Доклад: Глава 14. 2 страница

Это гораздо хуже.

…и снова дурным дежавю — стянутые верёвкой запястья, слёзы, текущие по щекам потоком — собрать в стакан и протирать стёкла, разъест всё, что угодно… лица — не чужие, родные, единственные, свет в окошке — когда он успел стать тьмой, когда же солнце зашло, скрылось за горизонтом, бросило одного?.. и нет сил сопротивляться, и боль разрывает на мелкие кровоточащие куски, и нет больше ничего, а только боль и предательство, пустота — там, где что-то было… что, когда?..

Это — жизнь.

Холодно.

Мир под веками Гарри дрогнул, рассыпаясь на осколки, и, распахнув глаза, он увидел небо и звёзды. И услышал чёткий громкий голос Забини, без труда перекрывающий шелест травы:

— А теперь ты забудешь, что я накладывал на тебя первое Непростительное. Забудешь, что ты накладывал на Поттера чары вечного сна, а я заставил тебя эти чары снять. Забудешь, что мы отправились в Запретный лес за папоротником бахромчатым именно сегодня — ты будешь уверен, что мы отложили это до лета. Ты забудешь, что вообще выходил из Хогвартса сегодня вечером. Ты последуешь за мной, ляжешь спать, а когда проснёшься, забудешь всё о сегодняшнем вечере и будешь жить, как обычно. Будешь уверен, что ничего особенного сегодня не случилось. Ты понял меня?

И ответ Малфоя, непривычно тихий и спокойный:

— Да.

— Отлично, — Забини сунул волшебную палочку в карман и развернулся на каблуках (вышло не очень эффектно, потому что ботинки блестящей кожи вязли в рыхлой земле, но всё равно неплохо), собираясь отвести Малфоя за собой в замок и уйти самому.

— Эй, Забини… — Гарри приподнялся на локтях.

— Чего тебе, Поттер?

— Зачем?

Забини смерил Гарри внимательным взглядом, подошёл вплотную, нагнулся и отвесил Гарри пощёчину — так, что голова мотнулась из стороны в сторону.

— У тебя тяжёлая рука, — морщась, Гарри ощупывал лицо левой рукой, переместившись для удобства на правый бок. — Ну так зачем? И почему?

— Не твоё собачье дело, Поттер.

Вот интересно, а чьё же тогда?

Сириус был бледен и в крови; близкое знакомство с зубами и когтями оборотня не прошло для него даром. Гарри тормошил его, тряс за плечи. Гермиона подошла неслышно, заставив Гарри дёрнуться от неожиданности:

— Ennervate!

— Ой, точно, — Гарри как-то не додумался использовать заклинание.

Сириус открыл глаза.

— Они… ушли?

— Да. Патронус отогнал их, — Гарри пристроил голову Сириуса у себя на коленях. — Вот только Петтигрю сбежал…

— Тогда меня отправят к дементорам, — Сириус устало прикрыл глаза.

— Тебе надо скрыться. Мало, что ли, на свете стран, где ни один аврор до тебя не доберётся?

— Много… а ты? А Рем? Что мне там делать без вас?

— Ты сможешь писать письма. А о Петтигрю мы расскажем директору, он поверит. Эту крысу найдут, — Гарри положил руку на лоб Сириуса — слава Мерлину, прохладный.

— Это будет нескоро…

— Ты уже ждал двенадцать лет.

— Не в бровь, а в глаз, Гарри, — Сириус усмехнулся.

Гарри улыбнулся.

— Как ты себя чувствуешь?

— Всё нормально… во время тех наших прогулок с Ремом, пока мы учились, бывало и хуже…

Сириус сел, опираясь на руку Гарри. Лунный свет плясал на буйной гриве чёрных волос, бликуя.

— Вот только трудно будет на своих четырёх выбираться из страны…

— Вы можете улететь, — предложила молчавшая до сих пор Гермиона.

— На чём?

— На ком. На гиппогрифе. У Хагрида тут целое стадо.

— А это выход… — Сириус оживился.

Гарри безошибочно узнал в стаде того гиппогрифа, на котором катался — Клювокрыла. Сириус оседлал животное и посмотрел на Гарри и Гермиону.

— А кто вызвал Патронуса, который меня спас?

— Я. Лети, Сириус, они могут вернуться.

— Ты?! Но это же высшая магия…

— И что? Меня Ремус научил… Сириус…

— Да, я понимаю, что надо торопиться…

— Забини разнесёт по всему Хогвартсу, что ты здесь, а Ремус оборотень! Как раз и Фадж в Хогвартсе — обязательно сделает какую-нибудь глупость или гадость. Ты рискуешь!

— Смогу ли я когда-нибудь отблагодарить тебя…

— Лети уже, — Гарри покраснел. — Тебе надо оторваться от авроров — будь уверен, они с самого утра начнут тебя искать.

— Да, конечно… Гарри…

— Лети, Сириус, — в голосе Гарри прорезались умоляющие нотки. Ему и самому не хотелось расставаться с только что обретённым крёстным, по живому резать мечту расстаться с Дурслями… но что же делать?

— Хорошо, — сдался Сириус. — Мы ещё непременно увидимся… Ты настоящий сын своего отца, Гарри.

Гигантские белоснежные крылья обдали Гарри и Гермиону воздушной волной. Гиппогриф взмыл в небо, и Гарри следил взглядом за этим полётом, пока не перестал отличать летящих от фона — тёмного, высокого, испещренного холодными белыми огнями неба.

* * *

Следующий день ознаменовался для Гарри мутной головой, усталостью и тошнотой. Вчера он встречался с дементорами… может, если съесть немного шоколада сегодня, это поможет?

Солнце стояло высоко, затапливая сквозь витражные окна коридоры Хогвартса сухим жаром, пока Гарри шёл к Ремусу. Он рассчитывал не только и не столько на шоколад, сколько на разговор: о прошлом, о будущем и вообще обо всём. Ему нужно было упорядочить мысли, расставить по местам сумбурные впечатления… и хотелось посмотреть в янтарные глаза. Просто посмотреть. Не в поисках чего-нибудь там, а просто так. Как на шедевр живописи.

Дверь в кабинет Люпина была открыта. Он уже почти всё упаковал. Рядом с потрёпанным сундуком, открытым и заполненным доверху, стоял пустой аквариум, в котором раньше жил загрыбаст. Люпин сосредоточенно склонился над своим столом и поднял голову только тогда, когда Гарри деликатно постучал в косяк.

— Я видел, что ты ко мне идёшь, — на столе лежала Карта Мародёров.

— Ты уезжаешь? — Гарри присел на край стола.

— Да. Вся школа уже знает, что я оборотень, и вчера был опасен — после обеда начнут приходить совы от обеспокоенных родителей. Мистер Забини потрудился. Да и сам я сомневаюсь, что вправе оставаться после этого рядом с детьми.

— Ты лучший учитель ЗОТС, который у нас когда-либо был, — Гарри вздохнул. Он ясно видел, что Ремуса не переубедить.

— Спасибо, — улыбнулся Ремус. — Не мог бы ты рассказать мне, что было вчера, после того, как я превратился?

Гарри рассказал, не утаив ни детали. Ремус молча, без намёков со стороны Гарри, вручил ему плитку шоколада, и после первого же куска дурнота начала проходить.

— Мой отец превращался в оленя, да? Потому и Сохатый…

— Ты правильно угадал, Гарри. Кстати, о Сохатом, — Ремус свернул в квадратик Карту и протянул Гарри. — Мне кажется, ты сумеешь найти ей достойное применение.

Люпин улыбнулся.

— Ага, — Гарри улыбнулся в ответ и опустил Карту в карман мантии. — Знаешь… я ни о чём не жалею.

Ремус сразу понял, о чём речь.

— Я тоже, — но видно было, что эти слова не совсем искренни.

— Прекрати, — попросил Гарри. — Я тебе ещё тогда говорил, что всё отлично. Ещё немного, и я решу, что ты просто тормоз, Ремус.

Шутка помогла; Люпин немного расслабился.

— А Сириус тоже до сих пор тебя любит, — добавил Гарри. — Не переживай. Он обещал писать, и тебе, и мне.

— Откуда ты знаешь?! — глаза Ремуса заняли пол-лица, и Гарри с удовольствием полюбовался их ореховой тёплой гаммой с золотыми вкраплениями.

— Просто знаю. Хотя мне никто ничего не говорил, если ты об этом.

— Но как же тогда… — Ремус замолчал на полуслове и махнул рукой. — Даже не буду интересоваться, с чего ты взял всё это ещё вчера вечером. Ты просто благословение божье, Гарри.

Гарри усмехнулся.

— Так меня ещё никто не называл.

— Значит, здесь я тоже буду первым, — задорно улыбаясь, Ремус закрывал сундук.

Дурнота отступила окончательно. Гарри хотел было ещё что-то сказать, но в это самое время в проёме нарисовался Хагрид.

— Эта… профессор Люпин… карета у ворот уже.

— Спасибо, Хагрид, — Ремус затянул верёвки на сундуке, подмигнул Гарри:

— Пока, Гарри. Думаю, ещё увидимся… — и вышел.

— До свидания, Ремус, — откликнулся Гарри.

В опустевшем кабинете ЗОТС было солнечно, и по партам, сделанным из орехового дерева, пролегали тонкие искрящиеся дорожки золотистых лучей.

* * *

Время до отъезда из школы было заполнено ленивой негой, одиночеством и странными ощущениями. Чаще всего Гарри сбегал от всех, кто норовил его поддержать или наоборот, подставить ножку (к первой категории чаще всего причислялись Рон и Гермиона — близнецы проявляли чуткость, не доставая Гарри дружеским участием, а ко второй Малфой — Забини вообще не обращал на Гарри внимания, словно того в принципе не существовало), и ложился под деревьями у озера. Деревья не закрывали его тенью, и он млел под солнечными лучами — дни стояли удивительно солнечные, редкость для дождливой Шотландии; кожа немного шелушилась, покрываясь кофейной смуглостью, по телу растекалось тепло и какая-то смутная уверенность в завтрашнем дне. И он чувствовал, как под горячими лучами в нём прорастает что-то; что-то новое, сильное, другое, совсем другое — и такое похожее на него… такое родственное палящему солнцу… что-то ветвилось, тянулось вверх, к светилу, к невозможно голубому небу, к аккуратным, как нарисованным, пухлым белым редким облакам. Вставать с травы не хотелось, но с заходом солнца он обязательно вставал и возвращался в замок, чтобы зайти на кухню тайком от всех, пользуясь проходом, указанным на Карте Мародёров, и попросить у эльфов сока и бутербродов, а потом вернуться в подземелья, кутаясь в мантию-невидимку. Теперь Гарри нормально ел и спал; Нолите Иррептаре и Меус Локус Арканус вместе давали ему возможность не дрожать от каждого шороха. Вообще, он давно не чувствовал себя таким цельным, таким спокойным и словно бы завершённым. Как будто встряски прошедшего года поставили в нём на место какую-то раздолбанную слетевшую детальку.

В это утро, последнее утро в Хогвартсе перед тем, как погрузиться в «Хогвартс-экспресс», он снова лежал, не шевелясь, под деревом, закинув руки за голову и закрыв глаза, и ясно чувствовал каждое движение крови по жилам, каждое биение пульса, каждую травинку под спиной и ногами, каждое дуновение ветра по лицу.

— Вставай, — сказал чей-то мягкий голос, показавшийся Гарри смутно знакомым. — Поезд через полчаса.

Первый курс. Усталость. Страх, как водится. Подоконник напротив библиотеки. Невесомое прикосновение к плечу и шёпот: «Вставай, опоздаешь на Астрономию».

Гарри не шевельнулся.

— Вставай, — голос был настойчив, и Гарри вспомнил наконец, где слышал его, и обозвал себя дураком за то, что не понял сразу. — Опоздаешь.

Много где слышал, если быть честным.

Гарри не сомневался, что любое движение, а уж тем более открытие глаз — и обладатель голоса испарится, как будто его тут и не было. Поэтому он только слегка разомкнул губы:

— Спасибо, профессор Снейп. Я не опоздаю.

— Прекрасно, Поттер, — взвихрение воздуха — мантия взлетела при повороте — и удаляющиеся шаги, уже не таящиеся.

Солнце пробивалось сквозь тонкую кожу век, заполняло пространство перед глазами красным туманом, просвечивая, как рентгеном, кровь, пульсировавшую даже по векам… воздух был тёплым и осязаемо вкусным, как поцелуй. И Гарри дышал с удовольствием, впервые в жизни постигая, какое же это чудо.

В поезде было делом нескольких минут найти свободное купе. Он не сомневался, что, за исключением нескольких человек, все прочие при виде его поспешат развернуться и поискать другое место, чтобы расположиться. А все упомянутые «прочие», хвала Мерлину, располагались сейчас не в этом купе.

Гарри ещё запихивал наверх сундук, привстав на цыпочки, когда в открытое окно влетело что-то маленькое, серое и верещащее. Это оказался крошечный совёнок, сбросивший на сиденье письмо и ставший активно носиться по купе и громко радоваться тому, что исполнил порученное. Письмо, естественно было адресовано Гарри. И не кем-нибудь, а Сириусом.

«Дорогой Гарри,

Надеюсь, ты получишь моё письмо раньше, чем приедешь к дяде с тётей. Не знаю, как они относятся к совиной почте, но подозреваю, что вряд ли приветствуют.

Мы с Клювокрылом прячемся, не буду говорить, где, на случай, если этот совёнок попадёт в чужие руки. Сомневаюсь, достаточно ли он надёжен, но ничего лучше я не нашёл, а он горел желанием получить работу.

Читал в газетах, что дементоры и авроры продолжают искать меня, но здесь им это не удастся. Я собираюсь показаться на глаза паре-тройке магглов, как можно дальше от Хогвартса, чтобы с замка сняли охрану.

Есть кое-что, чего я не успел тебе рассказать во время нашей короткой встречи. Это я прислал тебе Молнию. Косолапсус отнёс мой заказ на почту. Я назвался твоим именем, но велел взять деньги из моего сейфа в «Гринготтсе», приложил ключ. Считай это подарком на день рождения за все тринадцать лет, что у тебя не было крёстного.

И я прилагаю ещё кое-что, что, как мне кажется, сделает твой следующий год в Хогвартсе более весёлым, чем этот.

Если понадоблюсь, пиши. Твоя сова обязательно найдёт меня.

Скоро напишу ещё.

Сириус».

В конверт была вложена ещё одна бумага: «Я, Сириус Блэк, крёстный отец Гарри Поттера, настоящим разрешаю ему посещать Хогсмид по выходным». Для Дамблдора, которому они с Гермионой всё рассказали в ту ночь, этого будет достаточно. Он — Гарри точно это знал, потому что почувствовал — покопался в их мыслях, а также попросил их глотнуть Веритасерума, объясняя это тем, что очень уж их рассказ необычен. Зато теперь Дамблдор был уверен в невиновности Сириуса, что было солидным плюсом при любом развитии событий.

Но долго радоваться Гарри жизни не светило — спустя пятнадцать минут после того, как поезд тронулся, в купе заявился Малфой. Плюхнулся на сиденье и начал разглядывать Гарри, как диковинное животное.

— Привет, Поттер. Какой-то ты скучный в последнее время…

— Я тебе не клоун, Малфой, — откликнулся Гарри. — И вообще, шёл бы ты к Креббу с Гойлом — мне ты надоел.

Малфой опасно сощурился, но при дневном свете это не производило и половины того впечатления, что ночью.

— Осмелел ты, Поттер…

Гарри не выдержал. С какой, собственно стати, он должен всё это терпеть? Гарри встал и потянул на себя сундук с верхней полки, кожей чувствуя испытующий взгляд Малфоя.

— Сбегаешь, Потти?

Гарри поставил сундук у выхода, повернулся и с размаху, со всей силы врезал Малфою кулаком по челюсти. Что-то хрустнуло; блондина отбросило в другой конец сиденья. Костяшки пальцев ныли, разбитые, но Гарри был доволен.

— Ты меня достал, Малфой. Идиот ты, и не лечишься, — в сердцах сказал Гарри, что думал, поднял сундук, метлу и клетку с Хедвиг с помощью Wingardium Leviosa и вышел, оставив Малфоя потрясённо прижимать руку к разбитому лицу — красные струйки стекали по белой коже, меж тонких пальцев и пачкали рукава мантии.

На платформе девять и три четверти было, как всегда в конце учебного года, людно. Гарри приветственно кивнул миссис и мистеру Уизли и прошёл вперёд, к донельзя недовольному дяде Вернону. Для храбрости Гарри сжимал письмо от Сириуса в кулаке; пергамент мялся, но Гарри не жалел, уверенный, что таких писем у него будет ещё много.

— Это ещё что? — рыкнул дядя Вернон, неприязненно уставившись на письмо в руке Гарри. — Если опять какое-то дрянное разрешение, чтоб я подписал…

— Вовсе нет, — перебил Гарри. — Это письмо от моего крестного.

— Какой у тебя крёстный, ты, паршивый мальчишка! — пренебрежительно фыркнул дяд Вернон, ощущая, видимо, в этот момент глубокое превосходство над идиотом-племянником, вообразившим, что у него имеется какой-то там крёстный. Да кому, собственно, нужен этот ненормальный Поттер?

— Самый что ни на есть настоящий, — светским тоном поделился Гарри. — Он был лучшим другом моих родителей. Он, правда, осуждён за убийство, но сбежал из колдовской тюрьмы, и теперь скрывается от властей. Его фотографии даже по вашему, маггловскому телевидению показывали, потому что он особо опасен. Но он всё равно мне пишет, чтобы знать, как я живу… всем ли доволен...

Ужас на лице дяди Вернона — тот как-то сразу поверил, что у этого наглого мальчишки со шрамом может быть только такой крёстный — доставил Гарри чистое, ясное удовольствие, сродни удачно исполненной трансфигурации чайника в черепаху. Гарри улыбнулся дяде — почти ласково, по-родственному так — и направился к выходу, толкая перед собой тележку с вещами. Лето обещало быть ещё более сносным, чем в прошлый раз, и на данном этапе своей жизни Гарри был почти полностью удовлетворён.

«Почти» — это потому, что людям всегда чего-то не хватает. Ну, так и должно быть.

Это, в конце концов, жизнь.

Жизнь в зелёном цвете. Часть 4 (слэш)

Автор: MarInk

Бета: Hide-tyan

Пэйринг: Гарри Поттер/Блейз Забини, Драко Малфой/Блейз Забини, Северус Снейп/Альбус Дамблдор, Северус Снейп/Драко Малфой/Люциус Малфой, Гарри Поттер/Билл Уизли, Гарри Поттер/БК

Рейтинг: NC-17

Жанр: Angst/Drama/Romance/Action/AU

Размер: Макси

Статус: Закончен

Саммари: У всякой монеты есть две стороны, не говоря уж о ребре. Такие близкие и не способные когда-нибудь встретиться, не могущие существовать друг без друга, орёл и решка [особо проницательным: да-да, читай не орёл и решка, а Гриффиндор и Слизерин] ВСЕГДА видят мир с разных сторон, но однобокий мир мёртв. Гарри предстоит убедиться в этом на собственной шкуре, посмотрев на мир с той стороны, с какой он не хотел, но на самом деле смотрел всегда...

Предупреждение 1: насилие! Предупреждение 2: инцест.

В тексте использованы фрагменты четвёртой книги в переводе Марии Спивак.

В качестве стихотворения Джеймса Поттера использован текст Николая Заболоцкого.

Сиквел к фику Жизнь в зелёном цвете. Часть 3.

Серия:

Жизнь в зелёном цвете. Часть 1.

Жизнь в зелёном цвете. Часть 2

Жизнь в зелёном цвете. Часть 3

>Жизнь в зелёном цвете. Часть 4

Жизнь в зелёном цвете. Часть 5

Жизнь в зелёном цвете. Часть 6

Жизнь в зелёном цвете. Часть 7

Жизнь в зелёном цвете. Часть 8

Статистика:

Просмотров: 29105+13

Комментариев: 52

Фанфик в избранном: 160 (список)

Опубликован: В глубокой древности

Изменен: В глубокой древности

Твитнуть

Форма жалобы на низкое качество фанфика

Глава 1.

…Пойду по белым кудрям дня

Искать убогое жилище.

И друг любимый за меня

Наточит нож за голенище…

Сергей Есенин, «Устал я жить в родном краю…».

В жизни Гарри Поттера редко бывали дни, когда он мог признаться сам себе, что практически все его ожидания сбылись, но этим летом таких дней было довольно много. Дурсли — памятуя, видимо, о страшном-ужасном уголовнике-крёстном — вели себя более чем прилично. На Гарри попросту сваливали всю возможную работу по дому, и он крутился юлой, пытаясь всё успеть, а вечером ещё и заняться домашними эссе — любимые преподаватели, очевидно, наивно-прекраснодушно полагая, что на каникулах ученикам делать нечего, постарались обеспечить насыщенный досуг будущим четверокурсникам. Неприятным дополнением ко всему была строгая диета, на которую тётя Петуния посадила всю семью. Строго говоря, в ней нуждался один только Дадли, которому её прописал врач, но для моральной поддержки «Диддикинсу» вся семья в добровольно-принудительном порядке перешла на микроскопические порции фруктов и овощей; так что главенствующим чувством, сопровождавшим Гарри все эти летние дни, был сосущий, грызущий, неистовствующий голод. Гарри почти что чувствовал, как растёт, вытягиваясь каждый день на несколько миллиметров, и его организм настоятельно требовал еды. Даже ЕДЫ. Особенно учитывая, сколько сил он тратил каждый раз, чтобы вычистить дом от чердака до подвала, перестирать, просушить и прогладить грязное дурслевское белье, прополоть все клумбы, подстричь живую изгородь, покрасить изгородь, вытереть с полок пыль…

Несомненно отрицательным моментом Гарри полагал то, что от диеты Дадли, и до того не страдавший особой отзывчивостью и любовью к ближнему, совсем озверел, и, стоило Гарри попасться кузену на заплывшие водянисто-голубые глазки, как тот начинал шпынять Гарри, кидаться в него тяжёлыми предметами, надсадно звать тётю Петунию, объявляя, что «он опять занимался этими своими штучками!», хотя Гарри даже не успевал подумать о том, что было бы неплохо сходить за палочкой и наложить на Дадли… ну, для начала можно Силенцио. Гарри проявлял чудеса акробатики, уворачиваясь от вещей, пропускал мимо ушей нелицеприятные эпитеты и терпеливо возражал тёте Петунии, всегда бдительно являвшейся на защиту ненаглядного чада. Всё это вполне можно было пережить; в конце концов, бить его больше не били (пока, во всяком случае) и даже разрешили держать все свои вещи при себе, во второй спальне Дадли. Со стороны Дурслей это было просто неслыханной милостью и небывалой доброжелательностью.

Каждую ночь Гарри выпускал Хедвиг полетать — ему больше не запрещали слать письма кому бы то ни было (рассудив, надо полагать, что отсутствие вестей от Гарри может рассердить маньяка-крестного), но ему, говоря начистоту, некому было их слать. Пару раз к нему прилетали совы от Фреда и Джорджа; пергамент был опален, пах озоном и жжёной резиной, слова торопливы и почти бессвязны. По этим признакам Гарри безошибочно догадался, что близнецы по уши заняты каким-то новым экспериментом — ему было известно об их мечте открыть магазин приколов на Диагон-аллее — и ему не хотелось мешать им. Хотя втайне он надеялся, что семья Уизли пригласит его к себе на хотя бы часть августа — жизнь с Дурслями, несмотря на некоторые улучшения, была тосклива и противна, как грязные носки. Рон и Гермиона не писали ему — и он подозревал, что они просто не знают, что ему сказать, останавливаясь на одной строчке наподобие «Дорогой Гарри!..»

Этой ночью он проснулся от боли в шраме, что само по себе было странным. До сих пор шрам никогда не болел, оставаясь мёртвой отметиной на лбу; но сегодня его жгло, как огнём. Гарри рывком сел на кровати, смаргивая невольные слёзы, с рукой, прижатой ко лбу до судорог в запястье; он пытался отдышаться и ждал, пока сонные видения сменятся окончательно знакомым видом захламленной комнаты.

К боли он привык давно, с первого курса; а если быть совсем честным, то как минимум с года ему приходилось не единожды испытывать на себе силу негативных эмоций дяди Вернона, который был, вообще-то, прост, как чайник, но широк душой, и если уж ярился на Гарри, то по полной программе учил вежливости своего ненормального племянника. Но эта боль была необычной… если этот шрам был оставлен ему Вольдемортом, не значит ли это, что Тёмный Лорд активизировался? Он ведь должен скрываться где-то, поджидая, согласно пророчеству профессора Трелони, своего верного слугу — Питера Петтигрю… Но что должен делать Вольдеморт, чтобы у Гарри болел шрам? Ведь не своей головой же стучаться об стену — так недолго и последний мозг сотрясти, в самом-то деле…

Сон пропал окончательно. Гарри выудил из кармана висевших на трёхногом (хотя по глубинному замыслу дизайнера он должен был быть четырёхногим) стуле брюк платок и смочил водой из поилки Хедвиг — идти посреди ночи в ванную и будить ненароком Дурслей ему не хотелось. Не наступишь, как говорится, дышать будет легче…

Кажется, там, во сне, был Вольдеморт собственной персоной… и какой-то старик… которого убили. Ему уже ничем не помочь. Гарри сомневался, что этот сон — плод его собственного больного воображения. Если бы его воображению пришло в голову (в голову самого же Гарри, если вдуматься…) устроить ему ночь имени Стивена Кинга и Дина Кунца, оно могло бы найти множество других сюжетов, начиная от самых невинных, вроде надвигающегося василиска, и заканчивая… нет. Об этом не хочется думать.

Прохладная вода успокоила саднящие ощущения в шраме, и Гарри, усевшись на кровати по-турецки, принялся листать журнал о квиддиче, неизменно замечая в полумраке снитч раньше ловца на фотографии — сфотографированные фигурки, зная, что на них смотрят, кокетничали, рисовались, выделывали лишние финты, которых наверняка не было в реальности.

Он честно убил на это релаксирующее, в общем-то, занятие полчаса, но так и не успокоился толком.

Не может же, в самом деле, Вольдеморт рыскать по Тисовой улице. Это было бы действительно смешно. Гарри представил, как нечто высокое в тёмных одеждах, демонического вида (этакий собирательный образ злодея из книг и фильмов) пробирается, чертыхаясь и рассылая во все стороны Аваду, через старательно постриженные вчера самим Гарри кусты роз тёти Петунии, и нервно засмеялся.

Чушь.

Но с чего-то ведь шрам болит? Неужели из-за убийства того старика чёрт знает где? Какая-то деревня, старый дом, ночь, омерзительное существо в кресле, бледный Хвост, зелёная вспышка…

Гарри прислушался к темноте ночи, но её прорезал только мощный храп Дадли. Дядя Вернон, надо полагать, тоже храпел там где-то в своей спальне, но до Гарри эти звуки не долетали через две закрытые двери и коридор — и он был этому рад, полагая, что и одного Дадли более чем достаточно, чтобы уши начали ныть.

Посоветоваться было решительно не с кем; сразу же отпадали Дурсли (это даже за грубую шутку не сойдёт), Дамблдор (Гарри не доверял хитромудрому директору Хогвартса, полагая, что у того существуют на его, Гарри счёт, какие-то свои планы и замыслы; да и очень глупо звучало бы послание вроде «Уважаемый профессор Дамблдор! Желаю Вам приятного отдыха! Извините, что беспокою Вас, но сегодня ночью у меня болел шрам. Искренне Ваш, Гарри Поттер») и семья Уизли — Гарри не хотелось, чтобы они знали, что он впадает в панику от минутной боли. Терпел ведь и куда как хуже — о чём все Уизли отлично знают.

Сириус? Крёстный тоже присылал ему письма, не с совами, а с большущими многоцветными экзотическими птицами; от их перьев пахло морем и солнцем, и Хедвиг очень неохотно позволяла им напиться и поесть из её мисок прежде, чем отправиться в обратный путь. Но писать ему… стоит ли беспокоить? Гарри задумчиво покосился на чистый пергамент и решил всё же написать. Сириус был одним из немногих людей, в которых Гарри не сомневался.

«Дорогой Сириус!

Спасибо за твоё последнее письмо. Эта птица, правда, всё время норовила поклевать Хедвиг, а потом врезалась головой в раму, но, к счастью, улетела прежде, чем Дурсли заподозрили по звукам неладное.

Как у тебя дела? Ты там один или с Ремом? Расскажи о себе поподробней…

У меня всё нормально — в основном, потому что они опасаются, как бы ты не заявился по моей просьбе и не превратил их во что-нибудь мелкое, противное и совершенно, с их точки зрения, неприличное (как и всё волшебство, впрочем). Хуже всего, что приходится голодать за компанию с Дадли… по собственным ощущениям, я уже скинул килограмма четыре, и похож теперь на тебя, когда ты только вышел из Азкабана:)»

Гарри засомневался, стоило ли ставить смайлик — всё же вряд ли они бытовали в магической среде, но потом решил, что смысл знака вполне прозрачен, и продолжил писать.

«Только этой ночью у меня болел шрам. Раньше он никогда не болел — странно… Как ты думаешь, могут болеть шрамы от старых проклятий? Хотя ничего серьёзного.

Отправляю письмо с Хедвиг — в прошлый раз та твоя птица улетела быстрее, чем я успел написать ответ. Передавай от меня привет Клювокрылу. И береги себя, хорошо?

Твой,

Гарри».

Хедвиг как раз не было в клетке, и Гарри отложил пока письмо на край стола.

Солнце позолотило стены комнаты квадратиками — в раму окна была предусмотрительно вделана решётка (ну да, ну да, а то вдруг Гарри возьмёт да и удерёт со второго этажа? А почему нет, только пятки отбить, клумбу помять — и здравствуй, свобода…). Свет поцарапанной во время одной из истерик Дадли настольной лампы потускнел. Гарри почувствовал, что у него слипаются глаза, но пора было вставать и приниматься за обычные дела из числа тех, что входили в круг его непременных обязанностей. Тетя Петуния не скупилась и на дополнительные, если видела, что Гарри возмутительно, как она считала, рано освобождается — поэтому он старался растягивать работу в присутствии тётушки, хотя, конечно, и не совсем тормозить, чтобы не вызвать подозрений.

Солнце помогло ему взбодриться — он сидел на полу, подставив макушку горячим лучам, закрыв глаза, пока снизу не раздался визгливый (особенно визгливый с утра, потому что очень заспанный; хотя у нормальных людей он с утра обычно хриплый…) голос тёти Петунии. По идее, тепло лучей должно было бы, напротив, расслаблять и усыплять его, но Гарри чувствовал, как жар вливает в него новые силы — как будто они были родственны друг другу, он и эти шаловливые золотые лучи, путавшиеся в его волосах, и помогали друг другу, как могли. Странное чувство… оно появилось у него ещё в начале лета, и он был, в принципе, даже рад работать в саду с непокрытой головой — ему отчего-то не грозило перегреться или получить солнечный удар. Проверено опытным путём, так сказать.