Лекция: ГЛАВА 17.

Где-то за городом наша дивизия остановилась на привал. Я очень устал и хотел спать. В деревянном доме, куда зашли солдаты, мне не хватило места, и я заснул на брёвнах, валявшихся во дворе. Ночь была холодная, меня припорошило снежком. Озябнув, я проснулся, слез с брёвен и подошёл к костру. У костра солдаты мне сообщили, что мой полк ушёл. На брёвнах, под снежным одеялом, меня товарищи не заметили и не разбудили. Солдаты сказали, что полк прошёл через поле в лес. Там они будут строить землянки для себя и для прибывающего пополнения.

Неподалёку от костра, находилась палатка с красным крестом. Я плохо себя чувствовал, голова, как чугунная и болело горло. Наверное, простудился, когда искупался в ледяной воде Прегеля. Я зашёл в палатку, попросил у медсестры каких-нибудь пилюль от ангины, но она дала мне градусник, чтобы измерить температуру. Я сел на ящик и засунул себе под мышку холодный градусник. В палатке, на матрасах лежали раненные, некоторые стонали. При мне двоих вынесли из палатки, положили на лошадиную повозку и увезли в госпиталь.

Медсестра проверила мой градусник, температура была за сорок.

— Старшина, я направлю тебя сейчас в госпиталь, со следующим рейсом, – сказала она.

Но меня это не устраивало, я решил удрать, вышел из палатки и упал без сознания. В дивизионный лазарет-распределитель меня доставили тоже на лошади. Лазарет состоял из десятка двухмачтовых больших палаток, выгоревших на солнце. Палатки были перегружены ранеными и больными, поэтому устанавливали дополнительную палатку.

Пожилой, солидный врач осмотрел меня и спросил: «Ранения или контузии были»?

— Были, но не значительные, – ответил я.

— Вот рана на руке у тебя, дружочек, загноилась, надо её вскрывать и обрабатывать йодом. И щека твоя дёргается от контузии. С этим не шутят. Быть может, оно и пройдёт, но пока с нервами твоими не всё в порядке.

Врач повернулся к медсестре, стоящей рядом и велел ей сделать мне укол. Затем он стал осматривать следующего раненого, лежащего на носилках. Этого парня привезли вместе со мной. Лицо его было землистым, а губы серыми, почти чёрными. У него в бедре застрял осколок от мины, и началась гангрена. Врач осмотрел раненого, покачал головой и сказал, что надо его срочно оперировать. Парня унесли санитары в операционную.

На следующий день, когда я проснулся, то увидел его на соседней койке. Он чувствовал себя совсем беспомощным — не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, не повернуться. Он не морщился от боли, а лишь на время закрывал глаза. Парня побрили, и он стал выглядеть моложе и симпатичнее.

Когда я выходил из палатки в туалет и вернулся назад, он обратился ко мне: «Слушай, братишка, давай поговорим».

— Давай, – согласился я.

— Ты боишься смерти? – спросил он.

— Нет, не боюсь.

— Да не может быть. Все боятся. Просто ты хочешь выглядеть храбрее других… Признайся, скажи честно, боишься?

— Правда, не боюсь, – убеждал я его. – Мне уже доводилось в Кёнигсберге умирать, и это не больно и не страшно.

Я рассказал солдату свою историю, как меня засыпало землёй рядом с воронкой от мины. После этого он мне поверил.

— Спасибо, брат, что успокоил меня. Теперь и мне будет спокойнее умирать. Скорее бы отмучиться…

В палатке находились ещё несколько металлических кроватей, на которых лежали раненые и больные. Они слышали наш разговор. Лежавший рядом со мной другой солдат, лет тридцати пяти, с папиросой во рту, вмешался и попытался успокоить моего собеседника: «Слушай, парень, не надо думать о смерти, ты будешь жить, тебе сделали операцию и всё у тебя заживёт. Вот уж мать обрадуется, когда домой приедешь…»

— Домой я уже никогда не приеду, — с горечью в голосе произнёс, тяжело раненный солдат. — Я слышал разговор врачей. Они сказали, что гангрена распространяется, и жить мне осталось не долго. Врачи думали, что я не слышал.

— Всё равно, верь в спасение, молись богу, – не унимался сосед по койке.

— Как молиться, если нет сил, поднять руку.

— А ты молись в мыслях, или вслух…

Некоторое время все молчали, только в конце большой палатки кто-то стонал, всхлипывая, словно ребёнок.

— Вот я умру, и никто меня не вспомнит, кроме матери, – продолжал говорить тяжелораненый. – У меня даже нет ни одной медали. От меня на земле ни какого следа не останется, мои кости сгниют, мать тоже умрёт, и всё. Получается, что и не жил?

Я не знал, как возразить этому парню, всей душой чувствовал, что есть правильные слова, но от контузии и от высокой температуры, моя голова плохо соображала. Вместо меня хорошо сказал другой солдат, лежавший с нами в палатке:

— Мы штурмовали все вместе Кёнигсберг и взяли его. Это и есть память о нас. Конечно, имя каждого солдата в отдельности, не останется в истории, но мы единый советский народ, и это наша общая победа. Кстати, я по национальности украинец.

Когда солдат закончил говорить, сразу несколько голосов поддержали его: «Правильно… Ты точно сказал…»

На следующий день, в мучениях, тяжелораненый солдат умер.

В госпитале я пролежал неделю. За это время в нашей палатке умерли ещё двое. Очень тяжело было видеть смерть этих парней, хотя на фронте я уже всего насмотрелся.

В конце недели снова пришёл врач, осмотрел меня, и сказал, что всё нормально, здоровье моё налаживается, и скоро я поеду домой, в связи с контузией меня демобилизуют. День выдался солнечный, на улице стало тепло, как летом, и врач разрешил мне выйти из палатки без гимнастёрки, чтобы позагорать. Я вышел в брюках, раздетый по пояс, и сел на старые носилки, из которых сделали лавочку. На улице собралось много выздоравливающих пациентов госпиталя, люди радовались хорошей погоде и говорили о скорой победе. Один лейтенант, однако, высказал опасение, что у Гитлера может вскоре появиться сверхмощное оружие, поэтому надо быстрее добить его. Лейтенант служил в армейской разведке, был осведомлён о всех проблемах, связанных с завершением войны. Теперь мне стало понятно, почему наше командование так торопится закончить войну, не жалеет ни солдат, ни техники. Ведь у фашистов уже было разработано атомное оружие. Оставалось только наладить производство. В тот период, словосочетание «атомное оружие» никто не произносил. Ещё не знали, что это такое.

Госпиталь располагался вблизи посёлка. На полях вокруг уже весь снег растаял, только в кустах и в тени, ещё белели снежные островки. Яркое солнце и голубое небо создавали весеннее настроение. Но, сообщение лейтенанта из разведки о «сверхмощном» оружии, которым Гитлер угрожает всему миру, не выходили у меня из головы. Я решил сбежать из госпиталя, чтобы воевать до полной победы.

Кто-то среди раненых стал играть на аккордеоне. Услышав музыку, из посёлка пришли женщины, польки и француженки. Они находились у немцев в рабстве и ещё не смогли уехать на родину. В госпитале их подкармливали. Мужчины стали приглашать женщин танцевать, начались возле палаток танцы.

Я надел гимнастёрку, чтобы спрятать своё худое тело и пригласил молодую польку на очередной танец. Она хорошо говорила по-русски, её белокурые волосы развевал лёгкий ветерок, а в голубых глазах появился весёлый блеск. Мне она очень понравилась. После танца полька попросила меня похлопотать за неё перед главным врачом госпиталя, чтобы он принял её на работу. Но главврач отказал мне, объяснив это тем, что госпиталь объект военный и сюда принимают на работу людей проверенных.

В этот же день в госпиталь приехали солдаты из нашего полка навестить раненых однополчан. Среди них были мои знакомые. Я взял своё оружие на складе, сел в машину и уехал в 21-й полк. Не нашёл только свою шинель, которая была грязная и драная. Её, наверное, выбросили.

Пока я лежал в госпитале, майору Устинову присвоили звание подполковника. Я при встрече поздравил его с повышением, а он спросил:

— Сам из госпиталя удрал или ребята уговорили?

— Конечно сам. Хочу воевать до конца, – ответил я.

— Ну, и дурак, – с довольным видом сказал Устинов и распорядился, чтобы мне выдали новое обмундирование.

На взятии Кёнигсберга война в Восточной Пруссии ещё не закончилась. Предстояло нашим войскам овладеть военно-морской базой Пиллау – последним оплотом гитлеровцев в этом регионе. Сейчас этот город называется «Балтийск». От Кёнигсберга до Пиллау вели параллельно железная дорога и шоссе, а на полуострове, на подступах к крепости, дороги проходили через сосновый бор. И вновь, увидев сосны, я вспомнил наш Даниловский лес под названием «Горушка». Там были такие же стройные сосны, с таким же чудным запахом хвои. Мои родители любили гулять на Горушке и часто брали с собой меня.

Когда наши войска шли через лес, то параллельно с нами двигались немецкие полки. Со всех сторон гитлеровцы отступали к портовому городу, чтобы уйти по морю в центральную Германию.

Иногда с моря нас обстреливали вражеские корабли и подводные лодки. Подводные лодки после стрельбы сразу уходили под воду. На море и на суше шёл ожесточённый бой. Ночью, с железнодорожной насыпи, мы увидели город, его обстреливали из пушек и «катюш».

Наступило тихое весеннее утро. Стрельба на несколько минут прекратилась. Солнце быстро поднималось над горизонтом, веяло свежестью, а на лесных лужайках, на молодой ярко зелёной траве, блестела роса.

Выйдя из лесной зоны, 5-я гвардейская стрелковая дивизия пошла в атаку на город Пилау и попала под обстрел своих «катюш». Потерь удалось избежать, так как быстро связались с артиллерией по рации и «катюши» стрелять перестали.

Перед городом мы увидели большую и глубокую воронку, в неё вошёл бы двухэтажный дом. Солдаты гадали, отчего возникла эта воронка. Пришли к выводу, что таких мощных бомб и снарядов не существует, очевидно, здесь был склад боеприпасов, который взорвался.

Наша дивизия вначале шла во втором эшелоне, затем и мы вступили в уличные бои. Сражения в городе для нас уже стали привычными, и к вечеру город был в руках советских войск, лишь старая крепость не сдавалась, да на море изредка случались стычки между кораблями и катерами.

На отвоёванных улицах зажглись костры, солдаты грелись и отдыхали. На окраине Пиллау обнаружили настоящую баню. В ней мылись до нас немцы, то есть это здание предназначалось для такой цели. Прежде мы мылись в не приспособленных для этого помещениях. Баню затопили, нагрели воды, и солдат по очереди стали запускать на помывку. Я дождался своей очереди и пошёл мыться. Здесь произошёл невероятный случай: в бане мы встретились с моим двоюродным братом Володей Смирновым, который жил в нашей семье в Данилове. Мы оба были раздеты. Я уже помылся и собирался уходить, очень торопился, чтобы не отстать от своего полка. Полк посылали в обход города в сторону пролива Зеетиф. Володя наоборот, только что вошёл.

— Коля, это ты? – неуверенно обратился он ко мне.

Я тоже в недоумении смотрел на брата. Володя возмужал, подрос и был не очень похож на того Володю, которого я видел в последний раз в 1942 году.

— Вовка, здравствуй, – обнял я его. Он был потный, пропахший гарью, на лице пятна грязи и синяки.

— Извини, я тороплюсь. А ты, в какой части служишь?

Володя мне назвал номер своей дивизии и полевой почты, но я потом забыл. Из-за контузии память стала плохая. Запомнил только, что он воевал в армии генерала Баграмяна. Он проводил меня в раздевалку, и мы наспех поговорили. Обменялись какими-то фразами, не имеющими значения, а главного не успели сказать, растерялись.

После войны мы виделись только два раза. Володя и письма потом не писал, не навещал нас в Данилове. Я понимал, что он был обижен на маму, за то, что она в войну отказалась его приютить в нашей семье. Но на то была очень серьёзная причина, и у Володи был отец, который работал и мог о нём позаботиться. О его дальнейшей судьбе мы узнавали от родственников.

Под впечатлением от встречи с братом, я побежал догонять полк. Догнал своих солдат возле парка. В парке стояла на колышке табличка с предупреждением, что парк заминирован. Два бойца увидели убитого немца, на нём часы на цепочке и бросились снимать; один из них взорвался, а второй продолжал осторожно пробираться к трупу. Снайпера, затаив дыхание, смотрели, как он пробирался, взял часы и благополучно вернулся. Санька первый ударил его, отобрал часы, и другие тоже били солдата за жадность. Побили не сильно, но ему было обидно.

Затем полк вышел к заливу Фришес – Хафф. Не далеко, в заливе, затонули подбитые баржи, на мелком месте торчали из воды их каюты и мачты. Возле барж плавали морские мины (много тонн), матросы осторожно вытаскивали их. Если бы мины взорвались — от города ничего бы не осталось.

Не доходя до уцелевшего жилого массива, полк остановился на привал. Командир полка велел проверить дома, расположенные по заливу, чтобы узнать, есть ли там немецкие солдаты. Боевых действий в этом месте не было. Мы с помощником начальника штаба Бирюковым, и шестеро солдат, пошли выполнять приказ. Между домами обнаружили бункер с пушками, там прятались женщины и дети. В одном доме обнаружили двоих гражданских, мужчину и женщину. Я по-немецки спросил женщину, есть ли в других домах фашистские солдаты, но она уклонилась от ответа. Мужчина, очевидно, её муж, стал со мной разговаривать. Он не уверенно говорил, и я решил проверить другие дома, а этого немца взял с собой. Другие солдаты и помощник начальника штаба боялись заходить в дома, поэтому я пошёл один с немцем. Проверили много домов и солдат не обнаружили. С немцем, который ходил со мной, я познакомился, его звали Генрих. Он был инвалид, после фронта, немного говорил по-русски. Воодушевлённый моим хорошим отношением к нему, он пообещал угостить нас самогоном, сбегал домой и принёс бутылку самогона и три бутылки сиропа из смородины. Мы пригласили Устинова и в сарае стали пить самогон, запивая сиропом. Закусывали солёными огурцами, которые принёс Генрих и нашим хлебом. Генрих тоже с нами пил и много съел хлеба.

Где-то, среди домов, прозвучал выстрел, мы насторожились. Устинов послал снайпера Петрова проверить, что там произошло. Самогон оказался крепким, как спирт, у нас у всех поехала крыша. Петров долго не приходил. Устинов послал помощника начальника штаба посмотреть, куда он запропастился. Оказалось, что Петров стал стучаться в один из домов, ему не открывали. Тогда он решил перестрелить замок из винтовки. За дверями стояла женщина, и он её нечаянно застрелил. Свидетелем всего этого был пожилой немец, который возмущался и жаловался подполковнику. Устинов разозлился и хотел арестовать снайпера, чтобы передать его в трибунал. Но я уговорил его этого не делать, ведь солдат не нарочно застрелил женщину. Все мы были сильно пьяные. Я подарил командиру полка свой парабеллум в благодарность за снайпера, но, будучи трезвым, наверное, не стал бы дарить такой ценный трофей.

Затем, пошатываясь, все вышли на берег залива, который превратился в кладбище потопленных кораблей. Из воды торчали мачты, а на мелких местах виднелись части кают и бортов. У самого берега покачивалась на волнах немецкая каска. Я хотел бросить в потопленную лодку гранату, но Устинов остановил меня: «Ни к чему зря гранаты тратить. Что за баловство!» И тут он увидел вдалеке, возвышавшийся берег не большого острова, на котором немецкие солдаты то появлялись, то исчезали. Возле нашего берега плавала прицепленная за верёвку, единственная уцелевшая лодка. Подполковник хотел послать Генриха на этой лодке, проверить, что там за немцы, но он отказался, испуганно говорил, что там много солдат и он опасается за свою жизнь. Мы его пьяную речь не поняли, продолжали уговаривать. Наконец, он согласился, если с ним поплывут ещё кто-нибудь. В лодку сели я и ещё трое солдат. Я встал спереди, спиной к острову, а ребята гребли вёслами. Через некоторое время, их лица изменились, и они перестали грести. Я повернулся и увидел на берегу около десяти гитлеровцев, смотревших на нас, опершись на карабины. Я сразу протрезвел. В голову пришла мысль: «Вот и мой черёд настал умирать, а умирать то не хочется…» Солдат снял портянку и подал мне: «Помаши, будто мы парламентёры». Я помахал, а немцы продолжали наблюдать за нашими действиями, к ним подходили другие, их становилось на берегу всё больше. Кто-то из ребят предложил выбросить в воду партийные и комсомольские билеты, но я не разрешил.

Когда мы вышли на берег, то попросили закурить, стараясь держаться спокойно. Немцы тоже с нами закурили. Ко мне подошёл офицер и потребовал сдать оружие. Я отказался и объяснил ему по-немецки, что мы парламентёры, прибыли с предложением для них, сдаться в плен. Тогда офицер сказал, что нас ждёт командир батальона, и проводил в блиндаж. Пока шли, видели траншеи закрытые сеткой, чтобы с воздуха было не видно. В укрытиях заметили пушки и миномёты.

В блиндаже за письменным столом сидел немецкий майор в фуражке. Я держал на плече свою винтовку, а под шинелью нащупал гранату и почувствовал себя спокойнее. Трое красноармейцев тоже пришли со мной, а Генрих остался в лодке.

Мы вошли в блиндаж, майор встал из-за стола, пожал мне руку и предложил сесть на стул, а моим ребятам на лавку. Затем велел, находившимся там немцам, оставить его с нами одного и они удалились.

— Сколько тебе лет? – спросил он меня по-немецки.

— Двадцать, – ответил я.

— Я подумал, ты старше. Выглядишь, как тридцатилетний. А где до войны жил?

— В Ярославской области, в районном городе Данилове.

Майор снял фуражку, поправил рукой прилизанные тёмные волосы и продолжал говорить спокойно, словно мы старые знакомые.

— В мирное время я долго работал торговым представителем, часто ездил в Киев и общался с русскими. Интересно, ты правильно говоришь по-немецки, без акцента. Но твой словарный запас ограничен. У тебя родители немцы?

— Нет, я в школе изучал немецкий язык, и моя бабушка знала четыре иностранных языка, в том числе и немецкий.

После этого он начал говорить по-русски, объяснив это тем, что мои ребята будут знать, о чём мы говорим.

И вдруг он резким тоном спросил:

— Зачем пришли?

— На переговоры.

— Врёшь. Вы с оружием и пьяные. Вы случайно сюда приплыли…

Я взглянул на своих солдат, они сидели с красными лицами, видно, что выпивши. Весь блиндаж наполнился винным перегаром. Пришлось сказать майору правду:

— Господин майор, нас угостил самогонкой Генрих, который сидит в лодке. Мы действительно выпивши, и мы не знали, что вас на острове много, мы думали, что здесь человек десять дезертиров прячутся. Командир полка послал меня и этих солдат посмотреть, кто тут бегает по острову, а если удастся поймать кого-либо, то привезти назад на лодке.

Майор очень серьёзно посмотрел на меня, опустил глаза и сказал:

— Большинство наших солдат готовы сложить оружие, но есть среди нас фанатики, они убьют и вас и меня.

Затем он крикнул в сторону дверей:

— Курт, зайди сюда!

В блиндаж заглянул солдат с испуганным лицом, он видимо подумал, что тут назревает заваруха, и держал автомат наготове.

— Позови оберлейтенанта! – властным тоном произнёс майор.

Солдат исчез, и через минуту в блиндаж забежал молодой оберлейтенант, держа руку на кобуре пистолета. Он, значит, тоже был рядом, если так быстро появился.

— Где командир батальона и эсэсовец? – спросил майор оберлейтенанта.

— Они у себя в бункере, – ответил тот.

Майор стал звонить куда-то по телефону. Что там ему сказали, мы не слышали. Он схватился за голову и так сидел несколько минут. Офицер и мы, волнуясь, смотрели на него.

Подняв, голову он произнёс по-немецки:

— Командир батальона и эсэсовец удрали на катере, а нас бросили…

Я перевёл ребятам эту фразу. Они обрадовались и сказали, что теперь легче будет уговорить остальных солдат сдаться.

Майор пояснил свою озабоченность. Он был помощником командира батальона, а командир артиллерии ему не подчиняется, и у них теперь больше нет катера. На берег не на чем будет переправляться.

— Советские войска штурмуют центр Берлина, война скоро закончится, – сказал я, пытаясь внести ясность.

Майор оживился и спросил:

— Правда, что Гитлер убит? В чьих руках Пилау?

— Про Гитлера я не осведомлён, а Пилау заняли советские войска, сопротивляется пока только крепость. Её сейчас усиленно бомбят, – пояснил я, прислушиваясь к канонаде.

В этот момент над нами возник знакомый гул самолётов. В блиндаж вбежали два солдата, с возгласами: «Русские самолёты летят на нас». Я посоветовал помахать белой простынёй, и майор отдал солдатам аналогичный приказ. Самолёты сделали круг над островом, лётчики увидели белый флаг, и улетели. Потом Устинов мне говорил, что самолёты вызвал по рации он, опасаясь, что мы попали к немцам в плен.

Вошёл в блиндаж другой офицер и сообщил, что двоих фанатиков из молодёжной организации «гитлерюгенд» разоружили и взяли под арест. Теперь встал вопрос, на чём переправляться на берег. У немцев было две лодки на вёслах и у нас одна. Затем начали спорить, как немцам плыть, с оружием или без него. Я разъяснил, что, если они сдаются добровольно, то их поместят в специальный лагерь, где будут лучше условия, и как закончится война, их отпустят домой. Но для этого надо сдать советскому командованию оружие, чтобы соблюсти эту формальность.

Был полдень. Переправа немцев на лодках продолжалась до вечера. Я удивлялся их дисциплинированности, они терпеливо сидели на берегу и без разрешения не отлучались даже в туалет. У них была возможность сбежать, оказавшись не на острове, но никто из них не попытался. Несколько немцев жили в ближайших населённых пунктах. Могли они воспользоваться оружием, ведь у всех на берегу при себе оружие оставалось, кроме арестованных двоих парней из «гитлерюгенд». Один из немцев спросил меня, почему у меня винтовка немецкая. На винтовке была надпись: «Всё для немцев». Я не стал ему ничего объяснять. В последней лодке прибыл майор. Командир полка Устинов поздоровался с ним за руку. Они дружески поговорили, закурили. Потом немецкий майор приказал всем построиться и сдать оружие, солдаты побросали на землю карабины, сумки с патронами и гранаты.

Устинов поручил мне конвоировать пленных, сказал, что их надо оформить, как добровольно сдавшихся и вручил мне направление, написанное от руки, но заверенное печатью. В помощь выделил пятерых автоматчиков. (Наш полк, тем временем, пошёл воевать на морскую косу «Фрише – Нерунг»).

Сопровождать немцев до лагеря надо было почти до самого Кёнигсберга, и мы шли всю ночь с отдыхом. На привале я заснул. Проснулся от какой-то возни возле меня. Немецкий майор мне сказал: «Не беспокойся, спи. Мы тебя охраняем. Один фашист хотел тебя убить ножом, но мы его самого убили».

Когда пришли к месту назначения, майор на прощание подарил мне свои наручные часы.

Свой полк я догнал на попутной машине. Он двигался в сторону города Данцига, который находился рядом с Польской границей. Многие солдаты шли пешком, и на привале Санька стал всех уговаривать выпить водки, но её ни у кого не было. Поблизости располагались немецкие войска, мы их уже не ощущали врагами. Ребята решили сходить к немцам за водкой, и я пошёл с ними, чтобы быть переводчиком. Шли мы двумя группами, одни впереди, другие отстали.

Было видно уже немецкие блиндажи и траншеи, как вдруг раздался знакомый свист, и впереди упала мина, затем вторая упала сзади нас. Значит, следующая упадёт посередине. Мы залегли и, когда обстрел закончился, то пошли назад. Те солдаты, которые отстали, лежали окровавленные: получили осколочные ранения, а Санька был убит. Он первый бой принял за Москву, прошёл всю войну и в последние дни погиб.

Немцам мы захотели отомстить, завязался ожесточённый бой, но они быстро замахали белым флагом, и командир полка велел прекратить огонь. Немцы сдались в плен, а того офицера, который приказал в нас стрелять, наши солдаты сначала избили, а потом застрелили.

Ночью на привале я спал. Проснулся из-за беспорядочной стрельбы и криков, небо освещали ракеты, было видно, как днём. Я выскочил из палатки, и спросил подполковника Устинова, смотревшего на падающую красную ракету: «Почему стреляют? Что случилось?» Его глаза блестели от слёз, и он тихо, сдавленным голосом сказал: «Война закончилась, сынок».

После окончания войны, 5-ю гвардейскую стрелковую дивизию, как и другие войсковые подразделения, оставили на территории Восточной Пруссии. Я продолжал проводить занятия со снайперами, которых во взводе, с пополнением, стало 28 человек. Наш полк, вместе со штабом дивизии, располагался на берегу какой-то немецкой реки, (название не помню) и у снайперов имелась хорошая лодка. Солдаты решили наловить рыбы, чтобы улучшить свой рацион питания. Они заплыли на лодке на середину реки, зажгли бикфордов шнур, прикреплённый к противотанковой мине, и бросили её в воду. Она быстро пошла ко дну, и лодка оказалась в зоне взрыва, мощность которого была большой силы, поэтому рыба не всплыла, осталась на дне. Командир дивизии узнал о взрыве, что снайпера чуть не погибли, и отдал лодку шоферам из транспортного батальона.

Как-то раз, взвод шёл на стрельбище по берегу реки, и я увидел, что человек на том берегу, машет руками. Я узнал его, он служил при штабе дивизии. Он кричал, чтобы его перевезли на лодке. Наша лодка была привязана цепью к столбу, и я из винтовки перестрелил замок. Рядом со штабной палаткой стояли другие палатки, в том числе и палатки шоферов. Они думали, что кто-то ворует лодку и начали в меня стрелять, когда я отплыл от берега. Пришлось прыгнуть в воду, спасаясь от пуль. Снайпера вступились за меня, начали стрелять в шоферов, прижали их к земле, не давая им подняться. Перестрелку услышал командир дивизии Петерс. Он как раз отдыхал и выскочил из палатки босиком, в нижнем белье. Стрельба прекратилась. Я перевёз офицера через реку, и он сказал генералу, что я поступил правильно. Тогда Петерс бил шоферов, стрелявших в меня.

Примерно в июле, в дивизию с опозданием поступили награды из Москвы: это медали и ордена, несколько ящиков. Солдаты и офицеры уже знали, какими медалями и орденами будут награждать, представления о наградах были отправлены заранее. Мне вручили медаль «за отвагу» и медаль «за взятие Кёнигсберга». Всего у меня стало три боевые награды, вместе с медалью «за боевые заслуги». В 1946 году я получил медаль «за победу над Германией»

В конце августа 1945 года, меня вызвал в штаб командир дивизии, к нему приехал посланник от Галицкого. Он сообщил, что меня направляют на учёбу в Москву в военное училище. После окончания я мог бы работать за границей, в посольстве, военным атташе. Учиться там четыре года. Либо можно ехать в Ригу, где учиться два года на военного политработника.

Учиться я не мог из-за контузии — плохо запоминал прочитанное, не было памяти. Поэтому я выбрал Рижское военное училище. Полковник очень торопился, его ждала машина, и мне сразу пришлось с ним ехать. Я даже не успел попрощаться с товарищами, взять свои вещи и подарки.

В Риге проучился один год. От занятий меня освободили, чтобы рисовать наглядную агитацию. Я признался начальнику училища, что могу рисовать и не могу учиться. В училище оформлял различные стенды, рисовал с фотографий портреты вождей и военачальников. Это портреты Сталина, Ленина, членов политбюро, маршалов: Жукова, Рокоссовского, Конева, полководцев: Суворова, Кутузова, Нахимова, Александра Невского. Центральные улицы Риги и Кёнигсберга (переименованного в Калининград) были украшены этими портретами, крупных размеров.

В мае 1946 года я заболел и попал в госпиталь с язвой желудка. После этого, из военного училища меня отчислили по состоянию здоровья, и в Данилов, к родителям, я вернулся с женой.

ЭПИЛОГ

Читателю, наверное, будет интересно узнать, как сложилась жизнь Сержпинского Николая Сергеевича после войны, в мирное время. Я, его сын, постараюсь кратко рассказать.

В 1962 году родители разошлись. Папа влюбился в пионервожатую в школе, где он работал в Данилове учителем рисования и черчения. У них родилась дочь, моя сестра Соня, и они уехали в Барнаул, Алтайского края.

В детстве я меньше скучал об отце, чем, будучи взрослым. Наверное, потому, что почувствовал в нём не просто родного человека, а в первую очередь друга, близкого мне по духу, одинаково воспринимавшего, как и я, окружающий мир. Ведь не у всех отцов и сыновей бывает такое совпадение интересов и взглядов. Такое же совпадение было у нас и с дедушкой Сержпинским Сергеем Николаевичем, моим полным тёзкой. С ним я больше общался, чем с отцом, и они с бабушкой Соней были для меня вторыми родителями, потому что в период распада нашей семьи они взяли на себя трудную ношу по воспитанию внуков.

Когда папа приезжал ко мне, или я к нему, то бросалась в глаза его старая поношенная одежда. Мы с Сашей понимали, что это от бедности и при возможности ему помогали. Он ходил в одном и том же костюме везде: на работу в школу, и в нём же дома рисовал. Раньше, бабушка (его мама) что-нибудь ему покупала из одежды, а когда я стал работать, то периодически дарил ему рубашки, носки. Однажды отдал свой свитер (его связала мне моя жена, и я успел его только примерить). Часто высылал папе бандеролью подарки на день рождения, в том числе масляные краски для занятия живописью. К отцу тоже без подарков не ездил. Посылал что-нибудь с братом Сашей, который чаще меня бывал у папы, потому что имел льготы по бесплатному проезду один раз в год, на дальние расстояния. Саша работал в милиции. Мы вместе с ним заочно окончили юридический институт, я был юристом на предприятии, а брат вышел на пенсию в звании подполковника милиции. Меня, как папу, и как дедушку увлекало занятие живописью, поэтому в годы перестройки я перестал работать юристом, и начал продавать свои картины.

В 1986 году папа серьёзно заболел: с ним случился инсульт, парализовало правую руку и правую ногу. По телеграмме Тамары Ивановны, в Барнаул поехал Саша, а я по семейным обстоятельствам не смог его навестить. Съездил к нему только в 1988 году, вместе с Сашей и его дочерью Таней. Тогда была последняя наша встреча, мы оба это чувствовали. Папа даже меня спросил: «Ты приедешь ко мне на похороны?»

— Скорей всего не смогу, – ответил я. – Ведь от Ярославля до Барнаула путь не близкий, билеты на поезд дорожают, а на самолёт тем более.

Папа не обиделся, отнёсся с пониманием. Чувствовал он во время нашей встречи себя бодрее, чем до этого. Даже поехал с нами на дачу, которая находилась на берегу реки Обь. По словам Тамары Ивановны, за время болезни, он впервые поехал на дачу. Прежде, он даже из дома редко выходил.

С собой мы взяли этюдники, а Саша рыболовные снасти. Пока он ловил рыбу, мы писали этюды с реки Обь, такой же широкой и могучей, как и наша Волга. Между делом мы разговаривали. Я спросил его разрешения написать о нём повесть. Папа был не против, и рассказал мне эпизод из своей фронтовой жизни. Мне он уже этот эпизод раньше рассказывал, но я уточнил некоторые подробности. Имена и фамилии своих товарищей он не смог вспомнить, но детали тех событий, помнил до мелочей, что меня удивило.

Затем мы с ним собрались домой, и полезли вверх по крутому склону берега. Тут он меня снова удивил: от Сашиной помощи отказался. Сказал: «Пусть ловит рыбу». Папа, как раненый солдат, ползком упорно лез в гору, волоча правую руку и правую ногу. Я помогал ему и тащил наши этюдники. Его левая рука подтягивала его так, словно он ничего не весил. Я переживал, что он может навредить своему здоровью, и просил не торопиться, но папа упрямо преодолевал метр за метром. Мне показалось, что я больше устал, чем он. Берег Оби был очень высокий и крутой. Надо отметить, что и до болезни папа показывал свою отличную физическую подготовку. Он мог ходить на руках вниз головой, и стоять на одной руке, в виде буквы Т, когда тело держится горизонтально полу. Такие упражнения он демонстрировал и в свои шестьдесят лет. До инсульта он весил 50 килограммов, при росте 168 см., был худым, но мускулистым человеком. Во время пребывания под капельницей, в течение недели, когда случился инсульт, папа ничего не ел, и от этого у него зарубцевалась язва желудка, и он перестал курить. Теперь он мог кушать всё.

Я его спросил: «Отчего у тебя случился инсульт? Ведь должна же быть какая-то причина». Папа согласился: «Да причина была. Видимо, поднялось давление. К концу дня разболелась голова. Во сне в ту ночь, я вновь видел, как меня засыпало землёй в Кёнигсберге. В этот момент меня и парализовало».

Когда отец заболел, то не мог писать и разговаривать. Письма вместо него писала нам с Сашей Тамара Ивановна. В письме от 18 июня 1986 года она сообщала:

«С восьмого мая, после больницы, отец находится дома под наблюдением двух врачей: терапевта и невропатолога, вызываемых на дом. По их рекомендации мы занимаемся усиленно лечебной гимнастикой и массажем, терпеливо учимся говорить по букварю».

Во время нашей встречи, я хорошо понимал папу, он говорил хоть и заторможено, но внятно. А при разговоре по телефону, я не всегда его понимал, и Тамара Ивановна переводила мне смысл его слов. Надо отдать должное Тамаре Ивановне. Она не жалела своих сил, хотя сама была не вполне здорова, но очень старательно ухаживала за мужем. Соня тоже часто ходила к родителям, помогала им во всём.

30-го августа 2005 года, к дню города Барнаула, состоялась папина персональная выставка. Вначале выставка проходила на улице во время массового гулянья Барнаульцев, а затем продолжилась в клубе «Трансмаш». На открытии выставки рассказывали биографию отца, вручили ему подарки: набор красок, мольберт, чайный сервиз и белую розу. В этот день его и Тамару Ивановну, возили на легковой автомашине. Такое внимание стало для отца зарядом бодрости. О нём писали местные газеты, и в интернете появилась статья под названием «ВОЛНЫ ЗЕМНОЙ ЖИЗНИ» Так папа назвал свою выставку. Привожу выдержки из этой обширной статьи.

«А вам приходилось когда-нибудь бывать в мастерской художника? Если нет, то вы наверняка, представите себе комнату с высоченным потолком, огромным пространством, заставленным мольбертами и коробками с красками. Мастерская художника, в которой довелось мне побывать – это

обычная двухкомнатная квартира в пятиэтажке. Здесь живёт замечательная семья: Тамара Ивановна и Николай Сергеевич Сержпинские.

Николай Сергеевич участник Великой Отечественной войны, ему 81 год, и он пишет свои живописные работы только левой рукой. Тамара Ивановна – учитель русского языка и литературы, с 42- летним стажем.

Работ у Николая Сергеевича много, но только близкие люди знают, с каким трудом они даются. Даже после тяжёлого инсульта – дата которого совпадает с датой контузии, не оставил он живопись.

— Можно, конечно, просто лежать на диване и чего-то ждать, — говорит он, — но нет, я этого не хочу.

Я поймала себя на мысли, что по хорошему завидую Николаю Сергеевичу, его какому-то доброму восприятию мира, его силе духа, его любви к жизни, тому, что рядом – надёжные руки жены, что в свой 81 год, человек не только строит творческие планы, но и стремится к их воплощению».

Т. Капустина. Зам. директора МУ КЦСОСД

Фотография, присланная из Барнаула. Папа пишет портрет левой рукой.

На этой странице представлены фотографии папиных картин с его персональной выставки, проводившейся в Барнауле, в 1971 году.

Пятого марта 2007 года отец умер на 83-м году жизни. Мы с Сашей узнали об этом из телеграммы, которую прислала сестра Соня. Мы решили не ездить на похороны, так как путь длинный и могли не успеть. Послали деньги. Организацию похорон и основные расходы взял на себя военкомат.

Несмотря на болезнь, папа прожил полноценную жизнь, пусть с ошибками, но достойно. Жил хоть и в бедности, но с увлечением. В тяжёлый для страны период перестройки государство не забывало о заслугах фронтовиков, папа имел хорошую пенсию. Под конец жизни он перестал чувствовать нужду, его значимость в семье повысилась. Каждый год его бесплатно лечили в военном госпитале, поэтому он и прожил почти восемьдесят три года.

Тамара Ивановна писала в очередном письме:

«Приближается сороковой день смерти отца, и всё более и более ощущается его отсутствие: не с кем поделиться впечатлениями, обменяться мнением, посоветоваться, вспомнить молодые годы – всё это умерло вместе с ним. Теперь часто плачу.

Первые годы нашей совместной жизни я принимала его за романтика, и мечтателя, потом пришла к выводу – больной человек, инвалид. Хотя инвалидности ему не давали, да он и не стремился к этому. О полученных на фронте контузиях, он мне раньше не говорил, и сообщил только через сорок лет совместной жизни, когда сработала бомба замедленного действия. Он боялся взять на себя ответственность за семью, постоянно ожидая последствий от контузий.

Учителя в школе называли его фанатиком – человеком страстно влюблённым в искусство, отмечали, что он обладает большим влиянием на учеников.

Письма ваши и телефонные разговоры были для отца лучом света. Он любил вас, своих сыновей, нежно, всей душой».

Через год, после смерти мужа, 14 февраля 2008 г., Тамара Ивановна тоже умерла от тяжёлой болезни.

Подводя итог жизненного пути фронтовика, надо отметить, что последствия войны, не оставляли его в покое. Война снилась ему, преследовала, шла попятам. Главная страница в его биографии – это участие в победе над фашизмом. Потомки никогда не забудут подвиги своих отцов и дедов, спасших мир от фашистской чумы.