Доклад: Глава 14. 135 страница
— Я как будто и ты, и я, — признался Том шёпотом. — В голове то, что было со мной, и то, что было с тобой. Оно… сталкивается.
— Пусть оно смешается, — посоветовал Гарри. — Так будет лучше.
— Лучше для кого?
— Лучше для всех тех, кто когда-либо будет рядом с тобой.
— Какое мне до них дело, до каких-то незнакомых?.. — вскинулся Том.
— Посмотри мне в глаза и скажи, что тебе нет до них дела, — попросил Гарри. Раньше, до смешения воспоминаний, Том выполнил бы просьбу без малейшего труда; сейчас же Гарри надеялся хотя бы на заминку.
Том опустил голову и промолчал.
Наверное, вспомнил, что в самом начале разговора Гарри просил не лгать.
* * *
Ущербная луна давно взошла, когда ржаво-рыжий дракон, налетавшись до ломоты в крыльях, повернул к старинному огромному замку вдалеке.
В окнах замка не горел свет, но двое ждали дракона, неподвижно стоя по разные стороны высоченной дубовой двери, оба равно темноволосые, замкнутые в самих себе. Третий, лёгкий, каштанововолосый, бестрепетно помчался навстречу подлетающему дракону, держа палочку с зажжённым Люмосом высоко над головой.
Дракон приземлился на утоптанный снег и помедлил, прежде чем превратиться в человека.
Луна отражалась в драконьих и человеческих зрачках совершенно одинаково.
24.01.2010
Глава 12.
I'm just a peeping tom
On my own for far too long
Troubles with the gear
Nothing left to fear
I'm weightless… I'm bare
I'm faithless… I'm scared
(Я всего лишь Том Подгляда,
Я был сам по себе слишком долго,
У меня слетели все тормоза,
Мне нечего больше бояться.
Я невесом… я наг;
Я вероломен… я испуган).
«Placebo», «Peeping Tom».
Остатки яда и котёл, в котором он варился, Гарри трансфигурировал в пыль и развеял безвредный серый порошок над уединенной поляной в Запретном лесу; «Сравнительный анализ ядов на органической и неорганической основе» с охотного согласия Кевина был отправлен в зачарованный от любопытных шкаф.
Гарри понимал, что меры эти — бодрое и практически бессмысленное размахивание кулаками после драки, но предпринять их было необходимо. Если Том захочет кого-нибудь убить, это его не остановит… но ему хотя бы придётся пользоваться чем-то другим, не этой книгой, не этим ядом.
Конечно, лучше всего, если Том больше никогда и никого не станет убивать; но не факт, что эмоции Гарри, испытывавшего к убийству — после стольких жизней, которые он собственноручно отнял — и страх, и ненависть, и брезгливое отвращение, и жгучую вину, не растворились в собственных чувствах Тома, не ушли, как нечто чужеродное, через несколько часов. Гарантировать это или противоположное развитие событий никто не мог; единственный путь был через проверку мыслей и эмоций Тома, что для Гарри, в принципе, не составило бы труда — с ментальной магией он всё же был знаком очень хорошо. Однако имелось целых два пункта против: во-первых, копаться в чужих мыслях без разрешения — а Том, хоть, скорее всего, и разрешит отцу, гореть энтузиазмом по этому поводу отнюдь не будет, слишком привык к скрытности и замкнутости — Гарри претило, во-вторых, хорошему отцу следовало быть хозяином своему слову, а Гарри, сказав, что не хочет ни видеть Тома, ни разговаривать с ним, имел в виду именно то, что сказал.
Поэтому Гарри уже несколько дней чувствовал себя безответственным кретином, который накрыл ручную гранату кружевной салфеточкой и оставил на видном месте, а потом отказался по принципиальным соображениям к ней подходить; пусть другие, несведущие и ни в чём не виноватые, подходят, приподнимают салфеточку и из любопытства или случайно выдёргивают чеку.
Сравнение было, подозревал Гарри, некорректным — оставленный наедине с собственными мыслями, умозаключениями, чувствами Том мог быть как много опаснее ручной гранаты, так и гораздо безобиднее. Но проверить это было никак нельзя — на расстоянии легилименцией заниматься невозможно…
Дойдя до этой мысли, Гарри споткнулся; гладкая унылая дорожка невесёлых раздумий взбугрилась под ногами неоспоримым фактом — легилименция, окклюменция и артименция на расстоянии возможны, да ещё как. Недаром же лорд Вольдеморт, находясь на расстоянии многих и многих километров от того, кого ещё в младенчестве отметил, как равного себе, без труда насылал на него видения, произвольно и непроизвольно… а чего стоил тот случай перед шестым курсом, когда Гарри целенаправленно вломился в психику Тёмного Лорда, не то что не смотря ему в глаза, а даже не имея ни малейшего понятия, где тот в данный момент находится?
Гарри отложил очередной талмуд, врученный ему мадам Помфри, и заглянул в висевшее на стене лазарета зеркало. Молниевидный шрам на лбу оставался всё таким же, как много лет назад, когда маленький Гарри впервые увидел своё отражение, — не побледнел, не потускнел, не сгладился. Можно использовать его снова…
Наверное, можно или нет, но непременно нужно.
* * *
Шрам болел; Гарри тёр его всё утро, бессознательно пытаясь унять дискомфорт, и обратил на это внимание только тогда, когда мадам Помфри заметила:
— Дырку протрёшь ведь, Гарри.
— А? — очнулся он.
— Что у тебя со шрамом? Ты его постоянно трёшь уже несколько дней.
— Правда? — Гарри снова потёр шрам, теперь уже осмысленно; под пальцами пульсировало, и касаться было неприятно — шрам набух и наверняка покраснел. Если так пойдёт дальше, через пару дней он лопнет, как гнойник.
— Правда-правда, — подтвердила мадам Помфри. — И с самого утра среды он у тебя кровью налит. Ты разве не замечал?
— Нет, — признался Гарри, вообще не имевший привычки любоваться на себя в зеркало, тем паче приподнимая чёлку со шрама и вглядываясь в него.
Утро среды… во вторник вечером он показал Тому, как так приключилось, что он не может перед собой оправдаться; Гарри припомнилось, как на пятом курсе, после сна, в котором он видел, как Нагайна укусила Артура Уизли, из шрама текла кровь.
— Отчего это происходит? — встревожилась мадам Помфри. — Я думала, ты видишь и не беспокоишься потому, что точно знаешь — это не опасно…
— Это не опасно, — заверил Гарри. — Это ведь не обычный шрам. Колдомедицина на его поведение никак повлиять не может.
— Но ведь война закончилась, — мадам Помфри нахмурилась, и Гарри мог в точности угадать её мысли, не используя способности эмпата.
— Закончилась, и больше никогда не начнётся, — сказал он спокойно. — Я знаю, что и почему происходит со шрамом, не беспокойтесь, Поппи.
У мадам Помфри хватило и такта, и ума, чтобы не спрашивать, что именно случилось; к тому же она наверняка успела усвоить за годы общения с Гарри — если он сам не захочет сказать что-то, из него этого не вытянуть.
Удостоверившись, что разговор окончен, Гарри снова уставился в книгу и через пару секунд поймал себя на том, что поднимает руку ко лбу, совершенно машинально. Обычно после видений, насланных Вольдемортом, шрам быстро приходил в норму, становился почти незаметной полоской; но в этот раз что-то было не так, как всегда.
Гарри прикрыл глаза и попробовал прислушаться к ощущениям в шраме. Шестым чувством, костным мозгом, тонкими волосками вдоль позвоночника, встававшими дыбом при предчувствии опасности, Гарри осознал: Том думает об отце. Постоянно, непрестанно, неотрывно, с того самого вечера вторника.
После обеда, на котором Гарри кусок не лез в горло, и приходилось старательно отводить глаза от стола Гриффиндора, пришлось волей-неволей продолжить читать «Противопоказания к применению стандартных лекарственных зелий»; чтение было несложное, но нудное, и требовало изрядной зубрёжки, поскольку квалифицированный колдомедик не должен всякий раз, давая больному зелье, заглядывать в книгу, чтобы проверить, не обострится ли от лекарства какая-нибудь другая болезнь. До квалифицированного колдомедика Гарри было как до неба пешком, но мадам Помфри это в расчёт не принимала и проверяла, что запомнил из книги её стажёр, каждые два-три часа, и Гарри уже два дня злился на себя за рассеянность — читать-то читал, но запоминал слишком мало.
Неожиданно открывшаяся дверь предоставила Гарри отличный повод захлопнуть ненавистный фолиант — Северус, бесстрастный, как мясорубка, распахнул её до упора и посторонился, давая влететь в лазарет бессознательному телу Тома.
— Что с ним? — быстро спросила мадам Помфри, подхватываясь со стула, и Гарри был ей благодарен за эту быстроту — ему не пришлось спрашивать самому.
Ведь ультиматума своего Северус не отменял, и определённого ответа насчёт того, кого из двоих он оставит в своей жизни, Гарри пока не озвучивал. Эти несколько дней они провели раздельно; в Большом зале Гарри сидел между Ремусом и Хагридом и проводил ночи в одиночестве, на холодных простынях.
От этого было тоскливо и больно, и ничуть не делалось ясней насчёт того, как жить дальше.
— Взрыв на совместной практике первых и вторых курсов Гриффиндора и Рэйвенкло, — пояснил Северус и добавил, глядя на Гарри в упор холодными глазами: — Взорвался котёл Джека Уэйна, этот студент практически ничего не понимает в зельях. Большинство успели спрятаться под парты, но сам Уэйн не успевал. Юный мистер Поттер сбил Уэйна с ног и прикрыл своим телом от брызг варева.
Пока Северус говорил, Гарри и мадам Помфри, чуть не столкнувшись головами, осматривали Тома. Кипящее зелье выплеснулось ему, что было логично, на спину; прожгло мантию и толстый шерстяной свитер, и теперь под его действием медленно расползалась на клочки рубашка — достаточно было её снять и намазать несколько небольших поражённых участков кожи соответствующей мазью. Но с головой дело обстояло куда как сложнее: попав на затылок и шею сплошной массой, зелье в мгновение ока сожгло волосы и стремительно разъело кожу и плоть почти до кости. Вне всякого сомнения, Том потерял сознание от болевого шока…
— Что вы там варили? Гарри, живо, противоожоговую мазь, антисептик, не стой столбом!
Гарри вздрогнул при звуке своего имени и опрометью бросился к шкафчикам с зельями; натолкнулся бедром на угол стола, потом заехал дверцей шкафчика, которую открывал, себе по скуле — перед глазами стояли, как сфотографированные, жуткие, глубокие чёрные ожоги Тома, чёткая граница между обезображенной зельем областью и чистой бледной кожей, завившиеся от жара ещё кипящего зелья пряди рядом с изуродованным затылком.
— Замораживающее зелье, — ответил Северус, прикрывая дверь и приваливаясь к косяку плечом — кажется, возвращаться на урок он не собирался. — Полагаю, мистер Уэйн добавил в зелье цветки сирени вместо цветков черёмухи и совершенно забыл о том, что зелье полагается мешать.
— А ты где был? — раздражённо спросила мадам Помфри. — Неужели не мог уследить? Теперь придётся выращивать мальчику заново столько всего — кожа, сухожилия, кровеносные сосуды, волосы… Гарри, что ты всё время застываешь, как памятник самому себе? Я понимаю, это твой сын, но возьми уже себя в руки! Наноси противоожоговое на спину, я займусь головой и шеей.
— Я не могу уследить за всеми, когда учеников так много, — упрёк ничуть не смутил Северуса.
— Ну хорошо, хорошо, не можешь. Тогда хотя бы не мешай нам, — предложила мадам Помфри, смачивая стерильный ватный тампон антисептиком. — Там без тебя ещё десятка взрывов не произойдёт?
— Не произойдёт, — заверил Северус. — На звук взрыва заглянул мистер Филч и пообещал, что вместе с мистером Норрисом присмотрит за тем, чтобы студенты не прикасались к котлам в моё отсутствие — во избежание.
— Мне кажется, тебе бы лучше всё-таки вернуться в класс, — мадам Помфри аккуратно прикасалась тампоном к зияющим ожогам, и у Гарри начинали дрожать руки при каждом её касании; ярко-оранжевая, маслянистая мазь размазывалась по здоровой и обожжённой коже неровными штрихами. — Мало ли что может случиться, Филч не сумеет справиться с ЧП.
— Мне нужно поговорить с Гарри, и я уйду.
— Что же ты сразу не сказал? Гарри, как закончишь наносить мазь, быстренько поговори с ним и возвращайся, у нас ещё работы непочатый край.
Проверив, всем ли ожогам досталась порция мази, Гарри накрепко завинтил баночку и повернулся к Северусу; зельевар приглашающе приоткрыл дверь в его, Гарри, собственные комнаты. Наедине, значит, хочет разговаривать… во рту у Гарри сразу сделалось кисло, едва он прикинул, о чём именно Северус может хотеть поговорить так, чтобы это не достигло ушей мадам Помфри.
Впрочем, какие другие темы для разговоров могут появиться у них двоих в эти дни?..
— Что ты хотел мне сказать? — Гарри прихлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной, сцепив руки сзади на поясе.
— Я хотел тебя предостеречь, — Северус скрестил руки на груди. — Не поддавайся иллюзии того, что Том образумился. Он остался прежним, несмотря на то, что ты ему сказал.
— Я не поддаюсь больше никаким иллюзиям, — тихо сказал Гарри, глядя Северусу в глаза. — Это слишком дорого мне обходится, чтобы я и дальше позволял себе такую роскошь.
— Здесь ты прав, — Северус чуть склонил голову к плечу. — Я всего лишь хотел, чтобы ты не расценивал превратным образом то, что Том спас Уэйна. Это не знак какого-то радикального изменения…
— Я знаю об этом, Северус, — Гарри был бы раздражён, если бы все его мысли не крутились вокруг неподвижного мальчишеского тела на больничной кровати. — Но ты зря думаешь, что в нём нет абсолютно никаких светлых черт…
— Есть, — подозрительно охотно согласился Северус. — Любовь к тебе, например. Сияет так, что глазам больно.
— Скажи, во имя какой хитрой комбинации он стал бы спасать Уэйна? Что за выгоду это может ему принести? Он знает, что меня это не смягчит.
— Откуда ему знать об этом?
— Кому и знать, как не ему, — вырвалось у Гарри.
Северус смерил Гарри обеспокоенно-недоверчивым взглядом и покачал головой.
— Ладно. Я сделал, что хотел, и мне действительно нужно спешить в класс.
— Удачи, — машинально сказал Гарри, отходя от двери. До отравления они всегда утром, расставаясь после завтрака, желали друг другу удачи на день и обменивались рукопожатиями — быстрыми, незаметными, будоражащими гораздо сильнее, чем должно будоражить простое прикосновение ладони к ладони.
— Тебе тоже удачи, — откликнулся Северус и вышел.
Гарри постоял несколько секунд, сжимая и разжимая ладонь, которую внезапно закололо лёгкими, как пузырьки шампанского, иголочками памяти о руках Северуса, и тоже вышел из своей гостиной — нужно было помогать мадам Помфри.
* * *
Регенерирующей мази оказалось в достатке — Гарри сам варил её ещё осенью, в очень больших количествах, несмотря на её сложность и трудоёмкость; мадам Помфри не подпустила его к манипуляциям с ней, позволила только держать Тома так, чтобы удобно было перевязывать специальным бинтом буквально утопленные в мази ожоги.
— Ему будет больно?
— Будет, но терпимо. Костерост гораздо болезненнее этой мази, если ты о нём сейчас вспомнил, — мадам Помфри критически обозрела дело рук своих и поправила край бинта. — Я так понимаю, ты будешь сидеть здесь?
— Конечно.
— Эльфы принесут тебе ужин сюда, я прослежу, — пообещала колдомедик. — Следи за температурой Тома. Она немного повышена, это нормально, но если у него на губах запечётся корка, зови меня немедленно. Он должен скоро очнуться; как пожалуется на боль, дашь немного того обезболивающего, что со снотворным эффектом.
— Хорошо.
— Не позволяй ему вставать, ни в коем случае. И прежде, чем давать обезболивающее, напои водой с витаминной смесью.
— Да, разумеется.
Мадам Помфри подумала немного; не найдя в запасе никаких других начальственных указаний, улыбнулась Гарри, пообещала успокоить наверняка с ума сходящего от беспокойства Кевина и ушла ужинать — с ожогами Тома они провозились долго, и за окном успело практически стемнеть.
Гарри стоял у постели сына, переминаясь с носка на пятку и обратно, и смотрел на мерно дышащего в обмороке Тома; магия поддерживала его в сантиметре над кроватью, чтобы травмированные участки не касались простыней — оставлять его лежать на животе тоже было не лучшим вариантом, потому что при утыкании носом в подушку он автоматически лишался возможности дышать, а поворачивать голову ввиду ожогов совсем не рекомендовалось. Если сесть так, чтобы Том не видел — что вполне реально, учитывая, что зачарованный бинт охватывает шею и голову жёстко, почти как маггловский гипс — это будет справедливо в свете собственных слов Гарри о том, что он не хочет ни видеть сына, ни разговаривать с ним; если сесть так, чтобы Том его видел, то, когда сын выйдет из забытья, первым делом он увидит того, кого любит больше всех на свете, и это будет… милосердно. Что выше — справедливость или милосердие?
Смешно, предположил Гарри, задаваться такими вопросами применительно к воспитанию трудного ребёнка. Пусть даже спасти одного этого ребёнка сложнее, чем весь чёртов мир; быть героем и прикладывать абстрактные категории к абстрактным же народным массам и идеям считается куда как почётнее, чем иметь дело с повседневностью. Война закончилась, но кто сказал, что мирная жизнь менее трудна и опасна?
Гарри подтащил стул к изголовью кровати Тома и сел, прихватив с собой «Противопоказания к применению стандартных лекарственных зелий». Спустя шесть страниц и три сотни вдохов и выдохов Тома перед Гарри с негромким хлопком материализовался Добби и сгрузил на стол огромный поднос, уставленным едой сверх всякой меры.
— Сэр Гарри Поттер должен поесть! — непреклонно заявил эльф. — Добби принёс Гарри Поттеру поесть!
— Спасибо, Добби, я пока не голоден. Пусть еда пока побудет на столе, я поем. Попозже.
Эти слова были жестокой ошибкой; Гарри понял это сразу же, как только лопухастые уши Добби негодующе взметнулись, и эльф возопил:
— Гарри Поттер должен хорошо питаться! Гарри Поттеру не нравится, как готовят эльфы! Гарри Поттеру не нравится то, что принёс Добби!
Эльф примерился было побиться головой о ножку стола, но Гарри успел перехватить его за край наволочки.
— Не кричи, — попросил он спокойно. — Мне всё нравится, я просто поем немного позже.
Добби попытался поспорить ещё, но под внимательным и терпеливым взглядом Гарри сник и пробормотал:
— Гарри Поттер совсем о себе не заботится и не жалеет себя… Добби хочет услужить Гарри Поттеру!
— Я очень тебе благодарен, Добби, за всё, что ты для меня делаешь. Позже вечером ты придёшь забирать посуду и увидишь, что я поел, не тревожься.
Выпроводив наконец эльфа, Гарри без охоты взял с тарелки кусок пирога с повидлом и сжевал, глядя в книгу. Вместо строчек перед глазами всё стояли ожоги Тома; Гарри зажмуривался, с силой мотал головой, пытался медитировать, выкурил пять сигарет, таращась на заснеженный двор, по которому с радостным лаем бегал Клык, пока Хагрид убирал снег, — но леденящий ужас и жгучая паника, охватившие его при виде ожогов, не проходили, и картинка всё никак не желала изглаживаться из памяти.
Взошла луна; до полнолуния совсем немного, вспомнил Гарри. Северус должен был приготовить Волчьелычное зелье, в этом месяце его очередь… хочется верить, он не забыл, и ничего не испортилось, пока он лежал в лазарете из-за отравления. Впрочем, если забыл, то Ремус побудет в Визжащей хижине, как в юности, с ним останется Сириус и запасы восстанавливающих и укрепляющих зелий, которые всегда имеются в больничном крыле в избытке.
Как только сойдёт снег и высохнет земля, надо будет что-то решать с пикником у озера, который Гарри ещё очень давно обещал Кевину, тосковавшему в четырёх стенах; но до тех пор ещё много других дел — вводить в прикорм Блейза мясо, очень осторожно и понемногу; варить на следующий месяц зелье для Ремуса; читать и удерживать в памяти ещё двадцать три книги, врученные мадам Помфри, не считая «Противопоказаний», которые надо добить во что бы то ни стало; в один из дней надо наведаться домой, протереть пыль, проверить, как сад пережил зиму, решить насчёт того, чтобы провести дома с детьми пасхальные каникулы…
Думалось о чём угодно, кроме того, о чём действительно следовало думать; Гарри прекрасно осознавал, что трусливо и недостойно увиливает от прямого разговора с самим собой о своём же будущем. Нельзя сказать, чтобы он ничего не мог с собой поделать — мог, ещё как; но не хотел. Разговор предстоял неприятный и, что бы ни явилось его результатом, влёк за собой множество последствий, так или иначе влияющих на жизнь Гарри, на его семью, любовь и работу.
То, что Том очнулся в самом разгаре этих тоскливых раздумий, Гарри воспринял, как повод отложить этот разговор — хотя бы на полчаса, что уже много лучше, чем ничего.
— Темно, — Том заметно охрип от долгого молчания.
— Уже ночь, — голос Гарри заставил Тома вздрогнуть. — Пить хочешь?
— Да.
Наливая в высокий стакан в равных долях воду и витаминную смесь, Гарри думал о том, что наряду с прочими качествами в Томе имеется одно очень редкое, практически не встречающееся в людях: отсутствие склонности к кокетству. В конце концов, нет смысла отказываться от питья, когда хочешь пить, если только не желаешь произвести на кого-нибудь своим отказом определённое впечатление. Как правило, люди в дружеской беседе преуменьшают свои достоинства и достижения, чтобы с удовольствием выслушать комплименты-разуверения собеседника; люди всегда думают о том, какое впечатление производят, стараются понравиться окружающим, улыбаются не потому, что им весело, а чтобы расположить к себе тех, с кем общаются. В Томе не было ничего подобного, ни на грамм; по-своему он был не менее искренен и прям, чем Кевин, не утруждая себя созданием выигрышного имиджа.
Когда-то давно маленький Томас Марволо Риддл, приехав в Хогвартс в дешёвой мантии и с потрёпанными учебниками, быстро овладел искусством эффективного кокетства и тончайшей фальши; сейчас это было ему не нужно, потому что единственный, чьё мнение по-настоящему интересовало Томаса Гарри Поттера, видел его насквозь — через прикрытие фальши или без него, безразлично.
Поймав себя на том, что опять пускается в многословные посторонние рассуждения, Гарри досадливо сжал губы и напоил Тома прохладной водой.
— Шею и голову больно? — спросил Гарри. Дожидаться, пока Том пожалуется на боль сам, означало постареть и скончаться здесь же, ожидая — привычкой распинаться о своих проблемах и требовать от окружающих разрешения оных Том за годы жизни в приюте не обзавёлся, и почти девять месяцев жизни в семье здесь ничего не изменили; вопрос о том, на какую чашу падают эти слова — справедливости или милосердия — Гарри благоразумно вынес за скобки.
— Нет.
— Тебе должно быть больно.
— Я почти не чувствую.
— Через час будешь чувствовать в полном объёме. Выпей обезболивающее.
— Хорошо.
Выпив обезболивающее, Том закрыл глаза и немедленно заснул.
Гарри покормил Блейза, поиграл с ним и уложил его спать, внимательно прочёл две главы «Противопоказаний», покурил у окна, проштудировал ещё главу и отбросил книгу не глядя. Сгорбился на стуле, снял очки и потёр глаза.
— Сколько так ещё будет продолжаться? — пробормотал он вслух.
Оба его сына спали, и их мерное дыхание было единственным ответом.
Гарри взял Тома за руку, ничуть не удивившись проскочившей золотистой искорке; проверил пульс и температуру. Повода звать мадам Помфри не было, и Гарри, выпустив запястье сына, снова потянулся ко лбу. Налитый кровью шрам отозвался почти болезненной пульсацией, заставив Гарри поморщиться.
Последние колебания заняли у Гарри не больше минуты. Он положил руку на лоб сына и, внимательно глядя на голубоватые тончайшие жилки на веках закрытых глаз, на длинные тёмные ресницы, на ровный и плавный изгиб бровей, шепнул:
— Legilimens.
Прежде Гарри никогда не пытался с помощью легилименции воздействовать на спящего человека; теоретически он знал, что это воздействие должно по своему результату отличаться, но теории, которая может в полной мере подготовить к практике, ещё не придумали. Обрывки снов, воспоминаний, размытые, как обозначенные акварельными красками, эмоции, заглушенная зельем боль — всё подхватило сознание Гарри, как ветер подхватывает сухой лист, и понесло, закружило, сбило с толку пёстрым мельтешением, многоцветной, многозвучной, многослойной, беспорядочной мешаниной.
После секундного замешательства Гарри опомнился и принялся выдираться из красочного водоворота ментального мусора; с исследовательской точки зрения в нём было бы интересно покопаться, но Гарри пришёл сюда не за этим. Он искал собственные следы в чувствах Тома; искал мотивы, сподвигнувшие Тома спасти Джека Уэйна от последствий собственной зельеварческой безграмотности; хотел найти то, не знаю что, которое внесло бы в смятенную душу Гарри хоть какое-то подобие покоя.
Среди кошмаров Тома Гарри отыскал собственные — шелковистость крови на руках, привкус желчи на языке, отвращение к самому факту своего существования; если бы он не знал, что они принадлежат ему, то никогда не заметил бы, что они привнесены извне. Том впитал их, как губка; сделал частью себя, органичной и естественной. Гарри пробирался через лабиринт чужого сознания, где память, как это часто бывает во сне, мешалась с явью и вымыслом, легко отличал первое от второго, а третье от них обоих, и видел, что Том с вечера вторника дважды просыпался от острого чувства потери, тоскуя по людям, которых никогда не знал, что Том не на шутку опешил, утром в четверг впервые в жизни подумав о матери спокойно, без обиды, гнева, ненависти за то, что она умерла и бросила его новорожденным, и поняв, о чём и как думает. Гарри видел, как Том часами сидит на Астрономической башне, прислонившись спиной к бортику и устроив на коленях раскрытый учебник — и не может читать, потому что не своя отчаянная горечь отравляет и без того безрадостные мысли; видел свои следы, для него самого, знающего, куда смотреть, схожие с разгромом, какой учиняет слон в посудной лавке.
Он не знал — и спросить было не у кого, и не было книги, чтобы отыскать в ней ответ — правильно ли поступил, наделив сына ответственностью за ошибки, которых тот не совершал; не знал, не искорежит или выправит судьбу Тома это непрошеное чувство вины за то, в чём не виноват. Но дело было сделано, и не сейчас, а несколько дней назад, и чужие чувства успели пустить в душе Тома крепкие корни. Что вырастет из тех корней, Гарри не представлял, но не сомневался, что увидит своими глазами.
Вынырнув из сознания сына, Гарри сразу же почувствовал на лице влажное и холодное; крови из лопнувшего-таки шрама успело вытечь много — она испачкала и лицо Гарри, и одежду, и руки, и лицо Тома, и его подушку. Гарри влажным полотенцем вытер лицо сына, взмахом палочки уничтожил следы на подушке и одежде и отправился в ванную при своих комнатах — вымыть лицо и руки, успокоить взбудораженные мысли холодной водой.
К его возвращению стул у изголовья был занят; завидев незнакомый неподвижный силуэт, Гарри замедлил шаг, стараясь не шуршать мантией и нащупал через карман палочку — при надобности он мог обойтись и без неё, но хотелось быть уверенным, что он не оставил её в пределах досягаемости непрошеного гостя. Гость не слышал шагов Гарри, не оборачивался на них; подойдя чуть ближе, Гарри узнал Джека Уэйна.
— Что ты здесь делаешь после отбоя?
Уэйн вздрогнул и выпрямился.