Доклад: Глава 14. 14 страница

— Мистер Поттер! — у гриффиндорского декана дёргалось левое веко; Гарри торопливо шарил по карманам, ища кулон-портключ — не дай Мерлин, потерял… «Фух, вот он…». — Что Вы себе позволяете?!!

— У Вас, кажется, входит в привычку, Поттер, приводить школьные помещения в полнейшую негодность? — вкрадчиво поинтересовался Снейп, делая шаг вперёд.

Гарри непроизвольно отшатнулся назад.

— Это случайно вышло, — Гарри понял, что сболтнул глупость, сразу же, как закрыл рот.

— Все эти случайности Вы будете объяснять профессору Дамблдору! — МакГонагалл готова была, кажется, сама принять свою анимагическую форму и расцарапать Гарри лицо. Ну ещё бы, такое вопиющее нарушение распорядка. — Идёмте, Поттер!

Снейп бесшумной чёрной тенью следовал за Гарри и разгневанной, не прекращающей отчитывать зарвавшегося студента МакГонагалл; сам Гарри угрюмо молчал, не имея возможности вставить ни слова в своё оправдание. Странно даже, что со Слизерина не снято ещё ни одного балла; хотя, может, их сняли, пока Гарри летал. А может, такого бешеного количества баллов у Слизерина просто-напросто нет…

Горгульи, защищающие вход в кабинет директора, разъехались в разные стороны едва ли не раньше, чем МакГонагалл произнесла пароль — как же, Наследник идёт… Дамблдор в кабинете с кем-то разговаривал через камин; прислушавшись, Гарри понял, что директор договаривается о ремонте здания. «Вот-вот, пускай чинят — в следующий раз отравят, опять будет, что ломать, а то даже неинтересно как-то было бы…»

Дамблдор, договорив, попросил МакГонагалл и Снейпа подождать снаружи; Гарри остался стоять у стены. Фоукса в клетке не было, и единственным развлечением оставались портреты на стенах, неодобрительно шипевшие что-то о распоясавшихся желторотых студентах, которых надо, как в старые добрые времена, пороть и подвешивать к потолку за запястья — это ж надо, разрушить столько всего разом… мягкосердечен Альбус, утверждали портреты, строже надо к паршивцам… чем-то родным в худшем смысле этого слова повеяло на Гарри из этих слов, чем-то сильно смахивающим на тётю Мардж. Впрочем, если портреты не будут столь же неосторожны в высказываниях, они смогут избежать участи дражайшей тётушки…

— Гарри, Гарри, — Дамблдор сцепил перед лицом сухие узловатые пальцы. — Скажи, пожалуйста, зачем ты это сделал?

— Я не мог иначе, — Гарри пожал плечами.

— Почему, Гарри? — если отставить в сторону всю подоплеку разговора, всё, что произошло до этого момента — всё укрывательство Малфоя, всю безнаказанность каждого, кому вздумается поглумиться над Гарри, покалечить его — то можно было даже подумать, что в глазах цвета медного купороса прячется укоризна, разочарование и некая разновидность вселенской мудрости.

Определённо, до дамблдоровского цинизма Гарри было ещё расти и расти.

С другой стороны, он вовсе не был уверен, что хочет вырастать в нечто похожее на директора. Лучше уж в похожее на Вольдеморта, право слово.

— Я подумал, что тело дракона может уничтожить яд в крови.

— Что за яд? — Дамблдор выглядел удивлённым. — Зачем ты пил яд, Гарри?

— Не пил я никакого яда! — Гарри захотелось задушить Дамблдора его же длиннющей бестолковой бородой. — Мне добавили его в зубную пасту.

— Кто добавил?

— Драко Малфой, — Гарри не сомневался в этом, но директор, кажется, точку зрения Гарри не разделял.

— У тебя есть доказательства, Гарри? Яд в пасте можно найти, но доказать, кто его изготовил и добавил…

Гарри прикусил губу. Доказательств лично ему не требовалось — точнее, за эти годы их накопилось куда больше, чем нужно. И директор, надо заметить, отлично знал о каждом из них.

— Кроме того, Гарри, ты, как мне кажется, преувеличиваешь. Детская вражда не может зайти так далеко, согласись.

— А если не он, то кто, по-вашему, это сделал? — задал Гарри вопрос на засыпку.

Директор невозмутимо пожал плечами.

— Быть может, тебе показалось, Гарри, и это был вовсе не яд. Пасты время от времени меняются, и у них разные вкусы… тебе могло померещиться.

Сердце, то замирающее — словно навсегда, и секунды тянутся, дробятся на мелкие-мелкие фрагменты, наполненные удушьем и болью… запах рвоты, смешанный с запахом моющих средств… подгибающиеся коленки, слабость, тошнотворная, отвратительная…

Многое может мерещиться. Но кое-что мерещиться не может по определению. Оно может только быть.

Гарри задумчиво склонил голову набок и участливо спросил:

— Если Вам так хотелось бы, чтобы я умер, отчего же Вы сами руку не приложите? Было бы куда проще…

Дамблдор нахмурился.

— Гарри, не нужно переходить на ничем не обоснованные грубости. Разумеется, я забочусь о твоей безопасности, как и о безопасности любого другого ученика Хогвартса…

Гарри рассмеялся — зло и коротко.

— В таком случае Хогвартс — просто пораз-зительно удачливая школа. В ней до сих пор осталось хоть сколько-то студентов — даже учитывая то, что Вы изо всех сил заботитесь об их безопасности так же, как о моей…

Гарри оттолкнулся от стены, к которой прислонялся плечом, и вышел.

Его снова тошнило, но, к счастью, не так уж сильно, чтобы его вывернуло остатками желчи прямо на лестнице.

Первую половину учебного дня он успел благополучно пропустить; собственно, он и приземлился-то перед входом в школу только в самом начале обеда. На обед идти хотелось и не хотелось одновременно; организм, налетавшийся под облаками, требовал еды и питья, но не было никакой охоты приходить туда, где есть сотни любопытных и неприязненных глаз. К тому же коль скоро у них есть яд, то можно его и в еду Гарри добавить; особенно теперь, когда он сидит на своём конце стола не один и может в суматохе не заметить, как это случится. Можно ведь и не успеть превратиться… да и яды бывают разные…

Словом, Добби был незаменим.

Но на уроки во второй половине дня надо было тащиться, увы и ах… Гарри долго искал листок с расписанием в той мешанине, в которую превратилась спальня; пусть его кровать это и не затронуло, но уже для того, чтобы пробраться к ней, надо было проявить чудеса акробатического искусства. Обломки камня впивались в ступни через тонкие подошвы кроссовок, Гарри морщился и ускорял движение — больно будет всё равно, слишком много тут мусора, так не лучше ли побыстрей, не растягивать же это всё… зря он так быстро ушёл от директора — надо было хоть спросить, где теперь жить придётся, пока всё не починят. Хотя можно будет осведомиться потом у Снейпа…

«Та-ак… Трансфигурация… История магии… и всё на сегодня, лёгкий день. Ну, не с утра, конечно…»

Уроки прошли сравнительно спокойно; артиллерию возмущённых взглядов Малфоя, который, кажется, полагал то, что Гарри в очередной раз выжил, своим личным оскорблением, можно сказать, плевком в аристократическое лицо, можно было не считать. Гарри сидел с прямой спиной и записывал лекции, то и дело убирая падавшую на глаза чёлку за ухо; МакГонагалл, словно беря пример с Малфоя, всю пару не спускала с Гарри подозрительного взора — как будто ждала, что он прямо здесь и превратится снова, поломав её драгоценный кабинет, или, скажем, просто вытащит из кармана ножик и пойдёт резать и бить направо и налево — но образ пай-мальчика, кажется, успокоил излишне бдительного декана Гриффиндора.

На ужин Гарри всё же явился в Большой зал, понимая, что его могут отправлять туда в добровольно-принудительном порядке, если он будет игнорировать общие трапезы; недаром Снейп ещё в день поступления в Хогвартс указывал ему на необходимость вести себя «как все». А пресловутые «все» совершенно определённо не питались в спальнях, командуя чужими домовыми эльфами…

По залу пробежал шёпоток, когда Гарри вошёл; но это было такой мелочью, право же. «Всё познаётся в сравнении», — с этой многомудрой мыслью Гарри занял своё место между Олегом и Сергеем Поляковым и придвинул к себе ближе блюдо с рыбным пирогом.

— Привет, — Олег, опёршись локтями о стол, держал кубок с соком в руках и отпивал мелкими глотками.

— Привет, — Гарри откусил от пирога.

— Чшто это ты сегодня учшинил? По школе гуляют слухи, но ничшего толком неясно.

— Я п’ев’атилша п’ямо в шпальне, — пояснил Гарри сквозь пирог. — От шпальни нишево не ошталошь…

— А зачшем ты превратился в спальне? — сам говоривший с акцентом, Олег не испытывал особых трудностей с расшифровкой этих загадочных речений.

— Надо было, — туманно ответствовал Гарри, запив еду соком.

— А зачшем надо? — золотые глаза, повёрнутые к Гарри, сверкнули так ярко в лучах сотен свечей, что Гарри поперхнулся и закашлялся. Правда, это почти сразу и прошло, но всё же…

— Очень надо, — Гарри отдал всё своё внимание жареной картошке.

— Потом расскашешь?

— Наверно, — пробормотал Гарри. Ему вспомнился тот поцелуй в палатке. Это было… неплохо.

Но у него есть Билл, в конце концов. Подумаешь, золотые глаза… «Вешался ты в прошлом году на Ремуса, тоже с ума сходил от его глаз, почти таких же… чем-нибудь хорошим это закончилось?», — поддел Гарри сам себя.

— Тогда ладно, — Олег снова сосредоточился на соке.

«Обиделся?»

Гарри искоса взглянул на Олега; чёткий профиль — действительно модельный — не выдавал никаких эмоций своего обладателя. Казалось, всё спокойствие мира было заключено в семнадцатилетнем дурмстранговце.

«Нет, скорей всего. Просто выслушал, понял и принял».

— Ты давно учился анимагии? — вопрос Кати Смирновой прервал раздумья Гарри.

— Я ей не учился, — правдиво ответствовал Гарри. А есть смысл врать, что с двух лет обитал в горном монастыре Таиланда, осваивая различные тайные и явные магические искусства, от анимагии до умения насылать грязевую порчу на светлые брюки одним поднятием брови?..

— Но… как же так…

— Я просто вышел на поле и превратился, — с точки зрения Гарри, пересказывать всю предысторию насчёт того, как дракон в нём просыпался под солнечными лучами, рос, расправлял крылышки, издавал первые рыки, помогал жить — просто продолжать жить, было бы пустой тратой времени.

Трудно ведь поверить, что то, что другим даётся годами упорного труда, далось кому-то за несколько месяцев не особо обременительных непривычных ощущений.

— Так не бывает!

— Но вот было же.

— Значит, ты не хочешь говорить, когда и кто тебя учил, — сделала Катя совершенно ошибочный вывод и огорчённо замолчала.

— Никто меня не учил, — повторил Гарри. — Правда. Так тоже случается, только редко…

— А почему вдруг у тебя это случилось так вовремя?

— Это значит только, что мне очень повезло. Я вообще удачливый, — «ну, смотря как понимать вообще слово «удача»…»

— Действительно удачливый? — с интересом уточнил Поляков.

Гарри вспомнил, как сегодня утром успел распознать вкус ландыша до того, как скончался от сердечной недостаточности или чего-нибудь в этом роде, а потом сумел поймать глазами лучик солнца — а что, если бы день был пасмурный? Своих сил могло и не хватить…

— Да. А что?

— Можно прядь твоих волос?

— Можно, — пожал Гарри плечами. — Но зачем?

— Там, где я родился, принято верить, что, делясь волосами, везучий человек делится и любовью своей судьбы, — объяснил Поляков, вынимая палочку. — Так я могу отрезать прядь?

— Отрезай, — согласился Гарри, пряча ухмылку. Его судьба, злобная насмешливая стерва, не то чтобы любила его — скорее, хранила для будущих, больших, чем сейчас, гадостей. Но тоже себе вариант везения… если поможет, то пускай. Поляков был неуклюж и постоянно что-нибудь ронял на себя; в этом он превосходил даже Невилла Лонгботтома, хоть и ненамного. Если прядь волос Гарри даст ему немного уверенности в себе, то почему бы и нет? Хотя это поверье отдавало наивностью и каким-то первобытным шаманизмом.

— Caedo, — палочка Полякова мелькнула на миг перед глазами Гарри, и через секунду болгарин держал на ладони развихрившуюся во все стороны, упорно свивавшуюся в колечко тонкую чёрную прядку. — Спасибо.

— Не за что.

Мужская часть четвёртого курса Слизерина должна была спать этой ночью в пустующих комнатах Хаффлпаффа; факультет Хельги занимал башню, в которой было слишком много свободного места, и для пяти человек пространства было более чем достаточно.

Такая же комната, как порушенная, только отделанная цветами Хаффлпаффа, чёрный и жёлтый; Гарри комната показалась уютной, как пчела на картинке в детской книжке, но остальные явно не разделяли его мнения.

— Какая гадость, — брезгливо заявил Малфой, усаживаясь на свою кровать. — Хаффлпафф, брр… при одной мысли блевать тянет.

Гарри обязательно бы посоветовал блондину пойти, да так и сделать, но был слишком занят поспешным скрытным распихиванием по укромным местам кровати и тумбочки мантии-невидимки, Карты Мародёров, сундука со всеми обычными вещами и мешочка с рунами.

— Позор для слизеринца — спать в башне Хаффлпаффа, — продолжал распинаться Малфой. — И, между прочим, всё это из-за Поттера…

Малфой угрожающе замолчал, давая последнему возможность прочувствовать всю глубину своего падения, но подлый Поттер был совсем не впечатлён — он устроился на кровати, поджав под себя ноги, и раскрыл учебник по Зельям.

— Эй, Поттер! Я к тебе обращаюсь!

Гарри не поднял головы.

— Поттер! Ты что, оглох на своём Турнире?

— Нет, — безразлично бросил Гарри.

— Тогда какого Мерлина ты молчишь, а?

— А зачем мне с тобой разговаривать? — Гарри поднял голову и прикрыл учебник, заложив пальцем место, где читал. — Да и не о чем…

Малфой вспыхнул.

— Ты забываешься, Потти…

— Тебя давно пора поставить на место, Малфой, — учебник был с явным сожалением отложен в сторону. — Лично меня тянет блевать при мысли о том, что власть на целом факультете забрала в свои блудливые ручки такая мелкая дрянь, как ты.

Гарри выплёвывал слова, совершенно ему не свойственные, с неким наслаждением, наблюдая, как поминутно меняется цвет лица Малфоя с белого на красный и с красного на белый. Будь его воля, он бы никогда такого не сказал — вообще. Но обойтись без этого было никак нельзя…

— Ты слишком много берёшь на себя, Потти, — палочка определившегося на белом цвете Малфоя смотрела прямо Гарри в грудь, и разделяло их не более полутора метров — промахнуться Ступефаем или той же Авадой на подобном расстоянии нельзя было даже специально.

— Ну не дурак ли ты, Малфой, — Гарри не делал никаких попыток достать свою палочку, скатиться с кровати, чтобы убраться с линии огня, или сделать ещё что-нибудь в том же роде, и с удовольствием видел, как это настораживает Малфоя. — Кто-кто, а ты должен помнить, что я и без палочки много чего могу.

— Например? — прищурился Малфой. — Что ты можешь сделать? Превратиться и сесть на меня своей задницей, чтобы раздавить?

— Могу превратиться и раздавить. Могу превратиться и сжечь тебя, чтобы потом говорить, что давно тебя не видел, и что ты, наверно, без вести пропал — потому что в этом комке сажи никто никогда тебя не опознает. Но главная твоя проблема не в том…

— А в чём же по-твоему, Потти?

— В том, что всё это я могу сделать с тобой и не превращаясь.

Малфой фыркнул.

— Это ты-то? Да даже если ты и способен превращаться в ящерицу-переростка с крылышками, это не значит, что у тебя есть какие-то мозги и умения…

Слова застряли у Малфоя в горле — Гарри плавным, грациозным, совершенно безопасным жестом вытянул вперёд руку, и из центра его ладони вырвался ревущий язык пламени. Кребб и Гойл, в памяти которых свеж был первый курс, наполнили спальню басистым визгом; Забини продолжал вести себя так, словно он был в комнате один, листая какую-то книгу. Малфой отшатнулся, споткнувшись о собственную кровать, почти упал на неё, звучно ударившись затылком о стену; огонь, недовольно гудя, промчался в сантиметре от платиновой макушки. Почти так же, как на чемпионате мира по квиддичу… только здесь для Гарри практически не было сдерживающих факторов.

Гарри почувствовал, как раскрывается до сих пор захлопнутая напрочь способность к сопереживанию — наверно, пришло время; чужой страх, липкий, холодный, обволок его. Малфоевский страх.

— Ты блефуешь, — заявил Малфой чересчур бодрым голосом, подходящим скорее для рекламы готовых завтраков, чем для сложившейся ситуации. — Тебя выпнут из школы, если ты что-нибудь со мной сделаешь.

— Тебя же не выпнули, — Гарри спустил ноги с кровати и сел на её краю, сцепив пальцы на коленях. Его каким-то местом даже забавляло всё это; правда, совсем немного.

— Я — Малфой.

— А я — Поттер. И что?

— Мой отец не допустит… — голос Малфоя затихал постепенно, и Гарри кивнул, угадывая, о чём подумалось блондину.

— Он-то, может, и не допустит, но вот только твой труп или просто покалеченное тело он увидит постфактум. Что бы там со мной ни сделали после, тебе от этого лучше не станет.

— Но ты ведь не хочешь, чтобы тебя исключили, не так ли? — Малфой, казалось, искал, чем можно зацепить Гарри. Искал и не находил.

— Ты думаешь, тут мне лучше, чем у родственников-магглов? — Гарри приподнял бровь. — Хуже будет им, а не мне. Да к тому же если б меня хотели исключить, исключили бы из-за спальни и Астрономической башни. Этого хватило бы, чтоб десяток студентов выгнать. Но вот он я здесь, Малфи, как тебе ни прискорбно осознавать этот факт.

Гарри хотелось пойти в туалет и сунуть два пальца в рот — ощущение подобный разговор оставлял мерзостное, тухлое, как будто сам он был таким же моральным уродом, как Малфой; как будто он тоже был готов оставить от того, кто ему не по вкусу, мёртвое тело — просто потому, что так захотелось. И чтобы долго рвало, долго выворачивало и очищало, пока во рту не останется только чистый жгучий вкус желчи, без этой тухлятины, ложащейся на язык тонким сальным слоем, пока он не станет чист от всего этого, похожего на самый занудный и страшный одновременно ночной кошмар.

Малфой молчал, исподтишка снова нацеливаясь в Гарри палочкой. Гарри никак не комментировал это, лишь кривя губы в усмешке. Кребб и Гойл на кровати кого-то из них наблюдали за происходящим и никак не могли понять, требуется ли помощь их божеству.

— Cru… — решился наконец Малфой, но Гарри был напряжен, как струна, ловя малейшее движение блондина, и сумел отреагировать вовремя.

— Sanguinis ejectio!

Великая вещь Запретная секция.

Кровь выплеснулась изо рта Малфоя вместе с надсадным кашлем; блондин согнулся в три погибели, выронив палочку. При каждом приступе кашля новая порция дымящейся алой жидкости выплескивалась на белоснежные наволочку и пододеяльник, на жёлтый с чёрным ковёр, на мантию самого Малфоя. Кребб и Гойл вскочили, протестующе взревев, и бросились на Гарри, но тому хватило обыкновенного Stupefy, чтобы избавить себя от заботы о них — в конце концов, силой и сопротивляемостью Кребб и Гойл очень уступали троллю. Забини продолжал читать, не обращая окружающий мир никакого внимания, и Гарри на миг стало интересно, вникает ли тот хоть в одно слово из всех, что там напечатано.

— Finite Inkantatem, — Малфой, освобождённый Гарри от необходимости выкашливать кровь, с отвращением сплёвывал на пол её остатки, пытаясь то вытереть окровавленные пальцы о кровать или ковёр, то пригладить превратившиеся в воронье гнездо волосы.

— Deletrius, — шепнул Гарри волшебной палочке. Теперь никто никогда не узнает, что с её помощью делали — хоть десяток Priori Incantatem. — Тебе достаточно, Малфи, или хочешь ещё?

Малфой вскочил на ноги и, ткнув палочкой в сторону Гарри, послал в того Ступефай.

— Protego! Хочешь ещё, стало быть… — заключил Гарри и стремглав бросился прочь с кровати, пропуская над собой Аваду Кедавру. Зелёный луч врезался в стену, выбивая несколько кусков камня, просвистевших в разные стороны. Один, кажется, даже упал Забини на книгу.

— Fodico!

Гарри положительно не знал, откуда в библиотеке школы — пусть даже и в Запретной секции — взялась книга о проклятиях пыток. От книги пахло запёкшейся кровью, что неудивительно… для Гарри не стал откровением состав чернил, которыми она была написана. Проклятия, записанные там, не нравились Гарри, но он выучил пять или шесть — просто, чтобы знать, чем ответить вот в таком вот случае, как сейчас. В конце концов, проклятие, которое заставляет человека чувствовать, как во все его болевые точки разом втыкается по иголке, всё же лучше, чем Авада. И даже куда как лучше, чем Creagrae Increscunt, потому что не причиняет никаких реальных повреждений. Только ощущения. Только иллюзии.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, Поттер, тебя посадят, — голос Забини застал Гарри практически врасплох.

— Так тебе же лучше, — отозвался Гарри. — В этой школе собралась целая толпа нашедших друг друга людей с одной, но пламенной мечтой: чтобы я сдох. Ну, или чтобы загремел куда-нибудь, откуда не возвращаются. Ты к числу этих людей принадлежишь, так что решительно не понимаю, зачем тебе понадобилось меня предупреждать.

— Разве ты сам хочешь загреметь в Азкабан?

Гарри шевельнул палочкой, освобождая Малфоя от Фодико, и задумался об этой альтернативе всерьёз.

— Нет, там я сдохну от воспоминаний. Не пойдёт.

— Тогда не пытай никого больше.

— Миротворец,

* * *

! — не выдержал Гарри; во рту мгновенно появился вкус дешёвого мыла, которым тётя Петуния заставляла его мыть губы и язык каждый раз, как с его губ срывалось неприличное слово. — Малфоя ты, значит, не предупреждаешь, чтоб Авадой не швырялся, за это у нас, надо полагать, уже не сажают… Protego! Circumplexux est!

Малфой, отойдя от Фодико, пытался зацепить Гарри с помощью Инкарцеро, но Гарри не был расположен к повторению ошибок прошлых лет. Пусть блондинчик поваляется спелёнутым магией по рукам и ногам, как в коконе. Чем меньше он размахивает палочкой, тем лучше окружающей среде, если вдуматься.

— Не предупреждаю, — спокойно подтвердил Забини; за этим спокойствием пряталась бушующая истерика, готовая прорваться в любой момент. — Его в любом случае отмажут. Он же Малфой.

— Тем лучше, — заключил Гарри. — Надо же, чтобы кто-то дал ему пинка, раз сам он не настроен по отношению к себе критически.

Забини криво ухмыльнулся.

— Бесполезное дело, Поттер, выступать против Малфоев.

— Лучше сразу лечь под них, расслабиться и получить удовольствие, как это ты сделал? — мягко поинтересовался Гарри.

Вот теперь Забини проняло; он вскочил на ноги, сжимая кулаки — странно, что ещё за палочку не схватился. Наверное, просто не вспомнил в порыве благородного гнева.

— Не говори о том, чего не знаешь!

Гарри хмыкнул. Где-то он это уже слышал.

— Если не хочешь, чтобы я говорил с тобой, то, мать твою, что мешает просто не обращать на меня внимания? Какого Мерлина ты на пару с Малфоем лез ко мне все эти годы, доставал, травил, насиловал? Просто так, потому что жить скучно?

Забини прикусил губу. Насколько Гарри мог судить — очень мешало всеобъемлющее, эгоистично забивающее эмпатический эфир малфоевское возмущение сложившейся ситуацией — в Забини боролись злость, обида и… что это? Намёк на раскаяние? «Да у меня уже глюки пошли…»

— Ну… я…

— Можешь не стараться, меня это не интересует, — оборвал его Гарри.

Наступила тишина, прерываемая лишь поскуливанием Кребба и Гойла. Гарри поморщился и заткнул палочку за пояс.

— Какое же вы все дерьмо, — припечатал он. — Меня от вас тошнит.

Спать здесь было решительно невозможно. Гарри шепнул «Accio» и сунул в карман сложенные много раз мантию-невидимку и Карту Мародёров. Остальное может подождать здесь — вряд ли они додумаются спереть бесполезные для них руны или, скажем, старые штаны Дадли из сундука, которые там валяются с лета. Гарри вышел из комнаты, не оглядываясь, и сжал янтарного феникса, ничуть не повредившегося от контакта с когтями дракона. Прежде чем очутиться на порушенной им же Астрономической башне, он успел услышать спокойный голос Забини:

— Finite Incantatem!

Действительно, не оставлять же Малфоя валяться на полу всю ночь. Толку-то?

Астрономическая башня, как и слизеринская спальня, была в плачевном состоянии; спиной и головой Гарри-дракон снёс всю крышу площадки, оставив только обломки колонн, на которые эта крыша опиралась. Наверняка профессор Синистра этого ему не простит… по крайней мере, ещё несколько месяцев после починки так точно.

Гарри постоял немного на площадке; темнота, непроглядная, хоть глаз выколи, обступала его со всех сторон — сегодня на небе не было ни луны, ни звёзд. И было холодно… очень холодно. Конец ноября, а на Гарри только тонкие джинсы и футболка, купленные летом миссис Уизли. Ветер пробирался под футболку, заставлял ёжиться и покрываться мурашками. Идти было совершенно некуда, делать тоже нечего. Можно, конечно, было напроситься на ночлег к Хагриду, но пока разбудишь его, объяснишь всё, старательно обходя самые острые углы, пока устроишься на ночлег — как раз начнётся рассвет… Гарри вздохнул и, словно извиняясь неизвестно перед кем, развёл руками.

Дракон, неразличимый в темноте, пару раз моргнул слабо фосфоресцирующими зелёными глазами, привыкая к своему зрению, и взмахнул крыльями, взлетая.

Гарри был рад узнать, что драконы не могут натолкнуться ни на что, в какой бы темноте они не летели; то есть, они, конечно, могли, но лишь намеренно. Некое шестое драконье чувство подсказывало ему, где были стены и деревья, позволяя облетать их вовремя. Да и глаза помогали немало, хотя Гарри и чувствовал себя дезориентированным: даже в самых лучших, самых подходящих очках он никогда не различал столько красок и деталей, сколько драконьими глазами этой ночью.

Здесь, в воздухе, было спокойно и хорошо, и Гарри начал понемногу отходить от всего произошедшего, от слов, которые были ему не свойственны, от проклятий, которые он никогда не хотел ни в кого посылать, от чужих злобы, страха и смятения (ему и своего хватало с избытком). Он сделал круг над Запретным лесом; отсвет драконьих глаз упал на старое одноэтажное строение. Гарри на лету превратился в человека и полетел на землю, не имея ни сил, ни желания затормозить свой полёт.

Удар был тем более болезненным, что вполне ожидаемым; Гарри умудрился приземлиться не в какую-нибудь лужу, которая смягчила бы возвращение с небес на землю, а прямо на мёрзлую, твёрдую почву, которую, пожалуй, можно было бы разрыхлить только с помощью острого топора и дрели. Многострадальный локоть взорвался оглушительной болью, и Гарри сквозь шум крови в ушах сообразил, что опять раздробил его. Помимо этого наличествовала, кажется, трещина в колене, сотрясение мозга — Гарри подташнивало уже не по идеалистическим мотивам, а по вполне прозаическим, и голова кружилась — и множество синяков по всему телу.

Проклятый дом Мартина. Нашёл же время попасться на глаза…

Гарри зажмурился и попытался отвернуться от старого дома, возвышавшегося всего в паре метров от незадачливого анимага; из приоткрытых — а кому, собственно, понадобилось бы закрывать их? — дверей веяло застарелыми болью и страхом. Собственными болью и страхом Гарри.