Реферат: Философское движение в России. XVIII век

ФИЛОСОФСКОЕДВИЖЕНИЕ В РОССИИ В XVIII ВЕКЕ

В биографии многих русских людейXVIII века есть сходные внешние черты: всюду поразительно раннее созревание, быстрое овладениевсем значительным в западной культуре. В качестве примера возьмём молодуюкнягиню Дашкову, ставшую позже президентом Академии наук: она была широкообразована, знала несколько языков, во время пребывания в Западной Европе былав самых дружественных отношениях с выдающимися писателями того времени...<sup/>Быстрота,с какой русские люди овладевали важнейшими результатами западной культуры, скакой они выходят один за другим на путь самостоятельного творчества,-поразительна. Но в этой быстроте было и другое: отрываясь от церковного укладажизни, русские люди в первое время попадали в безоговорочный плен Западу, неимея у себя никаких зачатков для выработки самостоятельного типа жизни. Вотпочему долго на Руси было так много слепого подражания Западу;по позднему выражению Хомякова, было так много “комическойвосторженности”, доводившей до нелепостей.

Русские оказались оченьвосприимчивы и к философской культуре Запада. Изучение этого проникновения вРоссию философских идей Запада (преимущественно Франции, но также и Германии иАнглии) начато давно, имеется очень большая литература об этом, но цельнойкартины всего философского движения в России XVIII века еще нет. Этофилософское движение было сложно, даже запутанно; наивное и глубокое, большое иничтожное сплетались вместе, в духе упрощенного эклектизма. Но было бы большойошибкой весь XVIII век в России характеризовать в тонах философскогоэклектизма. Вместе с тем различные течения XVIII века оказались очень типичнымидля всей будущей русской философии — в них проявились черты, которые позжевыступили с большей отчётливостью и законченностью.

Отметим лишь главные течения вфилософском движении XVIII века, касаясь лишь попутно представителей этихтечений. В общем, можно отметить следующие основные течения в философскомдвижении в России в XVIII веке:

·    то, что можно назвать “русским вольтерианством” и в чемнадо различать скептицизм и “вольнодумство” от более серьезного“вольтерианства”.

Термин этот, утвердившийся врусской литературе (и жизни), очень недостаточно и односторонне выражаетсущность этого течения, из которого впоследствии оформились как идейныйрадикализм, так и существенно отличный от него “нигилизм”;

·    второе течение определялось потребностью создать новуюидеологию национализма, ввиду крушения прежней церковной идеологии.

 Одни искали нового обоснованиянационализма в “естественном праве”, другие — в линиях “просветительства”(русский гуманизм XVIII в.);

·    третье течение, тоже идущее по линии секуляризации, ищетудовлетворения религиозно-философских запросов вне Церкви — сюда относитсярусское масонство.

В нем, как увидим дальше, кромерелигиозно-мистического направления, очень настойчиво пробивалосьнатурфилософское направление.

Все это — направления секулярноймысли, знаменующие начало свободных философских исканий. Ученическое следованиетем или иным течениям западной мысли не мешает тому, что начинает работатьсобственная мысль, но мы, конечно, еще лишь на пороге философии. Отметим тутже, что рядом с указанными философскими движениями — в духовных академиях (Киев,Москва), в университете (пока лишь в Москве, где университет был открыт в 1755г.) развивается “школьная” философия, несущая свой вклад в развитие философскойкультуры.

Обратимся прежде всего к тому,что принято называть русским вольтерианством. Уже одно то, что именем Вольтерасами русские люди обозначали целое течение мысли и настроений, является оченьхарактерным. Действительно, имя Вольтера было знаменем, под которымобъединялись все те, кто с беспощадной критикой и часто даже с презрениемотвергал “старину” — бытовую, идейную, религиозную; кто высмеивал все, чтопокрывалось традицией; кто стоял за самые смелые нововведения и преобразования.На почве этого огульного отвержения прошлого развивается постепенно вкус кутопиям (начало здесь положило увлечение Фенелоном ). Но когда мы говорим овлиянии Вольтера в России, то в первую очередь надо иметь в виду его художественныепроизведения, в частности, его романы, как это очень хорошо показал Сиповский.Скептицизм, ирония, критика общественного строя, осмеяние суеверий, преклонениеперед разумом, решительное отрицание чудес, преклонение перед всем“естественным”, наконец, вопрос о зле — таковы основные мотивы в русскойлитературе, шедшей под знаменем “новых идей”. Вольтер все же был для русскихлюдей главным представителем “нового сознания”. Не следует при этом забыватьособо почтительного отношения Екатерины II к Вольтеру (она называла его вписьмах к Гримму “мой учитель”). По исследованию Д. Д. Языкова, в течениеXVIII и начале XIX веков всего было 140 переводов сочинений Вольтера. К этомунадо прибавить, что, по свидетельству современников, “сочинения Вольтераввозились тогда в великом множестве и находились во всех книжных магазинах”. Сдругой стороны, как свидетельствует митрополит Евгений (Болховитинов),“письменный Вольтер был тогда столько же известен, как и печатный”. Вольтераиздавали даже в провинции; так, один тамбовский помещик, Рахманинов, издалполное собрание сочинений Вольтера (в 1791 г. вышло второе издание этогособрания сочинений). Правда, после французской революции Екатерина IIраспорядилась конфисковать все книги Вольтера в магазинах (а бюст Вольтера,находившийся во дворце, был отправлен в подвал).

Русское вольтерианство, с однойстороны, развивало радикализм, но имело и другое свое выражение; каксвидетельствует Фонвизин, в некоторых философских кружках их “занятия”заключались в “богохульстве и кощунстве”. “Потеряв своего Бога,- замечает поэтому поводу Ключевский,- заурядный русский вольтерианец не просто уходил изЕго храма, как человек, ставший в нем лишним, но, подобно взбунтовавшемусядворовому, норовил перед уходом набуянить, все перебить, исковеркать,перепачкать”. Нетрудно увидеть здесь первые ростки того бесшабашного нигилизма,который довольно прочно вошел в русский обиход в XIX веке. Тот же Ключевскийсправедливо говорит об этом течении “вольтерианства” в России: “Новые идеинравились, как скандал, подобно рисункам соблазнительного романа. Философскийсмех освобождал нашего вольтерианца от законов божеских и человеческих, эмансипировалего дух и плоть, делал его недоступным ни для каких страхов, кромеполицейского”… 'Рядом с этим “нигилистическим” течением надо поставить русских щеголей, пустых людей,которые безоглядно увлекались “всем французским” — языком, манерами, модами,бытом и т. д. Все это нередко принимало невообразимо комичные формы, и когда,при Екатерине II, расцвела русская журналистика, русские писатели и журналистыне переставали высмеивать и бичевать это нелепое, но страстное поклонение“всему французскому”. Конечно, ярче всего это зарисовано Фонвизиным в его“Бригадире”, где герой драмы Иванушка патетически заявляет, что если “тело егородилось в России, то душа принадлежит французской короне”...

Этот отрыв от всего родногокажется сразу малопонятным и как-то дурно характеризует русских людей XVIIIвека (явление такого отрыва встречается еще долго — до середины XIX в.). Это,конечно, верно, но факт этот сам по себе более сложен, чем кажется. Весь этотнигилистический строй ума слагался в связи с утерей былой духовной почвы, сотсутствием, в новых культурных условиях, дорогой для души родной среды, откоторой могла бы душа питаться. С Церковью, которая еще недавно целикомзаполняла душу, уже не было никакой связи: жизнь резко секуляризировалась,отделялась от Церкви,- и тут образовывалась целая пропасть. И если одни русскиелюди, по-прежнему пламенно жаждавшие исповедовать какую-либо новую веру,уходили целиком в жизнь Запада, то другие уходили в дешевый скептицизм, внигилистическое вольнодумство.

Русское вольтерианство в своемнигилистическом аспекте оставило все же надолго следы в русском обществе, нооно принадлежит больше русскому быту, чем русской культуре. Гораздосущественнее то крыло вольтерианства, которое было серьезно и которое положилоначало русскому радикализму, как политическому, так и идейному. Тут уже,конечно, значение Вольтера не было исключительным — русские люди увлекались иРуссо, и Дидро, энциклопедистами, позднейшими материалистами. В “Словарероссийских писателей” (XVIII) рядом с Вольтером названы Дидро, Локк, Руссо,Шекспир. У многих русских людей пользовался огромным авторитетом Бейль (Bayle), у других — Монтескье. МитрополитЕвгений рассказывает об одном священнике, товарище его по Московской духовнойакадемии, что тот никогда не расставался с сочинениями Руссо,- совсем каквпоследствии Лев Толстой, который вместо креста носил нагруди портрет Руссо. Из энциклопедии переводились какотдельные статьи, так переводили ее и целиком — о русском публицисте и историкеБолтине известно, что он довел свой перевод энциклопедии до буквы “К”. В 1767году в Москве образовалась группа из девятнадцати лиц для издания переводов изэнциклопедии под редакцией Хераскова. Русский посол во Франции, князь Д.А.Голицын, друг Дидро (поездку которого в Россию устраивал именно он), былнастолько близок с Гельвецием, что, по его смерти, издал его сочинение “De l'homme”. Кстати сказать, сынэтого князя Голицына отрекся от почета и светской жизни, принял католичество иуехал в Америку насаждать просвещение.

Из рассказа одного из виднейшихмонахов XVIII века, И. В. Лопухина, мы знаем, что он “охотно читывал Вольтеровынасмешки над религией, опровержения Руссо и подобные сочинения”. Читаяизвестную книгу Гольбаха “Systeme de lanature”, в которой идеи материализма соединяются с бесспорноискренним морализмом, Лопухин настолько увлекся этой книгой, что перевел нарусский язык заключение книги и решил даже распространять свой перевод. Но,закончив переписку отрывка, он, по его словам, испытал вдруг такие укорысовести, что не мог спать и не успокоился до тех пор, пока не сжег свойперевод. ..

Русский радикализм, не знающийникаких авторитетов, склонный к крайностям и острой постановке проблем,начинается именно в эту эпоху- Но как раз в силу этого резкого разрыва систорией, в силу экстремизма в русских умах начинает расцветать склонность кмечтательности, т. е. к утопиям. Это настолько характерное и тожеоставившее свои следы явление в философских исканиях XVIII века, что на немстоит несколько остановиться.

Первой утопией, появившейся нарусском языке, был роман Фенелона “Приключения Телемака”. Уже Тредьяковскийпопробовал перевести этот роман в стихах (знаменитая “Телемахида”). Скромноговорит о себе Тредьяковский: “Я не сравняться хощу с прославленным стольстихопевцем...”

“Приключения Телемака”действительно чрезвычайно пришлись по вкусу русской публике и вызвали рядподражаний. Интересно отметить, что в конце XVIII века (1789) появился переводна русский язык “Утопии” Томаса Мора (под названием “Картина, возможно, лучшегоправления, или Утопия”). Но особый толчок к развитию утопического мышления дал,конечно, Руссо с его резким противопоставлением цивилизации естественному строюжизни. Это понятие естественного порядка вещей имело громадное ферментирующеевлияние на развитие утопического мышления. Противопоставление некоей фикции оестественной жизни существовавшему реально строю западной жизни освобождалорусских людей от плена, в какой они попадали, прельщенные жизнью и идеямиЗапада. Здесь закладывались первые основы критики Запада у русских людей.Отчасти прав Haumant, когда онговорит, что “русские люди не имели еще вкуса к тому, чтобы проклинатьцивилизацию, в особенности Западной Европы”. Но противопоставление реальнойжизни фиктивному естественному строю и на Западе было связано не столько снедовольством современной жизнью, сколько именно с утопической установкоймысли, которая всегда является суррогатом религиозных чаяний ЦарстваБожия. И для русских людей дух утопизма был своеобразной подменой религиозноймысли, упадок которой восполнялся мечтательностью. Действительно, нельзя неостановиться перед тем фактом, что в XVIII веке в России чрезвычайно сильноразвивается утопическая мечтательность одновременно со страстным поклонениемЗападу. Из этого следует заключить, что не из критики европейской современностивытекала эта утопическая мечтательность (наоборот, из духа утопизма уженамечалось критическое отношение к Западу), а из другого корня. Этим корнемутопизма был отвлеченный радикализм, который не мог противопоставитьидее Царства Божия ничего другого, кроме утопии… Любопытно отметить, что вжурнале Новикова “Утренний свет” (насыщенном религиозно-философскими идеями)был помещен перевод утопической сказки о Троглодитах из “Персидских писем”Монтескье . Историк и публицист екатерининского времени Щербатов,написал собственную утопию — “Путешествие в Офирскую землю”, где он изобразилсвой идеал будущей России. Щербатов, вдохновлявшийся Фенелоном, утопиямиМорелли (“Базилиада”), Мерсье (“2440 год”), сочинил, по верному замечанию Флоровского, “плансвоеобразного священно-полицейского строя”, в котором главные надзирателидолжны быть священники… Наконец, с утопической сказкой встречаемся мы и в“Путешествии” Радищева.

Изучение утопического направленияв общем движении мысли в России XVIII века окажется нелишним для дальнейшего.От русского вольтерианства в его разновидностях нигилистического и радикальноготечений обратимся к тем направлениям мысли, которые связаны с потребностьюпостроить новую национальную идеологию. С воцарением Петра Великого у насформируется новая интеллигенция, которая во всемруководствуется “мирскими” интересами и идеями. Кристаллизационным ядром,вокруг которого слагаются эти интересы и идеи, является не идея вселенскойрелигиозной миссий (хранения чистоты Православия), как это было раньше, а идеалВеликой России. Сама личность Петра Великого, его неустанное и разностороннеетворчество, вдохнувшее новую жизнь в несколько рыхлое до того временигосударство, все это ослепляло умы, зажигало душу горделивым сознанием русскоймощи, русского величия. Рядом с “вольтерианцами” возникает новый стильинтеллигенции — подлинно образованной, весьма чутко следящей за всем, чтопроисходит в Западной Европе, особенно во Франции, но стремящейся к созданиюрусской национальной идеологии — вполне “мирской”, далекой от церковногомышления. Очень интересна и характерна в этом отношении фигура Кантемира,который живет, как дипломат, в Лондоне и Париже, сходится близко с рядомвыдающихся писателей, переводит на русский язык “Персидские письма” Монтескье,переводит книгу Фонтенелля “Entretiens sur lapluralite des mondes” (эта книга затем, по ходатайству Синода, былаконфискована). Он же написал “Письма о природе и человеке” — опыт популярногоизложения основ естествознания.

Гораздо существеннее для насдеятельность Татищева, первого русского историка. Татищев был оченьобразованным человеком, он вдохновлялся больше всего Гоббсом и его учением огосударстве. Но в его стремлении найти обоснование “новой интеллигенции” Татищевисходит из популярной в XVIII веке доктрины “естественного права”. Эта доктринапокоится на признании нерушимой автономии личности: ни Церковь, ни государствоне могут ослабить значения этой автономии. В сочинении “Разговор о пользе науки училищ” Татищев дает апологию мирской жизни и твердо настаивает на том, что“желание к благополучию в человеке, беспрекословно, от Бога вкоренено есть”.Татищев развивает впервые в русской литературе систему утилитаризма, исходящуюиз “разумного эгоизма”… В этих положениях Татищев набрасывает теориюсекуляризации жизни, освобождения ее от церковного контроля. ПротивопоставлениеБога и Церкви, столь частое у защитников так называемой “естественной религии”,очень типично для всего XVIII века. Татищев считает злоупотреблением состороны Церкви, если она “запрещает то, что человеку законом божественнымопределено”, и отсюда он приходит к выводу, отвечавшему всему умонастроениюэпохи — к положению, что Церковь должна быть подчинена контролю государства.

Церковный закон может несовпадать с божественным, и в таком случае государственная власть должнаограничить закон Церкви “пристойности ради”. Самое понятие греха означает лишьсовершение “вредных” человеку действий — и, чтобы избежать вредных действий,надо познавать самого себя, надо вернуть уму власть над страстями. “Бог,- пишетон,- вложил наказание во все противоприродные преступления, чтобы каждомупреступлению последовали естественные наказания”. Эти мысли, очень близкоподходящие к тому, что возвел в доктрину “естественной дисциплины” Спенсер,дорисовывают моральную теорию Татищева, всецело покоящуюся на автономии мирскойжизни. Самое противопоставление естественных законов, как божественных посвоему происхождению, законам церковным с полной ясностью выражает “новоесознание”. Если еще в XVII веке в повестях (переводных) того времени русскийчитатель усваивал идею свободы “мирского начала” от вмешательства церковныхзаконов, если в журналах XVIII века все время проводится мысль, что “жизнь нарадость нам дана”, то в моральной философии Татищева это получает довольнозаконченную форму. Обращение к принципам “естественного права”(противопоставляемого церковным установлениям) входило существенным элементом вновую идеологию — на русском языке появляются переводные сочинения по“естественному праву”, а в 1764 году некто Золотницкий выпускает компилятивнуюкнигу “Сокращение естественного права из разных авторов для пользы российскогообщества”.

Надо, кстати, отметить, что еще уФеофана Прокоповича, пламенного апологета реформ Петра Великого, открытопроповедующего секуляризацию власти и “правду воли монаршей”, в основе егорассуждении лежит та же идея “естественного права”. Личность ФеофанаПрокоповича достаточно дискредитирована — историки не жалеют красок, когдахарактеризуют его, как “наемника и авантюриста”, но он был один из самыхпросвещенных и философски мыслящих людей своего времени, этого никак отнять унего нельзя. Его оппортунизм соединялся у него со злобой в отношении врагов,его усердное подлаживание к “духу времени” — с принципиальным поставлениемсветской власти выше духовной; все это верно, но именно такие люди, как ФеофанПрокопович, и выражали “новое сознание”. Во всяком случае, идеи “естественногоправа” послужили принципиальной базой для построения светской идеологии, дляоправдания “мирского жития”. Татищев не упраздняет религии и Церкви, это и ненужно ему — он только хочет отодвинуть их несколько в сторону, чтобы первоеместо дать всему “естественному”.

Хороший знаток современнойфилософской мысли, Татищев уверяет читателей, что “истинная философия негрешна”, что она полезна и необходима. Той же позиции держится и другойвыдающийся человек (ближайшей) эпохи — Щербатов, который, впрочем, отклоняетсяот учения естественного права в одном пункте: он — противник признанияравенства людей. В своей “Истории” он идеализирует старорусскую жизнь, не безгрусти заявляет, что в новое время “уменьшились суеверия, но уменьшилась ивера”; он требует для России не только умственного прогресса, но и“нравственного просвещения”. Но и Щербатов опирается на доктрину “первобытных”(т. е. естественных) прав. К Церкви он относится с типичным для его временинедоверием: “Наши попы и церковники,- замечает он,- имеющие малое просвещение,-без нравов, суть наивреднейшие люди в государстве”.

Исторические сочинения Татищева,Щербатова, Ломоносова, Болтина — первых русских историков — вдохновлялисьнациональным самосознанием, искавшим для себя обоснования вне прежней церковнойидеологии. С одной стороны, они стояли вообще за “светскую жизнь”, с другойстороны, в изучении русского прошлого они находили удовлетворение своему новомучувству родины. Опираясь на идеи естественного права, примыкая к современным имфилософским течениям на Западе, они строили “новое сознание” секуляризованногочеловека XVIII века. Еще дальше эта работа пошла у тех, кого можно назватьпредставителями русского гуманизма XVIII века.

 Уже у первыхзначительных русских поэтов XVIII века — Ломоносова и Державина — мы находимсекуляризованный национализм, соединенный с гуманизмом. Уже не святая Русь, аВеликая Русь вдохновляет их; национальный эрос, упоение величием Россииотносятся всецело к эмпирическому бытию России вне всякого историософскогообоснования. В этом обращении к России есть, конечно, реакция против слепогопоклонения Западу и пренебрежительного отношения ко всему русскому, что такярко проявлялось в русском вольтерианстве. Ломоносов был горячим патриотом иверил, что:

Может собственныхПлатонов

 И быстрых разумомНевтонов

 Российская землярождать.

Державин, истинный “певец русскойславы”, защищает свободу и достоинство человека; в стихах, написанных нарождение внука Екатерины II (будущего императора Александра I), он восклицает:

Будь страстей твоихвладыка,

 Будь на тронечеловек.

Этот мотив чистого гуманизма всебольше становится кристаллизационным ядром новой идеологии. Чтобы не потонуть вбезмерном материале, сюда относящемся, остановимся только на двух яркихпредставителях русского гуманизма XVIII века — Новикове (мы имеем в виду первыйпериод его деятельности) и Радищеве.

Новиков (1744-1818) родился всемье небогатого помещика, получил довольно слабое образование дома, но многопотрудился над своим самообразованием. 25 лет он предпринял издание журнала(“Трутень”), в котором проявил себя человеком большого общественного чутья,страстным обличителем разных неправд русской жизни, горячим идеалистом. Борясьсо слепым поклонением Западу, высмеивая жестокие нравы русской жизни тоговремени, Новиков с глубокой скорбью пишет о тяжком положении русских крестьян.Работа мысли шла под знаком реакции тогдашним “западникам” и выработки новогонационального самосознания. Но в гуманизме XVIII века у русских все чащеначинает выдвигаться основное значение морали и даже проповедуется первенствонравственности над разумом. В педагогических мечтах, столь близких в РоссииXVIII века к утопическому плану “создания новой породы людей”, на первое местовыдвигали “развитие изящнейшего сердца”, а не разума, развитие “умонаклоненияк добру”. Фонвизин в “Недоросле” высказывает даже такой афоризм: “Ум, кольскоро он только ум,- самая безделица; прямую цену уму дает благонравие”.В этих словах очень типично выражен морализм, как некая новая черта русскогосознания. Отчасти здесь было влияние Запада,но была здесь и своя собственная склонность к примату морали.

Издательская деятельностьНовикова (всего было им выпущено 448 названий) вскоре была перенесена в Москву,но тут она приняла иной характер: Новиков сошелся с московскими масонами, егодуховные интересы целиком перемещаются от общественных к религиозно-философскими чисто моральным темам. Обратимся к другому яркому выразителю русскогогуманизма XVIII века — А. Н. Радищеву, у которого мы найдем еще большефилософского содержания.

 Имя Радищева окружено ореоломмученичества (как и Новикова тоже), но, кроме этого, для последующих поколенийрусской интеллигенции Радищев стал неким знаменем, как яркий и радикальныйгуманист, как горячий сторонник примата социальной проблемы. Впрочем, несмотряна многочисленные монографии и статьи, посвященные Радищеву, кругом него всееще не прекращается легенда — в нем видят иногда зачинателя социализма вРоссии, первого русского материалиста. Для таких суждений, в сущности, так жемало оснований, как в свое время было мало оснований у Екатерины II, когда онаподвергла Радищева тяжкой каре. Его острая критика крепостного права вовсе неявлялась чем-то новым — ее много было и в романах того времени и в журнальныхстатьях, вроде вышеприведенного отрывка из “Путешествия” в Новиковском журнале“Живописец”. Но то были другие времена — до французской революции. Екатерина IIотносилась тогда сравнительно благодушно к проявлениям русского радикализма ине думала еще стеснять проявлений его, а тем более преследовать авторов. Книгаже Радищева, вышедшая в свет в 1790 году, попала в очень острый моментполитической жизни Европы. В России стали уже появляться французские эмигранты,тревога стала уже чувствоваться всюду. Екатерина II была в нервном состоянии,ей стали всюду видеться проявления революционной заразы, и она принимаетсовершенно исключительные меры для “пресечения” заразы. Сначала пострадал одинРадищев, книга которого была запрещена к продаже, позже пострадал Новиков, делокоторого было совершенно разгромлено.