Доклад: Глава 14. 15 страница

Ему хотелось плакать, кричать дурным голосом, бежать отсюда немедленно; Гарри потянулся к фениксу на шее, но резкая боль в локте не дала ему даже толком поднять руку и заставила солидную порцию тщательно сдерживаемых слёз выступить таки на глазах. Гарри сдался и откинулся на спину, старательно пялясь в небо. «Вот тут меня и найдут через пару месяцев. И будет всем хорошо, и мне тоже…» Холод земли был воистину мертвящим, и Гарри в глубине души осознавал, что был бы действительно рад подобному исходу. Тогда уже не было бы так чертовски больно, в конце концов.

Некоторое время Гарри так и провёл — лёжа на спине и развлекался лишь тем, что искал десять отличий между темнотой под веками и темнотой вокруг. Не находилось ни одного, вследствие чего развлечение было довольно-таки сомнительным.

«Почему, чёрт побери, я должен бояться каких-то замшелых строений? — вопросил он мысленно. — Если на то пошло, то пусть они сами меня боятся…»

Гарри неловко перевернулся на живот, сдавленно ойкая всякий раз, как задевал землю больным локтем, и пополз к дому Мартина. Колено при этом приходилось беречь, и фактически Гарри пользовался одной ногой и одной рукой, держа при этом прочие конечности так далеко от касаний чего бы то ни было, как мог. К концу своего пути длиной в три с половиной метра Гарри совершенно выбился из сил; он тяжело дышал и кусал губы, чтобы сдержать слёзы — растревоженные травмы разнылись со страшной силой.

Кончиками пальцев здоровой руки он доставал теперь до шершавой деревянной стены дома Мартина; ему казалось, оттуда пахнет кровью — той самой кровью — но умом он понимал, что запах идёт сейчас от разбитого локтя.

Для этого не требовалась палочка; всего лишь небольшое усилие воли, и на ладони Гарри вспыхнул огонёк. Ещё одно напряжение мысли, и огонёк перетёк на пальцы, чуть-чуть, немного… стена дома, отсыревшая, старая, упорно не хотела поддаваться огню, но Гарри было совершенно некуда спешить. Он готов был лежать здесь, истекая кровью и терпя обжигающую, заставляющую сердце постукивать с перебоями боль, пока упрямый дом не вспыхнет; не прошло и трёх минут, как дом сдался, и яркий оранжево-красный огонёк побежал вверх по стене, разрастаясь, разветвляясь, превращаясь в полноценный пожар.

Гарри удовлетворённо обмяк на земле и здоровой рукой нашарил портключ. Идти куда-то он был решительно не в силах.

В библиотеку Гарри тоже вполз. Встать он не мог — колено немедленно взрывалось болью, как будто разбрызгивая осколки жидкого огня по всей ноге вверх и вниз, и белые круги начинали в такт биению сердца расплываться у Гарри перед глазами; так идут круги по воде, куда бросили тяжёлый камень.

— Accio книги по медицине!

Гарри оказался буквально погребён под грудой книг разного формата; хорошо хоть, он мог дышать, а несколько лишних синяков его совершенно не смущали. Он вытянул первую попавшуюся книгу и, подсвечивая себе всё тем же огоньком, листал, пока не наткнулся на несколько обезболивающих заклинаний. Старое доброе Ferula надёжно облегло колено, и Гарри сумел встать и доковылять до мадам Помфри, предварительно отправив все книги по местам.

Её пришлось долго будить, зато Гарри был вознаграждён тем, как быстро и чётко она начала действовать, как только прояснила для себя ситуацию: есть больной ребёнок, и его нужно срочно лечить. Гадостный вкус Костероста смешался с послевкусием многих других зелий — укрепляющего, кроветворного, кровеостанавливающего, снотворного…

— Гарри, милый, кто с тобой это сделал? — мадам Помфри, причитая, осторожными взмахами палочки буквально собирала его локоть по кусочкам, как конструктор.

— Я упал, — честно сказал Гарри и закрыл глаза, намереваясь поспать.

Мадам Помфри не поверила ему, но говорить что-то ещё помимо этой чистой правды Гарри не собирался.

Единственным, что омрачало его сон, было то прискорбное обстоятельство, что Малфой, скорее всего, после этой ночи озлобится ещё сильнее и не даст покоя. Ну что ж… его ждёт ещё много сюрпризов. «Я поклялся себе, что этот ублюдок пожалеет о том, что родился на свет… значит, так и будет».

Глава 11.

«Elle est ravissante, votre elue».

(Она обворожительна, ваша избранница (фр.)

Борис Акунин, «Статский советник».

Начало декабря принесло Хогвартсу дождь со снегом и пронизывающий ветер; Гарри неизменно надевал под мантию свитера и в Большом зале уделял больше внимания дымящемуся чаю, чем прохладному тыквенному соку. В подземельях было, как обычно, хуже всего; там было, пожалуй, даже более промозгло, чем на улице, и Гарри, закутавшись в одеяло и устроив ступни на грелке, положенной в постель заботливыми домовыми эльфами, всё равно мёрз. При всём этом он по-прежнему не простужался; теперь он был уверен, что причиной этому уникальному иммунитету был драконий огонь в крови, который всегда чуял Фоукс. Видимо, гриппозные микробы тоже чуяли и предпочитали обходить стороной, придерживаясь известной максимы «целее будем».

Восстановленная спальня была точно такой же, как раньше; за одним исключением: на стене не сохранилось остатков надписей, сделанных на втором году испорченным Praefocabilis. Зелье удушения, сваренное Малфоем и Забини, было успешно модернизировано Гарри до состояния пригодности в основном к тому, чтобы отчищать чайники от накипи, и оно прожгло какие-то дурацкие пафосные слова… кажется, то было одно слово, «mors», «смерть» по-латыни. «Здесь больше нет смерти», — саркастически заключил Гарри.

Гостиную тоже пытались восстановить — заодно уж. Но ничего не вышло; опытные ремонтники отказались пробовать придать стенам нормальный вид; при этом они только разводили руками — стена не поддавалась никакому магическому или механическому воздействию, явно предпочитая пребывать в состоянии полурасплавленного сыра. Астрономическую башню, впрочем, починили быстро, и жизнь вошла в прежнее русло. Гарри сидел на занятиях один, чувствовал ненавидящие взгляды Малфоя, непонятные — Забини, опасливые — всех прочих слизеринцев, уважительно-напряжённые — остальных факультетов. Исключение составляли хаффлпаффцы, продолжавшие честно ненавидеть Гарри всей душой из-за попрания славы, заслуженной Седриком как правильным чемпионом, но их эмоции мало трогали Гарри — эмпатические способности вели себя терпимо, и никакая головная боль (только в прямом смысле слова, конечно) его не преследовала. Пожалуй, из всех учеников Хогвартса только Фред, Джордж и Невилл Лонгботтом относились к нему, как к нормальному обычному человеку. Близнецы знали Гарри лучше, чем он сам себя, и их не удивило его превращение в дракона, а только обрадовало; они утверждали, что так им даже спокойнее, потому что они знают, какая дополнительная защита у Гарри имеется. Их только позабавил правдивый рассказ о плачевном виде слизеринской спальни; Гарри, всё никак не будучи в силах избавиться от иррационального желания проверять их, чтобы разочароваться — может быть, оно было ему нужно, чтобы не так больно было думать о том, чего он лишился по вине Малфоя и Забини — рассказал близнецам о том, кто сжёг дом Мартина. Какой только реакции он от них не ждал, но точно не той, что последовала: Фред и Джордж просияли и предложили ему каждый по шоколадной лягушке. Гарри шоколад взял, но сволочью себя чувствовать не перестал. Похоже, разочароваться в близнецах ему не удастся; разве только кто-нибудь наложит на них Империус и заставит сделать что-нибудь, что никогда не пришло бы в головы им самим.

Что до Невилла же… Гарри не был уверен, что Лонгботтом был действительно в курсе того, что случилось на первом испытании Турнира; по крайней мере, в их кратких разговорах не проскальзывала эта тема, и сам Невилл не высказывал своего мнения об анимагических умениях Гарри. Отношение Невилла к Гарри не изменилось ни на йоту — то же дружелюбие, то же доверие. Гарри оставалось только жалеть, что они на разных факультетах; общение с Невиллом приносило в суматошный мир нотку спокойствия и стабильности. Тем более что Невилл был великолепен в Гербологии и готов был вещать о растениях часами; Гарри один из лучших в Зельях, тоже неплохо знал всё, что они должны были изучать с профессором Спраут, и любил разговаривать о растениях, хотя по большей части с точки зрения их утилитарной зельдельческой ценности.

Рон по-прежнему не разговаривал с Гарри, Гермиона только кивала при встрече — кажется, она была всерьёз напугана чем-то. Гарри предполагал, что это может быть следствием того, что она всегда была слишком хороша в теории и пребывала в полной уверенности, что в четырнадцать лет анимагом стать нельзя. Нос ещё не дорос. Гарри же привносил в её упорядоченный мир почерпнутых из книг схем человеческих отношений и научных фактов самый настоящий хаос; возможно, именно это порождало в карих глазах гриффиндорки опасение и боязливость.

Загадочнее всех вёли себя двое из окружения Гарри: профессор Снейп и Олег Крам. Первый был последней сволочью — как всегда, впрочем; но тем странней это казалось Гарри, чем больше времени он тратил на то, чтобы подсчитать те разы, когда Снейп ему помогал. Гарри не сомневался, что Снейп, как и Дамблдор, знал обо всём, что творилось на змеином факультете, но ничего не предпринимал по каким-то своим причинам; но, по крайней мере, декан Слизерина заботился о том, чтобы Гарри не опаздывал на Астрономию или на Хогвартс-экспресс и спас его в тот раз, когда Добби — к счастью или к несчастью — зашёл поменять простыни в слизеринской спальне. Крайне трудно должно было быть совмещать в себе эти две крайности — неприязнь, почти ненависть, и заботу, какой Гарри ещё ни от кого не видел. Он вообще не видел ни от кого из взрослых людей заботы; исключая разве Молли Уизли, но той никогда не доводилось спасать ему жизнь.

Дурмстранговец же вёл себя так, словно того поцелуя перед первым испытанием не было вовсе; спокойный, весёлый, корректный, как хороший приятель. Гарри снова чувствовал, что ничего не понимает, и пытался выяснить, заводя разговор о близлежащих по тематике предметах: о Турнире, о любви, о магии… Олег так искусно обходил любые подводные камни в разговоре, что Гарри всерьёз засомневался, не смеётся ли Крам над ним втихомолку, видя насквозь все эти ухищрения. Кажется, не смеялся; по крайней мере, Гарри чувствовал бы тогда веселье и злорадство сквозь умиротворение и покой. Порой Гарри даже завидовал подобному владению собой — ему до таких высот усмирения эмоций было далеко. Очень далеко.

Декабрь выл за окном вьюгами, сухими и колкими, не приносящими снега, а только сеющими промозглый влажный холод; на памяти Гарри не было ещё в Хогвартсе такой унылой и холодной зимы. Прошло уже почти две однообразных недели, когда на очередных сдвоенных с Гриффиндором Зельях в самом конце занятия Снейп, встав у учительской кафедры, смерил класс своим фирменным взором «до-того-как-я-повстречал-вас-всех-я-не-знал-что-можно-быть-тупее-флобберчервя» и заговорил:

— Как знает уже не меньше половины из вас, приближается Рождественский бал — традиционное мероприятие Турнира Трёх Волшебников, а кроме того, прекрасная возможность для всех нас ближе познакомиться с иностранными гостями, — лицо Снейпа ясно выражало, что иностранные гости могут отправиться в то место, куда им заблагорассудится, и вовсе не обязательно в этом месте не должно плохо пахнуть и быть темно и тесно, но озвучиваемый текст, скорее всего, был утверждён директором заранее. — На бал допускаются студенты начиная с четвёртого курса, хотя при желании вы можете пригласить и младших...

Студентки обоих факультетов зашушукались и расхихикались, за что Гриффиндор лишился пяти баллов, поскольку урок ещё формально не кончился.

— Форма одежды парадная, — продолжил Снейп. — Бал состоится в Рождество в Большом зале, начнётся в восемь вечера и продлится до полуночи. И вот ещё что… Поттер, персонально Вам…

Гарри навострил уши, полный самых дурных предчувствий.

— Чемпионы Турнира и их партнёры открывают бал.

— Какие партнёры? — не понял Гарри.

— Партнёры по танцам, — Снейп выплюнул слова так злобно, словно именно эти несчастные лексические единицы были его кровным врагами.

— Но… я не танцую…

— Это уже никого не волнует, Поттер, — слизеринцы откровенно смеялись, да и сам Снейп, кажется, был не против улыбнуться при виде откровенной растерянности Гарри. — Вы должны найти себе партнёршу и открыть бал. Это не пожелание, а Ваша обязанность. Если хотите, часть магического контракта с Кубком Огня.

Гарри промахнулся учебником мимо сумки, представив себя во фраке и цилиндре рядом с девушкой в платье с оборочками из разряда тех, что тётя Петуния надевала на конторские вечера в фирме дяди Вернона.

«Мерлин, козлина, тебе мало было надо мной издевательств?»

Пробил колокол, и студенты, всё ещё пересмеиваясь, гурьбой вывалились из класса; несмотря на всю их беззаботность и радость, между ними и Гарри тщательно сохранялась дистанция как минимум в полтора метра — словно он был прокажённым. Одиночество. Грёбаное одиночество.

И как прикажете в таких условиях приглашать кого-то? Любая будет уверена, что он её убьёт и съест, как минимум. К тому же, по правде говоря, девушки были Гарри не так уж и интересны.

Но всё это не отменяло неожиданной проблемы.

Стоило Гарри пройти по коридору в любой день следующей недели, как все девичьи взгляды скрещивались на нём; казалось, они ждали, что он остановится и пригласит кого-нибудь под угрозой Круциатуса. По школе усиленно циркулировали слухи о партнёрах чемпионов; говорили, Седрик Диггори отказался идти на бал с Чжоу Чанг и вообще окончательно порвал с ней (Гарри мимоходом порадовался за Седрика), и пригласил Анджелину Джонсон из Гриффиндора; утверждали, Флёр Делакур идёт на бал с капитаном Рэйвенкловской команды по квиддичу Роджером Дэвисом; настаивали на том, что Олег Крам пригласил свою однокурсницу из Дурмстранга, промотивировав свой выбор тем, что ему, в общем-то, всё равно, а девушке приятно (за одной из совместных трапез в Большом зале Олег уверил Гарри в том, что дело обстоит именно так); и только Гарри Поттер, Мальчик-известный-разрушениями-родной-школы, лишний чемпион, по чьим глазам, волосам и пухлым губам, по якобы случайной обмолвке того же Олега, сходило с ума полшколы («Бред какой», — подумал Гарри в ответ), ненавидимый и презираемый большей частью Хогвартса и ей же внушающий неподдельный ужас, оставался тайной за семью печатями. Ни одна счастливица не спешила растрепать подругам о том, что он пригласил её на бал, или хотя бы о том, как она видела/слышала/каким-то иным образом зафиксировала в памяти этот исторический момент раскрытия тайны. Тем острее делался этот вопрос, чем больше человек вспоминало о том, какие недвусмысленные выражения лиц были у близнецов Уизли, утаскивавших Гарри из Большого зала на руках, а уж слизеринцы-то, знавшие больше прочих о том, что происходило в личной жизни Гарри Поттера все эти годы, были заинтригованы до крайности.

Сам Гарри не собирался никого приглашать. Ему казалось, легче будет удавиться в туалете Плаксы Миртл, чем подойти к какому-нибудь хихикающему созданию, овеянному приторными духами, и сказать: «Пойдёшь со мной на бал?». Единственным в обозримом пространстве не хихикающим женского пола созданием без запаха духов была Гермиона, но она отпадала по нескольким причинам. Честно сказать, Гарри предпочёл бы пригласить, скажем, кого-нибудь из близнецов или Билла; в конце концов, Олега. Но парней приглашать, как ни прискорбно, было нельзя.

До Бала оставалось около недели, и Снейп уже однажды спрашивал у Гарри, что там себе думает хогвартский чемпион номер два — собирается уронить реноме школы или как? Гарри ничего не ответил, а только уставился в пол, мечтая, чтобы кто-нибудь, Снейп или он сам, провалился сквозь каменные плиты — лишь бы прекратилась эта пародия на разговор.

* * *

В один из вечеров Гарри, как обычно, проскользнул в спальню первым — он ненавидел это своё малодушие, нежелание встречаться лицом к лицу с соседями, отчаянное стремление избежать открытого конфликта, но ничего не мог с собой поделать и возвращался в спальню раньше прочих, проходя по гостиной так бесшумно и незаметно, что Малфой не успевал отреагировать на явление Поттера народу. Как правило, в этот час спальня была ещё пуста, и Гарри, поборовшись пару минут с идеей налить хорошо испаряющегося яду под подушку Малфою, задёргивал за собой полог, обновляя Локус Сингулярис, но в этот раз в спальне наличествовал Блейз Забини. Он собирал вещи, методично и привычно взмахивая палочкой; книги, одежда, пергамент и всякие мелочи влетали в сундук непрерывно, нестройной чередой, напоминавшей журавлиный клин.

— Далеко собрался, Забини? — Гарри был удивлён.

— А тебе-то что, Поттер?

— Просто хочу знать, сколько времени ещё не увижу твою рожу.

— Ты, как всегда, любезен, Поттер.

Гарри хмыкнул и сел на свою кровать с книгой по ЗОТС в руках; правда, открывать книгу не стал. Забини молча продолжал собираться. В полной тишине крышка сундука клацнула о края, прозвучало запирающее заклятие; Забини накинул на плечи тёплую зимнюю мантию и провёл расчёской по волосам. Тёмно-рубиновые пряди отливали золотом на свету — лучи заходящего солнца падали прямо на затылок слизеринца. Пожалуй, ещё полчаса, и можно было бы уверенно сказать, что Забини — брюнет. Но Гарри точно знал, что это не так.

Уже на пороге Забини обернулся, зацепившись кончиками пальцев левой руки за косяк, и негромко сказал:

— Я уезжаю по обмену в другую школу. Надолго или нет, не знаю. Вместо меня завтра приедет моя сестра. Постарайся не убить её, Поттер. Нехорошо выйдет, если ты приобретёшь привычку уничтожать моих кровных родственников одного за другим.

— Если она не попытается меня изнасиловать — то пусть живёт, — хмыкнул Гарри и по-шутовски отсалютовал Забини до сих пор зажатой в пальцах книгой. — Ты уж предупреди её по-братски…

— Всенепременно, Поттер, — уголок губ Забини дёрнулся в усмешке, и слизеринец исчез за дверью.

Гарри раскрыл книгу и уставился на строчки, но сосредоточиться никак мог. Они что, только что перешучивались? Шутили над убийством и изнасилованием, которые сделали их, на минуточку, непримиримыми врагами?

Что, к дьяволу, творится в этом психованном мире?

Главное, не начать завтра на Трансфигурации танцевать с Малфоем вальс. А с остальным как-нибудь можно будет разобраться.

Сестра Забини, Элоиза, почти пугающе походила на брата; правда, её волосы, такого же редкого оттенка, свободно спускались ниже колен — она только закалывала их по бокам, за ушами, чтобы не падали на лицо. Чёрные глаза были такими же непроницаемыми, и даже роста она была точно такого же, на полголовы выше Гарри. Она была так же, как её брат, молчалива и сдержанна, и носила слизеринский галстук, хотя, во-первых, училась до этого в другой школе, где вряд ли проводилось такое же деление на факультеты, во-вторых, девушки обычно не носили галстуков с цветами своего Дома. Возможно, это и был как раз галстук её брата… коль скоро уж её саму отправили жить в Слизерин без распределения… «Ага, и носит она его из сентиментальных чувств — скучает по братцу. Ну-ну». Гарри задавался вопросом — знает ли она о том, кто виноват в смерти Девона Забини. Элоиза, по сути, игнорировала Гарри, но точно так же она игнорировала и большинство своих однокурсников, даже Малфоя, который в первый же день пытался расспросить её о чём-то — Гарри не слышал, о чём, потому что дело было в Большом зале, и гул многих голосов мешал разобрать слова, но понятно было, что блондину без лишних экивоков заткнули рот. Семестровые зачёты она сдала без труда, что не могло не сделать ей честь, но особо блестящей студенткой себя не проявила.

На рождественские каникулы библиотеку беспощадно закрыли по особому распоряжению директора, возжелавшего, чтобы все веселились в эти дни и готовились к Балу, а не к следующему семестру. Конечно, особой помехи для Гарри здесь не было — библиотека, запечатанная чем угодно, беспрепятственно открывалась для него, но если сидеть там днём, то в любой момент можно попасться на глаза мадам Пинс, которая, скорее всего, начала давно предвидевшуюся ревизию книг и генеральную уборку. И, надо полагать, нарваться на большое количество вопросов, которые всенепременно возникнут у администрации Хогвартса. Поэтому Гарри пришлось пойти и сесть в слизеринской гостиной.

Конечно, он мог бы отправиться в Астрономическую башню. Он мог бы сесть в библиотеке, закутавшись в мантию-невидимку. Он мог бы сесть в чёртовой мантии в этой самой чёртовой гостиной, забившись в угол, на который никто не посягнул бы. Он мог бы вытащить Карту Мародёров и найти укромное местечко, какой-нибудь пустой класс, который сто лет как никому не нужен и ещё столько же нужен не будет. Он мог бы. Много чего ещё мог бы.

Но самым важным было то, что он этого не хотел.

Три с половиной года он прятался по углам от своих однокурсников. Три с половиной года он только защищался, как мог. Три года это приводило к результатам, плачевным в основном для него самого.

Конечно, Гарри не собирался авадить слизеринцев направо и налево. Но готов был любому вбить обратно в глотку пренебрежительную насмешку, издёвку над его прошлым, его родителями или над ним самим. Терпеть он больше не собирался, и его не остановили бы ни бесчисленные отработки и снятые баллы, ни перспектива исключения, ни даже угроза Азкабана. Это была бы, на самом деле, проблема Азкабана, если вспомнить о беспалочковой магии Гарри и анимагических умениях.

Единственным, что составляло проблему, было обострённое милосердие самого Гарри, но он надеялся, что как-нибудь справится с этой своей противоестественной способностью.

Никто не отреагировал, когда Гарри вошёл в гостиную так твёрдо, что сразу становилось понятно — он хочет чувствовать себя здесь уверенно, но не чувствует. Всем было всё равно, когда Гарри сел в свободное кресло чуть в стороне, подогнул под себя правую ногу и раскрыл заранее припасённый томик дополнительной литературы по Зельям — Снейп в последнее время очень уж зверствовал, может быть, оттого, что Гарри не было нужды сдавать семестровые зачёты, как чемпиону. Так что Гарри предпочитал быть во всеоружии, чтобы суметь ответить на какой-нибудь каверзный вопрос на уроке и не опозориться.

Всё было вообще удивительно мирно, и Гарри, слегка расслабившись, сумел даже вчитаться в особо запутанный абзац.

— Панси, солнце моё, совсем забыл тебя спросить: ты пойдёшь со мной на бал? — голос Малфоя звучал изнеженно, почти мурлыкающе; Гарри покосился, не поднимая головы, на диван перед камином: Малфой лежал, занимая собой почти весь диван и забросив щиколотки на подлокотник. Белокурая голова была устроена на коленях Панси Паркинсон, которая играла платиновыми прядями с таким выражением неземного счастья на лице, что Гарри заподозрил её в раскуривании марихуаны в пределах школы.

— Конечно, милый! — голос Панси пресёкся в конце фразы, и она могла только восхищённо смотреть сверху вниз в полуприкрытые глаза своего кумира.

— Вот и отлично, — промурлыкал Малфой. — Жаль, что Блейз уехал — он наверняка пригласил бы Милисенту, а теперь она, бедняжка, останется без пары… Кстати, Элоиза, тебя уже пригласил кто-нибудь?

Элоиза Забини, сидевшая на соседнем диване, подтянув колени к подбородку, и смотревшая в огонь, отозвалась неохотно:

— Нет.

— Что-то ты какая-то грустная сегодня, — протянул Малфой, которому, кажется, было скучно.

— Обычная.

— И неразговорчивая. Это потому, что тебя никто не пригласил?

— Ещё не хватало.

— Так ты не хочешь на Бал?

— Послушай, Драко, отчего бы тебе не выбрать другую жертву своего любопытства? Не могу сказать, что так уж жажду попасть на Бал.

— Отчего же? — выказывая заинтересованность, Малфой приподнялся на локте, вызвав у Панси Паркинсон разочарованный вздох и яростный взгляд в сторону Элоизы. — Может, тебя просто не пригласил тот, кто ты хотела бы, чтоб пригласил?

— Вот как раз здесь нет никакой разницы, — Элоиза перебросила мешавшую гриву тяжёлых прядей за спинку дивана, и на фоне чёрной кожи стал виден яснее этот странный цвет, несвойственный обычным волосам. — Все парни одинаковы.

— Совсем все?

— Совсем. Особенно в этом возрасте.

— А если бы тебя пригласил… хм… скажем, Поттер, ты согласилась бы? — Малфой прищурился. По-видимому, он не мог придумать более оталкивающей кандидатуры.

Элоиза пожала плечами.

— Какой смысл говорить в сослагательном наклонении?

— Эй, Поттер, а ты что скажешь? — Малфою определённо хотелось разнообразить вечер чем-нибудь. Например, хорошей дракой.

— Что я скажу? Во-первых, Малфой, не твоё собачье дело, с кем Элоиза идёт на Бал, — имя слетело с губ Гарри само собой, и поздно было уже поправляться и произносить фамилию. — Во-вторых… Элоиза, у меня ведь действительно нет партнёрши. И если тебя ещё никто не пригласил… ты пойдёшь со мной на Бал?

Молчание повисло в слизеринской гостиной, нарушаемое только потрескиванием огня. Элоиза повернула голову и взглянула на Гарри. В матовых чёрных глазах ничего нельзя было прочесть, но светло-красные, кораллового оттенка губы раздвинулись в полуулыбке.

— Ты приглашаешь меня только потому, что Драко тебя подначил? Или потому, что тебе позарез нужна партнёрша, чтобы открыть с ней Бал?

Гарри всерьёз задумался. Кто бы знал, почему у него сорвалось это с языка, но коль скоро было уже поздно брать приглашение назад, следовало придумать что-нибудь удобоваримое.

— Нет. На подначки мне плевать, а партнёрша… если я приду без неё, меня ведь не четвертуют, в конце концов. За это, полагаю, даже отработку не назначат.

Элоиза рассмеялась.

— Да, вряд ли. А знаешь что, Поттер… я, пожалуй, соглашусь.

— Ты можешь даже называть меня Гарри, — пожал он плечами, краем глаза с удовольствием отслеживая, как падают наземь челюсти присутствующих. — Я ведь зову тебя Элоизой.

— Но я не разрешала тебе называть меня по имени.

— Окей, мне нетрудно говорить «мисс Забини» каждый раз, когда я захочу к тебе обратиться…

— Думаю, в этом нет необходимости, — она снова улыбнулась. — Ну так что, за пятнадцать минут до Бала у нашей гостиной?

— Договорились, — Гарри захлопнул книгу и встал. — Я, пожалуй, пойду прогуляюсь.

Гарри нагло и трусливо сбегал от конфликта, который собирался немедленно воспоследовать, судя по красным пятнам, проступившим на скулах Малфоя. Он знал, как малодушно это выглядело со стороны, но ему до дрожи не хотелось ещё раз поднимать палочку против другого человека и произносить что-нибудь похожее на, например, Sanguinis ejectio или Fodico. Он ненавидел делать другим больно — слишком хорошо знал на своей шкуре, каково это. Прошедшие годы боли всегда были свежи в его памяти, и ему только было порой интересно, кончатся ли они когда-нибудь.

Он посмотрел на Элоизу и внезапно подумал, что ей тоже придётся несладко после её ухода.

— Элоиза, пойдёшь со мной гулять?

— Почему бы и нет? — Элоиза встала с дивана и потянулась. — Accio моя зимняя мантия!

Они вместе вышли из слизеринской гостиной, оставляя позади себя мрачное ошарашенное молчание.

Гулять с Элоизой оказалось интересно; она была по-прежнему неразговорчива, хотя Гарри чувствовал, что её чувства — в полнейшем раздрае, и никак не мог понять, отчего. Она довольно много знала, и Гарри быстро сумел перевести разговор на Зелья, памятуя о том, что почитать ему сегодня так и не удалось. Он вещал в основном сам, оживлённо жестикулируя, а Элоиза слушала, чуть склонив голову к плечу. Кончик её носа покраснел от холода, а на волосах осело немного снега — его в принципе было мало вокруг, было больше пронизывающего ветра. Всё было слишком мирно, чтобы успокоиться и радоваться, и Гарри испсиховался до предела к моменту прихода в замок. Ему не нравилось, когда всё шло пасторально. Сразу после этого оно брало и ломалось вдребезги, оставляя его прикрывать голову от осколков.

* * *