Реферат: Конец индустриальных модернизаций?
Введение. Звенья одной цепи
Пожалуй,отнюдь не случайно очагами наиболее острых финансовых кризисов, разразившихся всередине и второй половине 90-х гг., стали те страны и регионы, которые вминувшем столетии осуществили догоняющую индустриальную модернизацию, сумелиприблизиться, пусть и не во всех отношениях и не по всем показателям, к уровнюэкономически и технологически развитых стран Западной Европы и СевернойАмерики. Более того, можно сказать, что и финансовые бури, поразившие в 19971999 гг. Восточную Азию, Россию и Бразилию, и распад Советского Союза в 19891991 гг. являются звеньями одной цепи, ибо в основе этих событий, столь непохожих, казалось бы, друг на друга, лежит неспособность и бывшего СССР, иновых индустриальных стран (НИСов) Азии дать адекватный ответ на вызовпостиндустриализма становления в странах Северной Америки и Западной Европыобщества, основанного на знании и информации. Кстати сказать, затянувшаясяяпонская стагнация 90-х гг. явление того же порядка. Причем и в случае СССР, ив случае Японии или азиатских «тигров» инерция прошлых достижений, атакже социально-политические структуры, принципы организации и управления,обеспечившие успех догоняющей модернизации, стали препятствиями для перехода кновому типу развития за счет использования информации и знания. Наконец, нестоит также забывать и о том, что ускоренные индустриальные модернизации, будьто в бывшем СССР, странах Латинской Америки или Азии, не смогли до концапереплавить элементы традиционного, добуржуазного сознания, приверженностьобщества или его части общинности и патернализму, которые при ослаблении илидаже разрушении местной индустрии, обесценении индустриального труда поддавлением конкуренции на глобальных рынках — порой оказываются благодатнойпочвой для архаизации многих сторон общественной жизни, т.е. фактически длявыпадения из современности.
Такоевыпадение происходит сегодня на всем пространстве СНГ. Ведь как бы ниотноситься к почившей в бозе советской системе, так называемому советскомусоциализму, нельзя не признать, что эта система представляла собой формубезусловно, весьма несовершенную модернизации, индустриального развития БольшойРоссии. Советский социализм явился попыткой повторить путь историческогоразвития Запада, только в специфически российском исполнении. Соответственно иконфронтация двух военно-политических блоков в годы «холодной войны»,и национально-освободительные, антиимпериалистические движения противполитического и экономического присутствия стран Запада в бывшем«третьем» мире, движения за модернизацию являлись формамистолкновения и поиска различных моделей этого развития собственно западной,предполагавшей «развитие изнутри», и форсированной, делавшей упор напреобразующую силу государства. Недаром склонный к социально-философскимрассуждениям бывший заместитель министра финансов Японии Эйсуке Сакакибараписал в одной из своих статей: «Холодная война» была ничем иным, какгражданской войной внутри Запада или, точнее, внутри западной идеологиипрогрессивизма«1. Следуя логике рассуждений Сакакибары, можно поставитьвопрос: не является ли, в частности, и финансовый кризис в Азии предвестникомконца западного пути развития для этого региона, не требуется ли, сделав выводыиз кризисных потрясений 1997 — 1998 гг., заняться поисками иного, незападноговарианта современности, хотя само словосочетание „незападный вариантсовременности“ может показаться весьма странным?
Актуальностьэтого вопроса связана с самим характером складывающихся новых отношенийпостиндустриальных стран Запада с индустриальными регионами, лежащими запределами Западной Европы и Северной Америки.
Ещенедавно позднеиндустриальный, фордистско-кейнсианский капитализм с массовымпроизводством и массовым потреблением, социальным государством и сильнымипрофсоюзами объективно нуждался в расширении рынков. Он был заинтересован втом, чтобы вовлечь в массовое потребление как можно более широкие слоинаселения не только в развитых, но и в бедных, периферийных странах. Отсюдавытекала и его заинтересованность в индустриальной модернизации этих стран.Другое дело, что нередко привходящие неэкономические соображения брали верх надэтим экономическим императивом. Да и в тех случаях, когда такая модернизацияначинала осуществляться, ее реальные результаты отнюдь не всегда совпадали сжелаемыми. Предполагавшийся проект часто воплощался „сикось-накось“,не так, как замышляли его авторы. И все же общая задача индустриального развитияв периферийных и полупериферийных странах в целом соответствовала стремлениюкапитала к расширению рынков как внутри, так и за пределами центрамир-экономики.
Чтоже касается постиндустриального капитализма, точнее посткапитализма, то онможет быть заинтересован, а может быть и не заинтересован в таком расширении.Ведь по мере сегментации и дифференциации рынков, растущего разнообразия спросапотребителей, по мере того как благодаря автоматизации и информатизациипроизводственных процессов высоко прибыльным может быть и мелкосерийноепроизводство, и оказание узкоспециализированных, подчас уникальных услуг,отпадает и необходимость в росте массового потребления. ПостиндустриальныйЗапад может позволить себе не думать о расширении рынков и развитии промышленностив периферийных странах. И чем более относительно замкнутой, обособленной отпериферии становится группа развитых и наиболее развитых стран, тем меньшеостается надежд на то, что богатый дядюшка поможет сирым и убогим „членаммирового сообщества“ обеспечить им социально приемлемый, средний помировым меркам уровень благосостояния. Но если раньше дядюшка и мог помочь почасти индустриальной модернизации, по крайней мере исходя из собственныхинтересов так, как он считал нужным, чтобы не обидеть и себя, то сегодня нетничего более наивного, чем уповать на такую помощь. Если она и будет оказана (иоказывается), то отнюдь не по экономическим, а прежде всего по политическим ивоенно-стратегическим соображениям. Соответственно, однако, возрастает и платаза нее.
Вотв таком контексте попробуем рассмотреть некоторые итоги развития индустриальныхстран Латинской Америки и Восточной Азии в 90-е гг. завершившегося столетия.
Латинская Aмерика: неолиберальный вариантиндустриальной модернизации
Втечение почти полувека промышленное развитие Латинской Америки так или иначеподчинялось задаче замещения импорта товарами собственного производства ирасширения внутреннего рынка. Однако импортзамещающая индустриализация в техформах, в которых она проводилась в 30 50-е гг., уже в конце 60-х исчерпаласебя. Попытки изменить политику импортзамещения, в частности увеличить экспортготовых промышленных товаров, принесли лишь ограниченные результаты, а внекоторых странах континента и вовсе оказались неудачными. Социально-экономическаяситуация в Латинской Америке ухудшилась в 70-е гг. после резкого подорожаниянефти, за исключением, и то на короткое время, нефтедобывающих стран, Мексики иВенесуэлы. Для покрытия растущих торговых дефицитов и в надежде увеличитьпроизводство товаров на экспорт при продолжающемся замещении импорталатиноамериканские страны прибегают к внешним заимствованиям, которые далеко невсегда используются рационально. И уже в начале 80-х гг. Латинская Америкаиспытала на себе удар, во многом обусловивший ее последующий переход кнеолиберализму.
Во-первых,из-за микроэлектронной революции, которая способствовала снижению издержекпроизводства, внедрению энерго- и ресурсосберегающих технологий на Западе и вЯпонии, многие товары, экспортировавшиеся из стран континента, оказалисьнеконкурентоспособными на мировом рынке. Тогда же Латинскую Америку серьезнопотеснили и азиатские „тигры“. Во-вторых, увеличившиеся в США, апотом и в других развитых странах процентные ставки привлекли к себе свободные,в первую очередь „горячие“ капиталы, которые стали утекать изЛатинской Америки. В 1982 г. Латинскую Америку поразил кризис внешнейзадолженности. Экспорт не мог обеспечить выплату процентов по старым и новымдолгам, что усугубляло дефицит бюджета. В сочетании с диспропорциями вэкономике и неэффективностью государственных расходов это порождало жестокуюинфляцию. Общей тенденцией на континенте в 80-е гг., названные „потеряннымдесятилетием“, стало явное ухудшение социально-экономической ситуации. Егоне могла скрасить даже эйфория от начавшейся политической демократизации иконсолидации гражданского общества, которое заставило отступить авторитаризм, втом числе в Аргентине и Чили, где он был наиболее жестоким. К концу 80-х гг.становится очевидной необходимость сменить модель социально-экономическогоразвития латиноамериканских стран. Их правящие круги переходят, хотя и с разнойстепенью решительности в разных странах, к неолиберальной политике.
Переходк неолиберализму в Латинской Америке стал результатом взаимодействия по меньшеймере трех факторов.
Во-первых,он явился реакцией на кризис импортзамещающей индустриализации,государственного регулирования экономики и социального популизма. Во-вторых,неолиберальный выбор Латинской Америки во многом был связан с общей тенденциейк уходу государства из экономики, которая в то время, как казалось, преобладалав развитых странах и немало способствовала новой информационно-микроэлектроннойтехнологической революции. В-третьих, за этим выбором стояло осуществление „планаБрейди“ (министр финансов США при президенте Буше). План предусматривалсмягчить бремя внешнего долга путем обмена краткосрочной задолженности надолгосрочную, финансовой стабилизации и продажи акций предприятий в странахЛатинской Америки. Это предполагало приватизацию госсектора экономики.(Интересно отметить, что по части приватизации Латинская Америка оказаласьмировым лидером. Только за первые пять лет неолиберальных реформ на континенте,с 1990 по 1994 г., от приватизации предприятий и объектов инфраструктуры тамбыло получено 59 из 104 млрд. долл., вырученных от приватизации во всемразвивающемся мире. Доход от нее в среднем за год был равен приблизительно 1%ВВП, что значительно превышало подобный показатель в других регионах планеты.Причем четверть всего объема приватизации пришлась на телекоммуникации2.)
Напервый взгляд неолиберальные реформы в странах Латинской Америки принеслинемало положительного. Возросла эффективность экономики и использования всехвидов ресурсов. Были ликвидированы многие льготы и дотации, ограждавшиепредприятия от конкуренции. Проще и эффективнее стала налоговая система.Улучшилось положение дел в банковской сфере. Удалось подавить разрушительнуюинфляцию. Увеличились объемы внешней торговли. Повысилась конкурентоспособностьлатиноамериканских товаров на мировом рынке. Латинская Америка вновь сталапривлекательной для иностранных инвестиций, прямых и портфельных. И, самоеглавное, в 90-е гг. на континенте увеличились темпы роста ВВП, промышленногопроизводства и сферы услуг. С 1990 по 1998 г. совокупный ВВП стран ЛатинскойАмерики и Карибского бассейна возрастал в среднем на 3,6 % в год3. Стали растии доходы на душу населения, в том числе и у бедных слоев. Окрепла истабилизировалась на первый взгляд политическая демократия. Обозначилисьизменения и в общественном сознании стран Латинской Америки от популизма иприверженности социальному патернализму к более ярко выраженному индивидуализмуи рациональности.
Вто же время либерализация внешней торговли способствовала увеличению не толькоэкспорта, но и импорта, причем последний возрастал быстрее, чем первый,особенно у таких крупных стран, как Бразилия и Аргентина. Соответственно сталрасти внешнеторговый дефицит, который покрывался благодаря притоку»горячих" капиталов. Но в конце 90-х гг. замедлился и рост экспортаиз стран Латинской Америки, а в 1999 г. его объем и вовсе сократился посравнению с предыдущим годом; заметное исключение из этой тенденции составилаМексика благодаря своему участию в НАФТА. Соответственно уменьшились — главнымобразом из-за трудностей в Бразилии — объемы внутрирегиональной торговли ииностранных инвестиций.
Неолиберальнаяполитика не позволила сократить и внешний долг большинства латиноамериканскихстран. В целом по континенту к концу 1999 г. его объем был равен почти 750млрд. долл. США в 1,6 раза больше, чем в 1991 г.; за это время он увеличился уАргентины с 61 до 145 млрд. долл., Бразилии со 123 до 240, Мексики со 116 до1614. Очевидно, такой рост внешней задолженности таит в себе немалую опасностьфинансовых бурь.
Несмотряна быструю информатизацию, успешное развитие телекоммуникаций и финансовыхуслуг, Латинская Америка не сумела изменить структуру экономики в целом ипромышленности в частности в пользу высокотехнологичных отраслей и современногомашиностроения. За годы неолиберальных реформ страны Латинской Америки несовершили никаких серьезных технологических прорывов, а лишь повысили качество,снизили издержки и усовершенствовали производство старых, сугубо индустриальныхвидов товаров не считая производства оргтехники, компьютеров ителекоммуникационного оборудования в Бразилии, Аргентине и главным образом вМексике на сборочных предприятиях, макиладорас. Таким образом, ЛатинскаяАмерика в плане структурно-технологических перемен в экономике по-прежнемуотстает от мировых лидеров. Это отставание не компенсируется возросшим в 1993 — 1997 гг. прежде всего в названных выше странах производством предметовпотребления длительного пользования (автомобилей и запчастей, телевизоров, холодильникови т. д.), а также заметным ростом производительности в промышленности5.
Экономическийрост 90-х гг. был в основном капиталоемким и в целом сопровождался сокращениемзанятости в индустрии, прежде всего в ее обрабатывающих отраслях; при этом впоследние годы крайне медленно увеличивалась реальная заработная плата. К концу1999 г. средний уровень безработицы по всем странам Латинской Америки возрос до8,7%6 — печальный рекорд за последние 15 лет.
Нужноучесть и то обстоятельство, что за благополучными на первый взгляд показателямиэкономического роста скрывается весьма скромное увеличение среднедушевого ВВП.Только в 1997 г. Латинская Америка по этому показателю превзошла уровень 1980г.7 Общее число бедных на континенте осталось таким же, как и в 1990 г., когданачинались неолиберальные реформы почти 200 млн. человек8. Из них более 150миллионов получало душевой доход ниже 2 долларов в день (с учетом паритетапокупательной способности валют)9. Правда, отношение числа бедняков ко всемунаселению с 41% в 1990 г. уменьшилось до 36% в 1997 г. Но это лишьсоответствует уровню 1980 г. (35%)10. Заметное сокращение числа и доли бедняковв населении одних стран (в частности, Бразилии и Чили) перекрывается ростом вдругих странах (Мексике, Венесуэле). В целом в Латинской Америке усиливаетсясоциальная дифференциация и даже происходит эрозия гражданского общества. Сдаютсвои позиции профсоюзы. Сокращается и размывается средний класс. И в то жевремя разрастается неформальный сектор экономики. В крупнейших городах на негоприходится подавляющее большинство вновь появляющихся рабочих мест. А за нимнеотступно следует и откровенно черный бизнес со своей спутницей преступностью.Либерализация финансовых рынков способствовала увеличению масштабов обращения«легких» денег, что открыло новые возможности для коррупции ижульничества. Вместе с тем растет и число преступлений против личности, включаяубийства и грабежи. Перед Латинской Америкой разверзлась та же зловещаяперспектива, что стоит перед Россией, перспектива полного распада социальнойткани общества. Разумеется, это несет в себе угрозу и системе политическойдемократии в латиноамериканских странах.
Вконце 1998 — середине 1999 г. в ряде стран Латинской Америки имел место спадделовой активности. Примечательно, что он затронул и Чили, страну, котораядолгое время считалась своего рода образцовой в смысле проведениянеолиберальных преобразований в экономике. Правда, с конца 1999 г. там, как и вдругих странах Латинской Америки, наметился новый подъем. Но никто не уверен втом, что он будет быстрым и продолжительным.
Возникшиев конце 90-х гг. экономические трудности в Латинской Америке часто объясняюткак теплым течением Эль-Ниньо, вызвавшим атмосферные циклоны, которые нанеслибольшой урон экономике региона, так и азиатским кризисом. Разумеется, этифакторы повлияли на развитие стран континента. Вследствие азиатского кризисаЛатинская Америка в 1998 г. недосчиталась 1,3 процентных пункта приростасовокупного ВВП11. Но можно ли сводить причины возникших трудностей только квлиянию природных явлений и финансовых потрясений в Азии?
Вдействительности уязвимость латиноамериканской индустриальной экономики передлицом мирового рынка порождена технологическим отставанием континента отнаиболее развитых стран Запада. Неолиберальные реформы 90-х гг. неспособствовали укреплению технологического, инновационного потенциала ЛатинскойАмерики. Да и сама нынешняя экономика непосредственно не требует его развития.Основная причина такого положения дел сохраняющийся низкий уровень заработнойплаты, что делает заботы об инновациях со стороны предпринимателей попростуизлишними, а также низкий уровень образования большинства трудящихся, во многомсвязанный с массовой бедностью.
Поуровню образования экономически активного населения в возрасте от 25 до 59 летдаже сравнительно благополучные страны Латинской Америки существенно уступаютпостиндустриальным странам Западной Европы и Северной Америки. В Аргентине(район Большого Буэнос-Айреса) этот показатель в 1997 г. был равен 10 годам, вБразилии (1996) — 6,6 года в городах и 3,0 года — в деревне, в Чили (1996) — соответственно 10,4 и 6,3 года, в Уругвае (1997) — 8,9 в городах, в Венесуэле втом же году — 8,4 года по стране в целом12. В то же время, как известно, вразвитых странах Запада взрослые трудоспособные граждане за пределами обычногостуденческого возраста имеют за плечами 12 — 14 лет учебы в различных учебныхзаведениях. Кроме того, нужно учесть, что в ряде стран Латинской Америки,прежде всего в крупнейшей из них, Бразилии (несмотря на ядерную энергетику,аэрокосмическую промышленность и информационные сети), сохраняется огромнаямасса неграмотного населения. В 1996 г. 14,7% всех жителей этой огромной страныстарше 15 лет были неграмотными; в северо-восточных штатах неграмотные составляли28,7% взрослого населения13. Латинская Америка до сих пор не смогла разорватьпорочный круг «бедность неграмотность бедность», когда бедность непозволяет людям получить нужное образование, а это, в свою очередь, обрекает ихна бедность. Между тем, если бы в Латинской Америке средний уровень образованиянаселения увеличился на один год, ежегодные темпы роста ВВП могли бы возрасти,начиная с 2002 года, до 6% в год и до 6,5% — с 2006 года14. Недаромпринципиальная роль образования в судьбе континента была отмечена в Итоговойдекларации Рио-де-Жанейро, принятой по итогам встречи на высшем уровне 48 главгосударств и правительств стран ЕС, Латинской Америки и Карибского бассейна 2829 июня 1999 г. Как гласил 55-й пункт декларации, «сегодня нет лучшего объектаинвестирования, чем развитие человеческих ресурсов, которое является какобязательным условием социальной справедливости, так и требованиемэкономического развития в долгосрочном плане»15. Вероятно, не случайно ито, что именно в Чили, где, как казалось до самого последнего времени,правильность неолиберального курса подтверждалась на практике, были достигнутызаметные успехи в области образования. В первую очередь благодаря им удалосьдобиться снижения бедности в стране. Правда, в Чили до сих пор не хватаетспециалистов и квалифицированных работников, что сдерживает технологическоеобновление промышленности и экономики в целом.
Противоречивость,неоднозначность результатов неолиберальных реформ в Латинской Америке, как итот факт, что они не позволили в полной мере использовать имеющийся потенциалдля развития континента, в первую очередь связаны с тем, что сами по себе этиреформы не выходили за пределы индустриализма. Между тем сегодня влатиноамериканских странах все настойчивее звучат требования изменить курс,взятый на рубеже 80 90-х гг., активизируется поиск левоцентристскойальтернативы неолиберализму. Сможет ли, однако, искомая альтернатива решитьострые проблемы Латинской Америки, станет ясно уже в ближайшее время.
Индустриальный взлет и кризис в ВосточнойАзии
Доазиатского финансового кризиса 1997 1998 гг. стремительная индустриализацияНИСов Восточной и Юго-Восточной Азии представлялась, как и послевоенноеразвитие Японии, примером успешной догоняющей модернизации. Именно этообстоятельство позволяет рассматривать НИСы Азии как единую группу стран,несмотря на серьезные различия между ними в культуре и традициях, размерахтерритории и достигнутом уровне развития, в социальноэкономической структуре иэтническом составе населения, конкретных методах стимулирования форсированногороста.
Ведущуюроль в процессе индустриализации этих стран играло государство, возглавлявшеесясоциально ответственными, патриотически настроенными элитами, которые прекрасноосознавали необходимость ускоренной модернизации для сохранения своейнезависимости в обстановке «холодной войны», соперничества междуСССР, Китаем и США в Азии и острых внутренних проблем. Огромное влияние наполитический выбор правящих кругов в пользу форсированного развития, безусловно,оказал пример Японии. Данный выбор подкреплялся существованием авторитарныхполитических режимов («авторитаризм развития»), которые создавалиполитические и институциональные условия для экономической модернизации.
Другоеобстоятельство, позволяющее объединить все азиатские НИСы в одну группу,экспортная ориентация их экономики при изначальной узости внутреннего рынка.Поступления от экспорта позволяли осуществлять крупные инвестиции, чтобыосваивать производство технически все более сложных товаров и поддерживатьдальнейшую экспортную экспансию.
Быстрыйэкономический рост в Восточной и Юго-Восточной Азии сопровождался уменьшениембедности основной массы населения и снижением социального неравенства. В этомпроявились как влияние традиций социального патернализма и общинности(«фирма одна семья»), так и готовность политической и деловой элитыжертвовать текущими выгодами ради достижения стратегических успехов в будущем.
Вто же время, отмечая достижения индустриальной модернизации в Азии, необходимоиметь в виду, что они стали возможными отчасти благодаря своеобразной ситуации,сложившейся в 70 — 80-е гг. в странах Западной Европы и Северной Америки, а внекоторой степени и в Японии, когда их фордистско-кейнсианская экономикадостигла своих пределов и обозначился кризис массового производства массовогопотребления. Как раз тогда НИСы Азии освоили выпуск недорогих качественныхтоваров, которые легко находили своего покупателя на западных рынках.Экспортная экспансия «тигров» позволила им одновременно увеличивать ивнутреннее потребление, и объем производственных инвестиций. Следуя опытуЯпонии, государство в НИСах с помощью как экономических, так и административныхрычагов активно поощряло сбережения и накопление капиталов. При этом оно вплотьдо начала 90-х гг. жестко контролировало финансовые рынки.
Результатомэкономической политики, стимулировавшей капиталовложения в производство иразвитие инфраструктуры, стал стремительный рост доли накопления в ВВП — с 10 — 12% в 60 70-е гг. до 35 — 40% в конце 80 — середине 90-х гг.16 Интересно, чтопрямые иностранные инвестиции, вопреки распространенному мнению, сыгралиотносительно скромную роль в том инвестиционном буме, который наблюдался вВосточной и Юго-Восточной Азии в 70 — 90-е гг. Даже в Сингапуре, которому принадлежалсвоеобразный рекорд по доле прямых иностранных капиталовложений во внутреннихинвестициях, в 1986 1991 гг. они составили 29,4% всех прямых капиталов,вложенных в экономику страны. В других НИСах этот показатель был значительнониже17.
Очевидно,что высокий уровень сбережений и накопления сдерживал рост потребленияотносительно динамики ВВП. Разумеется, общественное и частное потребление загоды индустриализации заметно увеличилось в странах региона, но увеличилось вменьшей степени, чем вырос сам ВВП. Вместе с тем в первой половине 90-х гг. посравнению со второй половиной 80-х в восточноазиатских экономиках снизиласьэффективность прямых капиталовложений18. В структуре экономики и обществавозникли серьезные диспропорции. По существу, в Восточной и Юго-Восточной Азиисформировались два сектора хозяйства: сектор, ориентированный на экспорт,пользовавшийся покровительством государства и вниманием со стороны ТНК, которыйуспешно заимствовал за границей новые технологии, и тот, что был связанпреимущественно с внутренним рынком, не отличаясь при этом высоким уровнемпроизводства и управления. Такое положение было особенно характерно для НИСоввторого поколения Малайзии, Таиланда, Индонезии19. Впрочем, и в Южной Корее«чоболи», крупные конгломераты, создававшиеся под присмотромгосударства еще в 60-е гг. и постепенно превратившиеся в финансово-промышленныегруппы, были очень слабо связаны с малыми и средними фирмами в отличие отяпонских «керецу», имевших разветвленную сеть мелких фирм подрядчикови субподрядчиков, которые работали по их заказам и таким образом включались вфинансово-экономические и технологические цепочки промышленных империй.
Очевидно,что существование второго, «внутреннего» сектора хозяйства исоответствующих ему социальных групп придавало восточноазиатской модернизацииповерхностный характер, грозило возникновением социальной напряженности из-занедовольства части общества, которая чувствовала себя обделенной. Этанапряженность проявилась, в частности, в событиях 1998 г. в Индонезии (массовыедемонстрации в городах против режима Сухарто) и в Малайзии (конфликт междупремьер-министром Махатхиром и его заместителем Анваром Ибрагимом, вылившийся ввыступления против политики авторитарной модернизации).
Допоры до времени накапливавшиеся диспропорции уравновешивались экспортнойэкспансией НИСов. Однако уже в первой половине 90-х гг. эффективность экспортаиз стран Восточной и Юго-Восточной Азии упала. И одновременно начал расти ихимпорт: импортировались и предметы потребления, и оборудование, чтобы развиватьинфраструктуру и продолжать ориентированную на экспорт индустриализацию. Врезультате в Корее, Малайзии, Филиппинах, Таиланде ухудшился внешнеторговыйбаланс, что усугубилось отрицательным сальдо по текущим операциям. При этомправительства НИСов приступили к либерализации экономики, порой поспешной инеподготовленной должным образом. В частности, был ослаблен контроль зафинансовыми рынками и банковским сектором. Оборотной стороной такойлиберализации явились строительный бум, ажиотажный спрос на недвижимость ирезкое увеличение кредитов, полученных частным сектором, которые брались подбудущий экономический рост и будущую экспортную экспансию. В течение 90-х гг.до середины 1997 г. банковские кредиты частному сектору в индустриальных странахАзии возрастали в среднем на 10% в год, т. е. быстрее, чем ВВП этих стран;ежегодное увеличение таких кредитов в 1990 1997 гг. составило в Малайзии 16%, вТаиланде, Индонезии и на Филиппинах 18%20. Причем во внешней задолженностиМалайзии, Индонезии, Таиланда и Южной Кореи была велика доля краткосрочныхдолгов со сроком погашения не более года, но предполагающих, как правило,выплату повышенных процентов. Так что азиатский финансовый кризис, поставившийна первый взгляд под сомнение всю модель развития «тигров», подспудновызревал задолго до 2 июля 1997 г., когда был девальвирован таиландский бат, азатем «посыпались» кредитно-финансовые системы и других НИСов Азии иначался отток капиталов из региона.
Насамом деле, если бы этого кризиса не было, его следовало бы выдумать. Онпоказал, что НИСы Азии исчерпали возможности для продолжения индустриальногороста в условиях открытости своей экономики. Правда, по российским меркамкризис в Азии лишь небольшое недомогание (исключение Индонезия, где потрясения ипотери от кризиса сопоставимы с российскими). Самый глубокий спад производстваВВП в 1998 г. имел место в Индонезии — 13,2%. В Таиланде ВВП сократился на9,4%, в Малайзии — на 7,5%, в Корее — на 5,8%, в Гонконге на 5,1%. В 1999 г. онсменился подъемом: в Индонезии и Малайзии ВВП вырос на 2%, в Сингапуре на 5%, вКорее — на 8%21. Вновь стал возрастать и объем их экспорта (кроме Гонконга) впервую очередь как результат девальвации местных валют. На высоком уровнесохранилась и доля инвестиций в ВВП; несмотря на вызванное кризисом снижение,она составила в 1998 г. 22,7% в китайской провинции Тайвань, 24,3% — вТаиланде, 29% — в Корее, 30,2% — в Гонконге, 33,2% — в Малайзии, 34% — вСингапуре. Лишь в Индонезии она упала до 18,5% и составила около 20% на Филиппинах,где, впрочем, никогда и не была особенно высокой22. После увеличения внешнейзадолженности в 1997 г. у Кореи, Таиланда и Малайзии уже в следующем году ееудалось сократить главным образом благодаря уменьшению заимствований«коротких» капиталов.
Улучшениюситуации в экономике НИСов в 1999 г., безусловно способствовали меры, принятыеих правительствами. Так, в Сингапуре и Южной Корее началась реорганизациякрупных компаний. Правда, в Сингапуре такая реорганизация была предпринята пособственной инициативе, а в Корее под давлением МВФ и зарубежных кредиторов всоответствии с их советами и пожеланиями.
Восновном она свелась к распродаже акций «чоболей» и ликвидациинекоторых входивших в их состав компаний. Иной характер носил ответ на кризиссо стороны правительства Малайзии. Там, помимо реструктуризации рядапромышленных корпораций и банков, правительство Махатхира Мохамада вопрекирекомендациям МВФ усилило государственное регулирование в финансовой ибанковской сфере. В сентябре 1998 г. оно снизило ставку рефинансирования,зафиксировало обменный курс ринггита к доллару (3,8 ринггита за 1 доллар),ввело ограничения на спекулятивные операции с ценными бумагами и валютой(купленные акции нельзя продать раньше чем через год). И уже к концу 1998 г.экономическая ситуация в стране начала улучшаться. Возрос экспорт товаров,увеличился внутренний спрос. В 1999 2000 гг. удалось закрепить положительныетенденции в социально-экономическом развитии Малайзии. Тем самым был нанесенколоссальный удар по позициям МВФ и практике монетаризма.
Вкакой степени, однако, принятые меры соответствуют постиндустриальным вызовам,с которыми столкнулись НИСы Азии в 90-е гг.? Очевидно, что, как и в случае сЛатинской Америкой, это зависит от наукоемкости и технологичности экономики«тигров».
Долгоевремя страны Восточной и Юго-Восточной Азии, прежде всего НИСы первогопоколения (Южная Корея, Тайвань, Гонконг, Сингапур), следуя опыту Японии, умелоиспользовали передовые технологии, заимствованные у стран Запада. Они успешностимулировали внедрение достижений науки и техники частным бизнесом,одновременно покупая за границей лицензии и патенты, приглашая специалистов изСША и Японии в качестве консультантов. Следует заметить, что в индустриальныхстранах Азии государственные меры по стимулированию технологических инновацийоказались гораздо эффективнее, чем в странах Латинской Америки. Правда,«тигры» второго поколения (Малайзия, Таиланд, Индонезия) по частиосвоения новых технологий отставали от Кореи, Тайваня, Сингапура и Гонконга. Вчастности, в Таиланде попытки государства заинтересовать частный бизнес винновациях долго не приносили никаких результатов; ситуация стала меняться клучшему лишь в начале 90-х гг. Бoльших успехов в области технологическогоразвития добилась Малайзия. Как правило, условием для инвестирования зарубежныхкапиталов в малазийскую экономику объявлялась передача инвестором новойтехнологии принимающей стороне. Но в действительности технологические новшествачасто сводились к отдельным, частным усовершенствованиям производства, апередаваемые технологии были новыми для Малайзии, но отнюдь не для Японии илиСША.
Однакодаже простое копирование не очень новых иностранных технологий предполагает такили иначе развитие национальной системы образования.
Вотличие от стран Латинской Америки, где система образования развивалась как бывслед за индустриализацией, в НИСах Азии ее создание и расширение опережалиразвитие индустрии. Рост расходов на образование в этих странах превышал, какправило, темпы роста экономики. В частности, Южная Корея еще до начала своегоиндустриального бума ликвидировала неграмотность населения. В Сингапуре напротяжении тридцати лет, с 1960 по 1989 г., совокупные расходы на образование,государственные и частные, увеличивались в среднем на 11,4% в год быстрее, чемвозрастал ВВП страны23. Это помогало быстро переходить от одной ступенииндустриализации к другой, осваивая все более сложные технологии. Менеескромные достижения в области образования имели место в НИСах второгопоколения; однако и они поначалу оказались достаточными, чтобы совершитьиндустриальный прорыв.
Существеннойчертой политики азиатских НИСов в области образования была его доступность. Постепени вовлеченности (enrollment) молодежи в среднее и высшее образованиеазиатские НИСы значительно превосходили индустриальные страны ЛатинскойАмерики. Уже в середине 80-х гг. азиатские «тигры» первого поколенияпо уровню образования активного населения, в том числе по доле лиц с начальным,средним и специальным образованием, полностью соответствовалипозднеиндустриальной стадии развития. Правда, при этом в рассматриваемыхстранах, за исключением Кореи, достижения в сфере высшего образования были нестоль впечатляющими, как в области школьного и среднего профессиональногообразования. Например, в Сингапуре доля лиц с высшим образованием средиэкономически активного населения в 1990 г. составила всего 7%, в Гонконге и наТайване 6%. По этому показателю «тигры» первого поколения, не говоряуже о Малайзии и Таиланде, существенно уступали развитым странам Запада иЯпонии: в 1989 — 1990 гг. высшее образование в Японии имели 19% активногонаселения, в США — 26%24. А ведь именно тогда, на рубеже 80 — 90-х гг.,закладывались интеллектуальные предпосылки для технологических и экономическихдостижений или, наоборот, неудач конца 90-х.
Однакокроме формальных показателей количества студентов на тысячу человек населенияили числа ученых в области точных и естественных наук для перехода кпостиндустриальной экономике очень важны содержание учебных программ и методикаобучения. Между тем система образования в НИСах Азии, в том числе и впреуспевшей по части высшего образования Корее, была ориентирована не столькона раскрытие творческого потенциала людей и подготовку специалистов, способныхизобретать и делать открытия, сколько на то, чтобы формировать умениеразбираться в технике и технологии, созданной другими, аккуратно повторятьзаданные действия и принимать решения в соответствии с заранее известнымиалгоритмами.
Ночтобы страна могла перейти от индустриальной экономики к обществу знаний иуспешно конкурировать с другими странами в постиндустриальном мире, она должнаобладать системой инноваций, научных исследований и технологических разработок,а главное творческим потенциалом ученых и инженеров. Последнее предполагает нетолько необходимые для творчества материальные условия, но и определеннуюкультуру мышления, которая не может сформироваться по заказу или по требованиюправительства.
Однакопрошлые достижения ускоренной индустриализации могут породить иллюзию, будто тепринципы политики развития, которые прекрасно работали в период индустриальноговзлета, обеспечат успех и на постиндустриальной стадии. Примером такого подходак постиндустриализации можно считать деятельность правительства Малайзии посозданию Мультимедийного суперкоридора (МСК), гигантского технополиса размером50 на 15 километров, который должен стать аналогом Силиконовой долины вКалифорнии центром разработок в области микроэлектроники и информатики.Выступая в июле 1999 г. на церемонии открытия Сайберджайи, научно-техническойстолицы страны, построенной в соответствии с проектом МСК, премьер-министрМахатхир Мохамад заявил: " наша промышленность по переработке пальмовогомасла по-прежнему продолжает занимать лидирующие позиции в мире. Эта традицияглобальной конкурентоспособности продолжилась в ходе нашей индустриализации,так что сегодня мы являемся крупнейшим в мире экспортером микрочипов. Онаполучит продолжение и в третьей фазе нашего развития, по мере того как мыиспользуем возможности Информационной Эры«25.
Безусловно,переход от экспорта пальмового масла к экспорту микрочипов огромное достижение.Но производство микрочипов можно было освоить благодаря умелому использованиюимпортированных технологий; а для того чтобы создавать и экспортироватьинтеллектуальный продукт и технологические разработки, нужно прежде всегообладать собственными научными разработками.
Междутем еще недавно, во второй половине 80-х гг., когда индустриализация в НИСахАзии была в самом разгаре, эти страны не обладали системой научных исследованийи опытно-конструкторских разработок (НИОКР), которая бы соответствоваладостигнутому ими уровню индустриализации. Так, в Сингапуре, который в то времяпо основным экономическим показателям на душу населения фактически вошел вгруппу развитых стран, в 1987 г. расходы на НИОКР составляли всего 0,9% ВНП,хотя в наиболее развитых странах Запада этот показатель составлял 2,0 — 2,7%. ВМалайзии и Таиланде, которые приступили к ускоренной индустриальноймодернизации позже, эти расходы были равны соответственно 0,1 (1989) и 0,2%(1987) ВНП. Лишь в Южной Корее в 1988 г. расходы на науку и технологическиеразработки составили 1,9% ВНП26. Ко второй половине 90-х гг., т. е. наканунекризиса, такое положение дел почти не изменилось. В Малайзии доля расходов наНИОКР в ВВП составила в 1994 г. лишь 0,37%, в 1995-м — 0,34%, а в 1996-м — 0,22%. В Сингапуре этот показатель в 1995 г. Поднялся всего до 1,13% ВВП27.Правда, в 1998 г., несмотря на кризис, он возрос до 1,68% ВВП28 увеличение,которое, несомненно, свидетельствует о верной стратегии, выбранной в ответ навозникшие трудности.
Темне менее само по себе увеличение расходов на НИОКР, рост числа ученых иинженеров лишь необходимое, но еще недостаточное условие, чтобы страна моглаперейти к постиндустриальному развитию. Оно вполне может представлять собойинерцию индустриальной модернизации. Основанием для такого утверждения являетсяопыт Южной Кореи и Японии, которые расходовали на научные исследования итехнологические разработки по отношению к ВВП (ВНП) больше, чем высокоразвитыестраны Запада. В Корее эти расходы в 1995 1997 гг. были равны примерно 3% ВНП(2,9% в 1997 г.)29. Приблизительно столько же они составляли в Японии. Но ниКорея, ни Япония не смогли поддержать свою экспортную экспансию, предложивмировому рынку товары, услуги и научно-технические разработки на основепринципиально новых идей и технологий. Следовательно, проблема заключается нетолько в величине расходов на науку и новые технологии, но и в самой организацииНИОКР, характере связей между научными исследованиями и производством готовыхизделий, роли специалистов и их способности к творчеству. Что же касаетсяяпонских „керецу“ и корейских „чоболей“ с их крупнымиисследовательскими центрами, то они фактически распространили принципыорганизации и управления индустриальным производством на сферу НИОКР (какизвестно, нечто подобное имело место и в многочисленных советских»НИИЧАВО" со всеми вытекающими отсюда печальными результатами). Какзаметил П. Дракер, менеджеры и хозяева «чоболей» «обращались сосвоими работниками, как с крепостными, если еще не хуже. Они не позволялиникому из профессионалов, пусть и хорошо образованных, принимать какие-либоважные решения»30. Наряду с недостаточно развитыми национальными традициямифундаментальных исследований и характером системы образования этопредопределило стратегическую неудачу системы НИОКР в Южной Корее. В той жеплоскости нужно рассматривать истоки и японских проблем. По мнению Дракера, онилежат в присущем японской бюрократии и японским предпринимателям стремлениипрежде всего поддерживать устойчивые социальные связи в фирме, сохранятькорпоративизм, не допускать «возмущения спокойствия»31. Ноинновационные прорывы предполагают как раз постоянную смену социальных связей иумение «возмущать спокойствие».
Атакое умение связано как с культурными традициями, так и с воспитанием,системой образования, в первую очередь начального и среднего. По существу,народам стран Восточной и Юго-Восточной Азии предстоит решить задачуисторической важности: найти оптимальное соотношение между своими традициямиобщинности и солидарности, которые помогают поддерживать столь необходимую впереходный период стабильность, и индивидуализацией, стремлением человека ксамовыражению, без чего невозможна творческая деятельность. От того, смогут лиони решить эту задачу, зависит, совершат ли они прорыв в постиндустриальную эруили превратятся в индустриальную периферию подобно странам Латинской Америки иРоссии. Вместе с тем в жизни восточноазиатских стран появляются признаки того,что они могут, при определенных условиях, перейти к постиндустриальному типуразвития. Видимо, стоит обратить внимание на тот факт, что хотя в 90-е гг.школьники из нескольких азиатских государств, прежде всего Японии, Кореи,Китая, добивались успехов на международных олимпиадах по математике иестественным наукам, именно ученики сингапурских школ наиболее успешносправлялись с задачами, которые предполагают способность к творчеству ипроявлению инициативы32. А это как раз те качества, которые соответствуют эпохестановления общества, основанного на знании. Следовательно, нельзя исключитьнового «азиатского чуда», теперь уже постиндустриальной эры, хотявряд ли оно свершится столь же быстро, как «чудо» индустриализации 7080-х гг. И главную роль в нем, скорее всего, сыграют великие цивилизации Индиии Китая цивилизации, не ограниченные географическими и политическими границамисвоих стран. Впрочем, исследование такой перспективы далеко выходит за рамкитемы данной статьи.
Вместо заключения: выводы для России
Финансово-экономическиебури, разразившиеся в 90-е гг. над Латинской Америкой и Восточной Азией,выявили то обстоятельство, что на фоне становления постиндустриального обществав наиболее развитых странах Запада как неолиберальная, так и этатистская,государственническая модель индустриальной модернизации не соответствуютвызовам времени. Это необходимо иметь в виду, рассуждая о выборесоциально-экономического курса для России. События 90-х гг. показали, чтосегодня выбор состоит не между неолиберализмом и этатизмом, а междуиндустриализмом и развитием постиндустриальных тенденций.
Междутем, учитывая огромные возможности расширения внутреннего рынка, нельзяисключить быстрого роста ВВП в России в ближайшие 10 — 12 лет, хотя на самомделе такой сценарий является маловероятным. Однако позволит ли такой рост хотябы заложить предпосылки для дальнейшего постиндустриального развития России? Неокажется ли он простым увеличением объемов производства морально устаревших товарови услуг?
Вто же время нужно ясно понимать, что сейчас Россия объективно не может войти впостиндустриальную эпоху в положительном смысле. Решение этой задачинесовместимо с существованием голодных учителей и беспризорных детей, которыене умеют читать и писать. Необходимо в первую очередь остановить разворовываниестраны государством и чиновничье-мафиозными кланами, справиться с наиболеевопиющими социально-экономическими проблемами, решить которые, как видно напримере и Запада, и азиатских НИСов, можно еще в рамках индустриальной системы.Следовательно, основной стратегической задачей России на ближайшие 20 — 30 летявляется завершение индустриализации и складывание позднеиндустриального,«осоциалистиченного» капитализма, который только и создает предпосылкидля экономики, основанной на знании и творчестве. Для этого должно быть сильноегосударство с сильной, авторитетной судебной системой. Но нынешние правящиекруги России не заинтересованы в таком государстве, как и не заинтересованы внем огромные массы народа, больше всего опасающиеся, что им придется какследует работать, но надеющиеся то на дарующего волю «царя-мужика»,коего олицетворял Ельцин, то на новоявленного «спасателя Отечества»Путина. На самом деле в России хотя и есть социальные субъекты догоняющейпозднеиндустриальной модернизации, подобной той, что осуществили страныВосточной и Юго-Восточной Азии, они очень слабы, и у них почти нет никакихшансов прийти к власти в рамках существующей политической системы. Значит,наиболее вероятным (хотя пока еще и отнюдь не неизбежным) вариантом развитияРоссии представляется продолжающаяся деградация общества в условияхвсеобъемлющего и постоянно воспроизводящегося системного кризиса. Этадеградация приведет, скорее всего, к распаду и гибели России со всемивытекающими отсюда страшными последствиями для самой России и многих другихстран.
Апока Россия бьется в тисках цивилизационного кризиса, по телевидению Сингапурарекламируют компакт-диски с записями произведений русских композиторов. Такнеужели был прав Мао Цзэдун, когда говорил, что ветер с Востока преобладает надветром с Запада?
ВикторАлександрович Красильщиков — кандидат экономических наук, ведущий научныйсотрудник Центра проблем развития и модернизации «третьего» мираИМЭМО РАН.
Список литературы
Дляподготовки данной работы были использованы материалы с сайта www.rusword.com.ua/