить себе полную картину. При этом, особенно вкратковременной психодраматической терапии, речь идет о по возможности быстромпредставлении в психодраматической игре в сценических образах конфликтов ипереносов, существующих как вне, так и, возможно, внутри терапевтическойгруппы. Ведь “превращение в образы” есть, по Гадамеру (1965) “превращение вистину. В игре проявляется то, что есть”. Если пациент соглашается, и группатоже идет на это, то терапевт просит главное действующее лицо, т.е. пациента,ставшего протагонистом, выбрать из числа членов группы претендентов, которыебудут изображать его партнеров по конфликту. Все члены группы, которыевыбираются протагонистом в качестве партнеров по игре при переходе от фазыразминки к игровой фазе, будут в процессе игры точно определяемыми носителямипереноса со стороны протагониста. Посредством этих участников будет происходитьактуализация тех картин, которые у протагониста связаны с важнейшими людьми изего ближайшего окружения и которые всплывают в его сознании в связи сразыгрываемыми сценами. Когда после окончания игры ее участники возвращаютсяназад в круг других участников группы — назад к своим собственным ролям, — товозникший перенос в значительной степени исчезает. Если же этого почему-либо непроисходит, то руководитель психодрамы должен использовать специальные техники,которые способствуют снятию переноса с соответствующих персон, или способствуютвозврату участников группы к своим собственным ролям. Принимая во вниманиеспособ использования переноса в психодраме, вместе с Клосинским (1982) можносказать, что группа рассматривается как “система объектов переноса”.

 Группа как “система объектовпереноса” возникает, как это описал Кениг (1977) в отношении психоаналитическихгрупп — при минимальной сруктурированности группы на первой фазе психодрамы.Однако такого рода оформление первой фазы психодрамы может вызвать усилениестрахов и сопротивления, и, соответственно, затруднить переход к игре. Игроваяфаза психодрамы протекает тем спонтаннее, чем лучше был подготовлен протагониств ходе первой фазы к сценическому представлению. Его “размораживание” прямозависит от степени освобождениея от страха. Спонтанность интенсивирует игру,что, в свою очередь, усиливает спонтанность игроков. Итак, существуетвзаимосвязь между разминкой, спонтанностью и игрой. Посредством ихвзаимодействия скрытые содержания сознания легче переходят в переживаемое, т.е.- в сознание игроков. Этот эффект размораживания в психодраме находитподтверждение в соображениях Фрейда (1975) относительно сопротивления. Фрейдпишет: “Бессознательно, т.е. вытесненное, не оказывает вовсе никакогосопротивления стараниям врача, оно даже само стремиться только к тому, чтобыпрорваться в сознание, несмотря на оказываемое на него давление, или выявитьсяпосредством реального поступка. Сопротивление лечению исходит из тех же самыхвысших слоев и систем психики, которые в свое время произвели вытеснение”.

 В качестве важнейшегохарактеристического признака психодраматической терапии, отличающего психодрамуот других форм терапии, рассматривалось использование игры в процессепсихотерапии. В игре пациент не только избавляется от “удручающего давления”мира взрослых, но и овладевает богатством ребенка, характеризующимся легкостьюи аутентичным бытием. Если мы также примем во внимание, что философ ЙоханХейзинга (1956) в своей книге “О происхождении культуры в игре” пишет: “В сфереигры законы и привычки повседневной жизни не имеют значения”, то станеточевидным, что это относится и к законам сопротивления. Мы понимаем, чтопсиходрама вообще иначе обходится с сопротивлением, чем, например, психоанализ.Сопротивление, по Фрейду “исходит из высших слоев и систем духовной жизни, которыепроизвели в свое время вытеснение”, из невозможности его преодолеть. В игровыхзанятиях вытеснение ослабевает и, я цитирую Фрейда, “ вопреки возрастающемудавлению” облегчается “выведение в сознание или получение сведений посредствомреальных действий”. “Получение сведений о вытесненном посредством реальныхдействий” осуществляется в психодраме в игровой фазе и в заключительной фазепри закреплении в сознании пережитых в игре, ранее вытесненных, содержаний. Чтоявляется предпосылкой инсценировки в психодраме? Для сценического представленияситуации необходим так называемый психодраматический вспомогательный мир(Морено 1959), а именно: сцена, т.е. игровое помещение, в котором группа сидитполукругом, вспомогательные Я (alter ego) для изображения участников ситуации,а также образы времени и пространства, которые будут использоватьсяпротагонистом и группой. Точное воспроизведение изображаемой сцены нетребуется. Совсем наоборот: в качестве квази-сценария его заменяет важнейшийкомпонент психодрамы, а именно: спонтанная игра. Как мы уже смогли убедиться,благодаря спонтанности психодраматической игры, повторению в действительностипрежних ситуаций, которые клиент вспоминает в точности или же лишьприблизительно, возникает доступ к вытесненным содержаниям, забытым, прошедшимситуациям, мечтам и неосознанным факторам.

С). Катарсис и медитация.

 Существует много описаниймедитационных техник, где используется катарсис. Например, Джибриш — медитационная техника, дающая глубокий катарсис.

“Будучи один или в группе,закройте глаза и начинайте произносить бессмысленные звуки. Позвольте себевыразить все, что требует выхода: боль, гнев, жалобу, радость…

Ум всегда думает словами.Джибриш позволяет сломать этот обычай постоянного выражения в словах. Не подавляясвоих мыслей, вы можете выбросить их прочь — в тарабарщину. Если потребуется,сопровождайте звуки движениями тела.

Первая стадия. 15 минутхаотических криков. Сядьте с закрытыми глазами и начинайте громко произноситьбессмысленные звуки: говорите все, что приходит в голову и идет изнутри. Несдерживайте себя, пусть только ваши слова не несут смысла.

Вторая стадия. 15 минуттишины. Лягте на живот и с каждым выдохом чувствуйте, как смешиваетесь сматерью-землей”. Эта техника описана в “Красной книге” Р. Ошо, который с 1968года обучал этой динамической медитации и стал известен благодаря этому всемумиру.

 Работа с сознаниемпредполагает осознанное приложение усилий. Поскольку модель сознания содержит всебе две основные части — сознательное и бессознательное, усилия должны бытьнаправлены на осознанное перемещение границы между сознательным ибессознательным в сторону бессознательного. Сознательное таким образомстановится шире и его центр с периферии перемещается ближе к источнику. Нопоскольку сознательное, в свою очередь, содержит в себе тоже две части — разрешенное сознательное и подавленное сознательное, то прежде, чем начинатьработу по перемещению границы в сторону бессознательного, необходимо освободить“заключенных” — подавленные и унаследованные обусловленности. Такая работаможет быть проделана с помощью катарсических, психотерапевтических техник. Вбольшинстве своем они входят составной частью в медитационные техники Ошо.

 Катарсис сопровождаетсяпроцессом высвобождения жизненной энергии, как правило, через потрясение,имеющее эмоционально-психологическую окраску, — это очищение сознания черезтрансформирование подавленного сознательного в разрешенное. По факту катарсисприводит к облегчению и свободе. По сути катарсис — это осознанное проживаниекомплекса или обусловленности не-умом, это пребывание в середине процесса илидействия, в середине боли, чувства, ощущения. Все, что осознано, может бытьлегко отброшено. Если катарсис “проживается” умом, это не совсем катарсис, аизбавление подавленного сознательного от одной “истины” посредством другой.Катарсис — это не столько внешнее проявление, сколько внутреннее.

 Поэтому работа сводится, впервую очередь, к катарсису и затем уже к медитации. Катарсис, или освобождениеподавленного сознательного, очень важная и обязательная работа. Как считаетОшо, без катарсиса медитация, трансформация сознания невозможна.

Справедлива формула:

КАТАРСИС-МЕДИТАЦИЯ-ТРАНССОЗНАНИЕ.

Использование различного родаинтоксикантов, например, алкогольных препаратов, позволяет избежать катарсиса,но это не имеет практической ценности. Такой способ воздействия на психикучеловека по сути мало чем отличается от применения химических препаратов,психоделиков типа ЛСД. Это разновидность медикаментозных психоделических методов,включая введение в организм мощного галлюциногенного препарата — диэтиламидализергиновой кислоты (ЛСД-25). Использование алкоголя имеет много общего смедикаментозными методами психоанализа — психокатарсисом, наркоанализом,наркосинтезом и другими его разновидностями.

Практика употребленияспиртного, так называемое “Пережигание”, которую использует школа “Огненныйцветок”, основана на их специальной психотехнике. Предполагается, чтопрактикующий имеет достаточное самоосознание (“минимальную степень растождествленияс инструментом”), которое достигается с освоением 16 психосостояний,предлагаемых методикой школы. “Эту практику можно использовать для достиженияопределенного состояния сознания, когда постепенно разгружается подсознание.Наступает такой момент, когда между сознанием и подсознанием исчезает всякийконфликт. Кроме тебя уже никто не знает, что ты сильно пьян, потому что тыведешь себя так же, как и до того, и говоришь те же самые слова, хотя сам уженичего не помнишь” (И. Калинаускас).

Школа через “пережигание”,используя “карту пути школы”, изменяет систему ценностей человека (“один смыслменяется на другой”) на неконтролируемом уровне его сознания. На фоне действияалкоголя в ИСС вводится суггестивная ( Суггестия — внушение: процесс воздействияна психику человека, связанный со снижением сознательности и критичности привосприятии и реализации внушаемого содержания) или аутопсихокоррекционнаяинформация, то есть “вырабатывается умение жить”, которое может бытьинициировано к реализации тогда, и только тогда, когда действует алкоголь иливозникает состояние или ситуация, на фоне которых осуществлялась выработкаумения.

Использование “пережигания”как способа “разгружения” подсознания способствует лишь более эффективномуперепрограммированию сознания. То есть ум перестраивается на вибрацииаутопсихокоррекционной или суггестивной информации, не затрагивая действующихграниц подавленного сознательного. “Проживание” конфликта между сознанием иподсознанием (разрешенным и подавленным сознательным) осуществляется только вовремя действия алкоголя или ритуала, на фоне которого происходило егоупотребление. Когда его действие заканчивается, “выжившее” подавленноесознательное становится еще более “подавленным”. Добавляется еще однаобусловленность — употребление алкоголя или его фон. Кроме того, такнеобходимая для осознанности энергия расходуется на “пережигание” спиртного.

Резонанс между субъективной иобъективной реальностью (новый смысл введенной на неконтролируемом уровнесознания программы) достигается за счет “примирения” разрешенного сознательногос ее подавленной частью. Временное снятие блоков подавленного сознательногоприводит к тому, что человек может находиться в моменте. Его центр при этомперемещается в сферу бессознательного. Возможно, это позволяет выйти на новыйуровень постижения реального мира и реализовываться, например, в творчестве. Вшколе занимаются пением, театральным искусством, живописью, научно-философскимипоэтическими изысканиями.

“Если вы, зная, войдете внего (в момент здесь-и-сейчас), это может привести вас к просветлению.… Еслиэто просто случайность… вы достигли храма, но вы упустили, хотя вам осталасьвсего только одна ступенька. Именно там, я думаю, находятся все творческиехудожники, танцоры, музыканты, ученые… Еще только одна ступенька” (Ошо, “ПутьМистика”).

Вероятно, что даже в случаедостижения уровня наблюдателя в ИСС с помощью техники пережигания спиртного,потребуется время и практика отвыкания от его действия. Это необходимо дляестественной трансформации энергии думания в энергию осознавания, энергииподавленного сознательного в разрешенное, то есть катарсиса, как единственногоспособа реального изжития блоков, подавленных эмоций — страданий, гнева,злости, ревности, страха, чувства вины.

“Во многих терапиях пациентузапрещается применять какие-либо наркотики перед началом терапии по той простойпричине, что наркотики — это способ избавления от вашего внутреннего страдания.Они не позволяют вам увидеть ваших ран, они подавляют их. Они не позволяют вамуйти в свои страдания, вы не можете освободиться от их оков.

Это полностью научнообосновано: вы должны отбросить все ваши наркотики, прежде чем проходитьтерапию — если возможно, даже наркотики, подобные кофе, чаю, курению, потомучто все это — способы избежать страдание.

Курение делает вас сновапохожим на ребенка — беззаботным, безответственным, — потому что курение естьне что иное, как символическое сосание груди. Горячий дым просто возвращает васв те дни, когда вы питались материнской грудью, когда в вас вливалось теплоемолоко; теперь сосок стал сигаретой. Сигарета — символический сосок.

Через регрессию, подавлениевы избегаете ответственности и боли становления взрослым. Именно это выделаете, употребляя многочисленные наркотики.

Наркотики создают барьер; ониделают вас одурманенными, они не позволяют, чтобы в вас возникла достаточнаячувствительность, чтобы узнать свою боль” (Ошо, “Книга мудрости”).

Итак, в психоанализе катарсисинтерпретируется как удовольствие, испытываемое во время спектакля человеком отсвоих собственных эмоций, передающихся от эмоций другого человека, и какудовольствие от ощущения части своего прошлого “Я”, которая принимает облик “Я”другого человека, обеспечивая безопасность. Также элементы катарсиса содержатсяв исповеди и психодраме. Медитация же невозможна без очищения, как считает Р.Ошо.

Заключение.

Итак, мы выявили особенностиаристотелевской трагедии и рассмотрели ее структуру. Аристотель говорил о том,что надо слагать миф так, чтобы всякий, слышащий о происходящих событиях,содрогался и чувствовал сострадание вследствие изображаемых в пьесепроисшествий. Через сострадание и страх происходит очищение страстей. Мы такжерассмотрели античные традиции понимания катарсиса на основе работ Платона,Пифагора и Квинтилиана, которые связывали катарсис с эстетическимипереживаниями человека. В космологически-эстетическом подходе Платона икосмологически-этическом подходе Аристотеля отводится колоссальная рольдуховным возможностям и способностям личности, а также космологическойответственности человека за сохранение этических ценностей.

Также мы отметилиоригинальное понимание проблемы А.Ф. Лосевым. Он считает, что к понятию“катарсис” не подходит ни одна из психологических, нормативных или эстетическиххарактеристик. К сущности трагического очищения, если иметь в виду учениеАристотеля о блаженном самодовлении ума, относится специфическая связь ума сматерией. Лосев говорит о следующем. С точки зрения философии Аристотеля весьмир представляет собою трагическое целое. В нем и блаженство самосозерцающего ивращающегося в себе Ума; в нем и распад этого умного перводвижения, черезразные небесные сферы, вплоть до Земли, где под Луной уже, главным образом,царство необходимости и где мы находим как неправильности в движении тел, так иотсутствие ровного и спокойно-радостного сияния умных сущностей и сил взвездах. В мире вечно творится преступление, вечно искупается и преодолеваетсявина; и вечно сияет катартически-просветленная, блаженная перво-энергиявсеобщей умной Сущности. Поэтому трагедия человека есть частный и, быть может,наиболее показательный случай общего мирового трагизма. Очищение становитсявозможным потому, что были ужасающие факты, и наступило освобождение от них.Ум, очистившись от них, стал самим собою, утвердивши себя как чисто умнуюдействительность. Также очищение есть оценка процесса возвращения отпавшихчастей бытия к первозданной чистоте, процесса (или результата) восстановления иоправдания поруганного и обесчещенного.

На наш взгляд, теория “умногоблаженства” А.Ф. Лосева, где он проанализировал практически все философскиетруды Аристотеля, является наиболее верным вариантом решения проблемы пониманиякатарсиса.

Но мы рассмотрели феноменкатарсиса и в интерпретации других философов (также литераторов и психологов)пост-аристотелевского времени. Из таблицы (с. 44) можно увидеть, чтонаправлений исследования проблемы много. Начиная с аристотелевского иматериалистического учений и заканчивая теорией Лосева, учение о катарсисепретерпело многочисленные метаморфозы: феномен рассматривался и как облегчение,и как психическая разрядка, и как моральное удовлетворение. Можно выделитьследующие функции, приписываемые катарсису:

·    функция очищения страстей

·    облегчения души

·    удовлетворения

·    удовольствия

·    психической разгрузки

·    примирения страстей

·    понимания и др.

В данной работе мы изучиливозможности практического применения феномена катарсиса (на основе работ З.Фрейда, Ролло Мэя, А. Маслоу, Я. Морено, Р. Ошо) в психотерапии, в такомтерапевтическом приеме, как психодрама, в психологическом консультировании и втрансовой методике. Если в исповеди или ролевой игре содержатся лишь элементыкатарсиса, то медитация, как и трансформация сознания, невозможна безкатарсиса. Можно сказать, что становится отчетливо видна важная роль этогофеномена в развитии практической психологии.

Наконец, во всемвышесказанном следует искать секрет многовекового влияния эстетическихвоззрений Аристотеля на новые и новые поколения ученых, философов, эстетиков,литераторов, на науку, философию и искусство. Аристотель снова явился переднами, как один из первых основателей множества наук и психологии в частности.