Доклад: Глава 14. 21 страница
Дамблдор склонился над водой, обсуждая что-то с главной русалкой, самой страхолюдной на вид. Несколько рядовых выносили на берег бессознательную Габриэль Делакур. Флёр бросилась к сестре и зарыдала над её телом, мешая мадам Помфри кутать девочку в одеяла.
Элоиза, Габриэль и Виктор Крам уже проснулись к тому времени, когда сульи закончили совещаться, и Людо Бегмен поднялся, чтобы толкнуть очередную речь.
— Дамы и господа, мы приняли решение. Предводительница русалидов Затонида подробно рассказала нам обо всём, что произошло на дне озера, и в результате чемпионы, с учётом того, что высшая оценка за это состязание составляет пятьдесят баллов, получают следующие оценки: мисс Флёр Делакур, хотя и продемонстрировала великолепное владение заклятием головного пузыря, при приближении к цели была атакована загрыбастами и не сумела спасти своего заложника. Она получает двадцать пять баллов.
Вежливые аплодисменты для Флёр, и снова тишина.
— Мистер Олег Крам воспользовался неполной формой превращения, оказавшейся, тем не менее, вполне эффективной, и вернулся со своим заложником последним. Он получает сорок баллов.
Каркаров хлопал громче всех, выглядя при этом донельзя самодовольно.
— Мистер Седрик Диггори, также использовавший заклятие головного пузыря, вторым вернулся вместе со своим заложником, но, тем не менее, превысил лимит на одну минуту. — Дикие крики хаффлпаффцев. — Он получает сорок семь баллов.
— И наконец… мистер Гарри Поттер!!! — Бегмен прокричал имя Гарри так, как приветствовал на чемпионате мира игроков мирового класса — с таким же напором, с таким же восторгом. — Также блестяще воспользовался заклятием головного пузыря и вернулся первым вместе со своим заложником, когда до окончания заданного времени оставалочь пятнадцать минут! Он получает СОРОК ДЕВЯТЬ БАЛЛОВ!!!
У Гарри заложило уши от голоса Бегмена. Трибуны выли и бесновались, и Гарри не мог понять, рады они за него или, напротив, возмущены результатом — в голове у него смешалось всё, что только могло смешаться. Он устал и хотел спать. И отчаянно нуждался в чашке горячего какао.
Среди столпившихся вместе чемпионов и заложников хлопали все, кроме очень недовольной Флёр и мало что понимающей, дрожащей от холода Габриэль. Гарри усердно пытался выжать из себя улыбку, но ему на самом деле было абсолютно всё равно, сколько баллов он получил.
— Ты теперь на первом месте! Поздравляю! — Седрик хлопнул Гарри по плечу. — Кстати, у тебя жук на волосах, ты знаешь об этом?
— Седрик, скажи…
— Что?
— Ты сам догадался, что яйцо надо открыть под водой, или тебе кто-то помогал?
Седрик закусил губу.
— Вообще-то, мне помогли… но я обещал этому человеку никому не говорить, что это он…
— Понятно…
Гарри хотел ещё что-то сказать, но тут снова вклинился Бегмен:
— Третье и последнее состязание состоится вечером двадцать четвёртого июня. Участников уведомят о сути задания ровно за один месяц. И спасибо всем за поддержку, оказанную чемпионам.
«За что, за что?», — Гарри испытал большое желание взять микроскоп и поискать эту саму поддержку, которую он, должно быть, потерял где-то по дороге сюда. Но всё это было уже неважно, потому что теперь он мог быть свободен до июня, свободен и счастлив, насколько получится…
* * *
— Хмм… Гарри…
— Что?
— Я просто подумал… ты должен это увидеть раньше, чем войдёшь в Большой зал, — Седрик протягивал Гарри номер журнала «Ведьмополитен», и на лице хаффлпаффца было совершенно неописуемое выражение.
Гарри, вообще-то, опаздывал на обед, но подумал, что это, должно быть, действительно что-то важное, раз Седрик позаботился перехватить его у порога Зала.
— Что именно здесь такого интересного?
— В середине…
Гарри раскрыл журнал в указанном месте. Броский заголовок косым шрифтом: «Тайная сердечная рана Гарри Поттера?»
Текст был не менее претенциозен, чем заголовок.
«Мальчик, возможно, совершенно не похожий на других — и всё же мальчик, подверженный естественным переживаниям юности, — писала Рита Скитер. — Со времени трагической потери родителей лишённый любви и ласки четырнадцатилетний Гарри Поттер искал утешения в объятиях тех людей, что были к нему добры. Бедняжка не знал, сколько новых ударов поджидает его на тернистом пути поиска тепла и любви в рядах окружающих его граждан Британии…
Из достоверных источников к нам поступила информация о том, что со второго курса наш маленький герой был совращён двумя близнецами Фредом и Джорджем Уизли. В них он надеялся найти старших братьев, покровителей, которые обеспечили бы ему заботу, котоой он был лишён, не имея на свете ни единой родной души, но нашёл лишь грязь и разврат. «Они ужасные, — уверяет Эдриан Пьюси, симпатичный и сообразительный мальчик-четверокурсник. — Они запугали весь Хогвартс — это они так якобы шутят. Их «шутки» оскорбляют человеческое достоинство и наносят материальный урон. Но им всё сходит с рук». Почти два года наш маленький дракон продолжал эти противоестественные отношения, после чего нашёл наконец в себе силы разорвать их и потерять зависимость от этих двух одиозных фигур.
Но след в душе Гарри Поттера остался навсегда, или, по крайне мере, надолго. Как признался сам юный герой: «Я вообще предпочитаю мальчиков!». Примечательно, что фраза эта вырвалась из уст Гарри Поттера в тот самый момент, когда он сидел у изголовья небезызвестной нашему постоянному читателю Элоизы Забини, только что спасённой им со дна озера по условиям Турнира. Мальчик-Который-Выжил вынес мисс Забини из воды на руках, шатаясь и бледнея, но не уронил девушку, превосходящую его в росте на полголовы. И это паническое заявление вслух о своих противоестественных наклонностях… что это, как не попытка отгородиться от происков коварной представительницы одного из древнейших магических родов, пытающейся привязать к себе национального героя Британии? Всего лишь защитный рефлекс, сопряжённый со стрессовым состоянием и горькими воспоминаниями своего так рано, увы, прошедшего детства…
Но замечательнее всего то, кому он высказал эти, без сомнения, ошибочные слова о себе: Седрик Диггори, поразительно красивый юноша с модельной внешностью и подкупающим обаянием. По словам Диггори, он предпочитает девушек, но всё же тот факт, что герой Магического Мира на протяжении всего времени объявления оценок держался как можно ближе к юноше, ведя с ним светскую беседу о грязных махинациях вокруг Турнира, об обмане, связанном с прохождением заданий не вполне самостоятельно, но с чьей-то предварительной помощью, настораживает опытный глаз. Не является ли это общение, пока проходящее в рамках покровительственной дружбы, чем-то, обещающим перерасти во что-то большее? Не совершает ли Гарри Поттер ту же ошибку, что и два года назад, поддаясь тайному и загадочному греховному притяжению запретного плода в надежде, что уж здесь-то он получит немного настоящего чувства?..
Всё же возъмём на себя смелость предположить, что единственная опасность, которая угрожает Мальчику-Который-Выжил — это тайные планы Элоизы Лидии Забини касательно его будущего. Возможно ли, что она уже обманула его однажды, коль скоро наш юный герой так яростно отрицал всякую возможность имения с ней каких-то отношений, помимо приятельских? Но выбор именно её, а не кого-либо ещё в качестве заложника Турнира для Гарри Поттера показал, что юный герой всё ещё в плену иллюзий и надежд, и был бы безутешен, потеряв мисс Забини…
В прошлом горчайшие разочарования, в прошлом темнота и ужас первых лет в Хогвартсе, и Гарри Поттер уверенно движется по жизни, отдав, однако, свои помыслы по пути не самым достойным людям. Так что всем людям, желающим добра Гарри Поттеру, остаётся лишь надеяться, что в следующий раз он подарит своё сердце более достойной кандидатке».
Гарри выронил журнал из рук и отчаянно, с размаха ударился головой об стенку.
— Гарри, что ты делаешь?! — испуганный Седрик за руки оттащил Гарри от стены. Со лба по вискам и переносице Гарри текла кровь, быстрыми тонкими струйками расчерчивая его лицо, как художник-сюрреалист почти наугад кладёт мазки краски, пытаясь добиться от этого хаотичного переплетения линий чего-нибудь большего, чем они сами. — Ты что?!!..
— Я не могу это видеть, не хочу об этом думать и не могу не думать, — голос Гарри постоянно срывался. — Она пишет обо мне гадости, она пишет гадости о людях, которых я знаю и люблю, мне больно, по-настоящему больно, я не могу больше этого терпеть, сколько это ещё будет продолжаться!..
Последний выкрик потонул в громком всхлипе. Гарри сник, обвис в крепкой хватке рук Седрика и заплакал. Седрик прижал Гарри к себе, успокаивающе гладя по голове. Гарри всё рыдал и рыдал, и в его несвязной речи прорывались порой внятные слова вроде: «Близнецы», «Элоиза», «Скитер», «Слизеринцы»…
Вышедшая из Зала Анджелина Джонсон застала эту картину именно такой. В руке у гриффиндорки был номер «Ведьмополитена». Анджелина смотрела на них, и Седрик только сильнее обнимал Гарри, закостеневшего от своего любопытства и острого страха — что, если Седрик оттолкнёт его сейчас, оставит без поддержки, чтобы Анджелина не истолковала неправильно это объятие…
Каблучки Анджелины простучали мимо, постепенно затихая; она ушла, не сказав ни слова, а Седрик так и не выпустил Гарри. Гарри благодарно всхлипнул, чувствуя себя совершенно разбитым; помимо всего прочего, он ощущал идущую из Большого зала мощную волну негативных эмоций, направленную в него лично. Виски немилосердно ныли, и Гарри мог только надеяться, что на этот раз не дойдёт до такого, как в прошлый раз. Рядом ведь может не оказаться Добби и Снейпа.
— Ну всё, всё, успокойся, — шептал Седрик. — Ничего страшного не случилось, все, чьё мнение для тебя важно, знают, что всё это грязная паршивая ложь, что она всё извратила и облила грязью, это ничего не меняет…
Гарри прерывисто вздохнул.
— Меняет…
— Что меняет?
— Я… я эмпат. Я чувствую чужие эмоции. Когда она написала первую статью, про чемпионов вообще, я почти умер, так меня все ненавидели, я их так раздражал, у меня раскалывалась голова, я бредил… это правда важно, что они обо мне думают… я же жить хочу…
Седрик присвистнул.
— Так вот куда ты на несколько дней пропадал… ничего… ты же как-то справился тогда? Попробуй сейчас заранее так сделать, пока не все прочитали.
— Меня как-то Снейп спас, я не помню, что он делал. Мне было слишком плохо,— Гарри уже почти совсем успокоился, хотя нарастающая волнами боль позволяла ему безошибочно представлять, как сотни глаз пробегают строчку за строчкой на развороте «Ведьмополитена», как поднимаются брови и сжимаются в линии рты, как растёт неприязнь к нему и отвращение.
— Тебе сейчас уже плохо?
— Да… но но так, как сейчас, нестрашно, я могу сварить себе какое-нибудь обезболивающее, оно сработает. Вот к завтрашнему дню, наверно, дойдёт до пика…
Седрик молча пригладил волосы Гарри и осторожно коснулся губами его лба.
— Я могу хоть чем-нибудь помочь?
Гарри честно прикинул, есть ли что-нибудь во всём этом, что было бы в силах Седрика исправить.
— Если меня не будет слишком долго, найди Снейпа. Больше никого не надо, они не знают, что делать, чтобы пройти ко мне — у меня защитное заклинание вокруг кровати.
— Но он же твой декан… разве он сам не заметит раньше, что тебя нет?
— Разве только когда я начну разлагаться и завоняю, — буркнул Гарри. — А так до меня никому нет дела.
— Ты… серьёзно?
— Серьёзно, — Гарри отстранился от Седрика и поправил сбившиеся набок очки. — Знаешь, не пойду я пока в Большой зал… мне ещё объясняться вечером с Элоизой…
— И под всеми этими эмоциями кусок в горло не полезет, — понимающе подсказал Седрик.
— Для неэмпата ты удивительно догадлив, — ухмыльнулся Гарри.
— Ага… погоди, — Седрик покопался в сумке. — Мне вчера из дома прислали, моя бабушка обожает развлекаться с кулинарией… Вот, возьми.
Гарри не решался протянуть руку к предложенному свёртку, от которого пахло ванилью.
— Что это?
— Домашние конфеты. Я вообще-то собирался скормить их Анджелине, но, во-первых, тебе нужнее, во-вторых, она вряд ли поняла всё правильно.
— Ты с ней из-за меня разругался…
— Не бери в голову. Там не было ничего серьёзного. Бери конфеты, а то обижусь.
Гарри, в полнейшей растерянности, взял. Он знал бы, как отреагировать, начни кто-нибудь пуляться в него заклятиями или попробуй унизить. Но такое доброжелательное отношение к источнику большей части своих проблем ставило Гарри в тупик.
— Вот и молодец, — улыбнулся Седрик.
Послышался шум шагов; большинство студентов закончили обедать и направлялись теперь на занятия.
— Ого, нам пора рвать когти, — Седрик скорчил смешную рожицу. — А то нас растопчут… Увидимся, Гарри.
Седрик помахал Гарри рукой и зашагал прочь. Гарри, всё ещё ошеломлённый, поступил так, как ему подсказал инстинкт самосохранения — схватился за портключ и переместился на третий этаж. На Трансфигурацию он пришёл первым, благодаря Мерлина за то, что при МакГонагалл все будут держать рот на замке, а всякие гадкие статьи — при себе. Никому не хотелось терять баллы своего факультета, а Минерва МакГонагалл одинаково сурово относилась к любым ученикам, посмевшим нарушить железную дисциплину на уроке.
Но это означало не более чем отсрочку.
Конфеты были очень вкусными, и это как-то примирило Гарри с действительностью.
* * *
Вечером Гарри допоздна засиделся в библиотеке; мадам Пинс была непреклонна и выгнала его, закрывая на ночь это надёжное убежище. Можно было бы кивнуть и отойти на пару коридоров, а потом под мантией-невидимкой вернуться и провести ночь там, где его никто не найдёт, но толку в этом? Тянуть книзла за хвост смысла не было. Чем раньше он встретится со всем этим лицом к лицу, тем проще. «И вообще, — сурово сказал себе Гарри, — кто тут претендовал, мать твою, на Гриффиндор? А сам трусишь, как… как не знаю кто!»
— Non est fumus absque igne, — хмуро поведал Гарри проходу в гостиную. Проход открылся, выражая, по-видимому, полное согласие с тем, что дыма без огня не бывает.
Гостиная была полна народу. И все они были довольны этим миром, насколько Гарри мог судить; единственным элементом Вселенной, который их не устраивал, был сам Гарри. Впрочем, к этой роли он уже успел привыкнуть.
— О! Потти! — жизнерадостно поприветствовал Гарри раскрасневшийся Малфой. — Какие интересные вещи нам открылись сегодня днём… знаешь, я, наверное, буду переселяться в другую спальню. Мало ли, ты же мальчиков предпочитаешь…
— Кого бы я ни предпочитал, Малфи, тебе беспокоиться не о чем — на тебя не встанет ни у одного нормального человека, — хмуро бросил Гарри.
— А кто сказал, что ты нормальный, Потти? — захохотал Малфой. — Все знают, что по тебе давно Святого Мунго плачет!
— Ну, это уже что-то, — фыркнул Гарри. — А если что, Малфи, все будут плакать не по тебе, а над тобой — от радости.
— Это была угроза, Потти? — «изумился» Малфой. — Фу, как некультурно…
Гарри всё это время лихорадочно оглядывал гостиную, ища Элоизу. Её здесь, кажется, не было. Где же она?..
— Кого ищешь, Потти? — снова встрял счастливый до чёртиков Малфой. — Свою «коварную представительницу одного из древнейших магических родов, пытающуюся привязать к себе национального героя Британии»? Так её тут нет, она отправилась ждать тебя в спальню мальчиков. Там, надо полагать, она тебя и привяжет окончательно. К кровати.
Гостиная наполнилась угодливым смехом, отдававшимся в голове Гарри болезненным гулом.
— В спальню?
— Ну да, Потти, спальню, — повторил Малфой преувеличенно старательно. — Знаешь, это такое место, где люди спят. Там ещё стоят кровати, такие продолговатые мягкие штуки…
— Заткнись, Малфой, — раздражённо бросил Гарри, сдвигаясь с места. Ему нужно было в спальню.
— Ты так торопишься к ней, Потти? А как же мальчики, которых ты предпочитаешь? — продолжал веселиться Малфой. — Они будут скучать по тебе…
Гарри послал в Малфоя Петрификус Тоталус и скрылся в коридоре, ведшем к спальням.
— Meus Locus Arcanus, — Гарри спрятал палочку и обречённо осмотрел комнату.
Долго шарить не пришлось — Элоиза сидела на полу у его собственной кровати, подтянув колени к груди, закрыв лицо руками. Её плечи вздрагивали. Гарри неуклюже опустился рядом на колени и приобнял её одной рукой. Так неловко он редко себя чувствовал.
— Элоиза, что с тобой… какая разница, что пишет Скитер… мы же оба знаем, что всё это чушь…
— Я… я так устала… — пробормотала Элоиза, не отнимая рук от лица. — Мне это надоело…
Гарри убрал руку с её плеч и сел сантиметрах в двадцати от неё, точно так же оперевшись спиной о свою кровать.
— Извини, я только хотел тебя утешить… послушай, мне правда жаль, что тебя из-за меня вываляли в дерьме…
— Ты что, так ему и сказал? — теперь голос Элоизы звучал вполне спокойно; она подняла голову, и, если бы не неестественно яркие чёрные глаза, опухшие от слёз, никто не смог бы сказать, что она плакала.
— Кому что сказал? — не сразу въехал Гарри.
— Седрику Диггори. Ты так и сказал ему, что предпочитаешь мальчиков?
— Ну… да, — признался Гарри, краснея до воротника мантии.
— Это правда?
— Правда, — ему было действительно некомфортно разговаривать с ней именно об этом, но ему казалось, что она имеет право знать.
Элоиза откинула голову назад и тихо, как-то надтреснуто засмеялась.
— Чёрт побери… после всего, после грёбаных изнасилований… ты всё ещё предпочитаешь мальчиков! Поверить не могу!
— Откуда ты знаешь про изнасилования?!!! — Гарри подскочил на месте и изумлённо уставился на Элоизу. Та не слушала его, продолжая излагать всё, что накипело у неё на душе.
— И это был мой последний грёбаный шанс — женское обличье, понимаешь ли ты, Гарри, я больше ничего не могу придумать, мать давит на меня, директор давит, Помфри пилит, Малфой ходит кругами и подозревает, Скитер пишет всякое дерьмо, а ты, мистер Гарри Милый-общительный-корректный-умный-сексуальный Поттер, предпочитаешь грёбаных мальчиков, о чём и заявляешь, едва вытащив меня на руках из озера!
— Элоиза, постой, я ничего не понимаю, — Гарри нервно кусал губы. — Что ты имеешь в виду? Последний шанс на что? Что значит «женское обличье»?
— То и значит, — Элоиза глубоко вздохнула и направила на себя свою палочку. — Finite Inkantatem Illusio!
Волосы Элоизы поползли вверх по её спине, укорачиваясь; черты лица заострились, тело одновременно окрепло и постройнело, форма губ сменилась, кожа стала немного темнее. На Гарри смотрел Блейз Забини собственной персоной.
Гарри отшатнулся, опираясь рукой о ковёр, чтобы не упасть.
— Что… что за…
— Вот теперь тебе ясно, откуда я всё это знаю, — Забини горько улыбался, опустив палочку. — Я был в истерике, прочитав эту статью… мне казалось, ты вполне ладишь с Элоизой, пусть даже она никогда не существовала на самом деле… я надеялся… надеялся на что-нибудь… а потом выясняется, что мне ничего не светит ни как Блейзу, ни как Элоизе. Это как будто я бьюсь о стену, Гарри…
— Не смей называть меня по имени! — взорвался Гарри. — Не смей, слышишь, ты, скользкая тварь! Я разрешал называть себя по имени Элоизе Забини, СОВСЕМ НЕ ПОХОЖЕЙ НА СВОЕГО ЧЁРТОВА СНОБА И УБЛЮДКА БРАТА!!
— Но ведь это всё был я, Гарри, послушай, я просто …
— Слушать ничего не желаю!!! — Гарри вскочил на ноги, сжимая и разжимая кулаки. — Ты обманывал меня два месяца! Я доверял тебе, чёрт возьми! Мразь, какая же ты мразь…
— Гарри, постой, послушай меня, — Забини тоже встал. — Я не хотел тебя обманывать, я хотел быть ближе к тебе, пожалуйста, успокойся…
— УСПОКОИТЬСЯ???!!! А может, ты ещё что-нибудь от меня хочешь, а?! Проси, мать твою, не стесняйся, Элоиза, мой единственный чёртов друг, ну же!!! — горячая ярость пружиной раскручивалась внутри Гарри, душила его, мутной волной поднималась вверх по телу, проходя огнём сквозь плоть, перехватывая дыхание, молоточками стуча в висках.
— Гарри… я хотел быть с тобой!
— Со мной? — Гарри толкнул Забини в плечи — тот не удержался и упал обратно на пол. — Просто быть, да? А почему мне кажется, исходя из твоих слов, что ты хотел со мной трахаться на регулярной основе, а? Тебе ничего не светило ни в одном обличье, и ты совершенно прав, милый Блейз! Потому что, мать твою, те, кто насилует меня, и унижает почти четыре года, и обманывает меня два месяца подряд, влезая в доверие под видом кого-то другого, МНЕ НЕ НРАВЯТСЯ!!!
— Гарри… — голос Забини дрожал, как будто он не осознавал за собой никакой вины и собирался по-детски расплакаться от обиды. — Мне очень жаль, правда, что всё так вышло на третьем курсе… мы не отдавали себе отчёта…
— ТЕБЕ ЖАЛЬ, ДА??!!! — Гарри продолжал кричать, чувствуя, как подхлёстывается этим криком гнев, как собственный голос Гарри, отдающийся от стен и потолка, заполняет слух, дробясь на множество отдельных звуков. — А УЖ МНЕ-ТО КАК ЖАЛЬ, ЧЁРТ ПОБЕРИ!!! ЗНАЧИТ, ЧТОБЫ ИЗНАСИЛОВАТЬ, У ВАС ОТЧЁТА ХВАТИЛО, А ЧТОБЫ ВКЛЮЧИТЬ СВОИ ПАРШИВЫЕ МОЗГИ И ПОНЯТЬ, ЧТО ПОСЛЕ ЭТОГО Я НИКОГДА И НИ ЗА ЧТО ВАС НЕ ПРОЩУ, НЕ ХВАТИЛО, ДА??!!
Гарри надсадно закашлялся — непрерывные вопли на пределе возможностей стремительно садили голос.
— Гарри, я не прошу, чтобы ты меня простил, я теперь понимаю… послушай…
— АХ, ТАК ТЫ ПОНИМАЕШЬ??!!! — Гарри снова закашлялся и немного сбавил громкость. — Ты ни хрена не понимаешь и не можешь понимать, богатенький аристократ, маменькин сынок, у которого всегда всё было! Самое ужасное, что было в твоей чёртовой жизни — это сломанный ноготь!!! Ты ничего не знаешь о боли, слышишь?! Ты ничего не можешь понимать!
— Гарри, ну успокойся же, выслушай меня, — Забини нервно теребил воротник мантии. — Я не говорю, что то, что мы сделали, можно как-то оправдать, кроме как тем, что мы были идиотами…
— Ах, значит, это всё-таки МОЖНО оправдать? — прошипел Гарри, делая шаг к Забини. — Значит, тот факт, что вы с Малфоем идиоты, даёт вам право делать со мной что угодно? Тебе не кажется, что то, что вы сделали, нельзя оправдать НИЧЕМ?!
— Гарри, я… Гарри…
— Заткнись, ты, лживая сволочь! — Гарри сделал ещё шаг; теперь он смотрел сверху вниз на подавленного, практически сломленного Забини. Жгучая, оставляющая на языке кислый привкус ярость накрывала Гарри с головой, лишая последнего здравомыслия, и он не мог и не хотел ей сопротивляться. — Ты хочешь знать, как это было? Хочешь, да? Depono togam! Wingarmentia! Depono!
По мановению палочки Гарри с Забини слетала одежда — в одну сторону мантия, в другую рубашка, брюки валялись рядом смятой кучкой. Забини ничего не делал, только смотрел на Гарри снизу вверх большими неверящими глазами, и отчего-то именно это бесило Гарри больше всего.
Он сорвал с себя мантию и пинком перевернул Забини на живот.
— Гарри, ты с ума сошёл, мне же больно…
— А мне не было больно, как ты думаешь?
Гарри, отбросив палочку в сторону, встал на колени и руками раздвинул бёдра Забини. Смуглая кожа выделялась на фоне ярко-зелёного с серебряным ковра, классическое сочетание — коричневое и зелёное, гладкое и тёплое под пальцами…
— Гарри…
Гарри рывком расстегнул свои брюки, едва не оторвав пуговицу, и без какого-либо предупреждения вошёл в Забини. Тот дёрнулся и закричал от боли; Гарри не слышал его, оглушенный тем, как это тесно, как горячо, как упоительно…
Он начал двигаться, быстро, жёстко, вырывая из распятого на ковре тела всё новые и новые крики, и каждый раз становилось ещё тесней, ещё горячей, ещё лучше, лучше, головокружительно, сладко, так сладко…
Плоть ударилась о плоть с характерным влажным звуком, и Гарри излился внутрь Забини, запрокидывая голову; Это было похоже на удар волны о скалу — последний удар, после которого скала всё-таки отваливается, камень можно проточить, и падает в море, чтобы остаться там до тех пор, пока существует Земля. Густой, пряный кайф постепенно проходил, и Гарри медленно вышел из Забини; отпустил смуглые бёдра, которые до сих пор сжимал, и позволил телу Забини обессиленно застыть на ковре.
По мере того, как Гарри глотал пропитавшийся запахом секса воздух, до затуманенного мозга доходило осознание случившегося. Гарри поспешно застегнул брюки, как будто это могло гарантировать ему хотя бы не такую остроту воспоминаний. Воспоминаний о собственной жестокости. Воспоминаний о том, как ему нравилась абсолютная власть над другим человеком. Воспоминаний о том, каким естественным ему казалось причинять кому-то боль… причинять тем же способом, каким причиняли ему самому. Гарри прижал руку к губам, чувствуя, что его сейчас стошнит.
Забини пошевелился и с видимым трудом перевернулся на спину. Сесть ему удалось только с третьей попытки; Гарри видел болезненную гримасу на смуглом лице с правильными чертами и чувствовал запах крови. Он знал, откуда взялась эта кровь.
— Гарри… я люблю тебя… я… я спасал тебе жизнь в прошлом году и в этом… я не понимал сначала, что это такое, я хотел с этим бороться, но не мог, я ударил тебя тогда у Визжащей хижины потому, что не мог оставить тебя умирать… я хотел, чтобы ты меня заметил, чтобы понял… я тебя ненавидел, потому что стал зависеть от тебя… прости меня, Гарри, пожалуйста…
Гарри задохнулся отчаянием, режущим стыдом, от которого негде было спрятаться; он ненавидел себя, он хотел просить прощения, хотел сказать что-то, но язык его не слушался.
— Mea culpa, Гарри, — прошептал Забини; казалось, он был в таком шоке и потрясении, что уже не соображал вовсе, что говорит, на каком языке и в каких обстоятельствах. — Mea maxima culpa… Poeniteo…
Гарри открыл рот, но вместо каких-то членораздельных слов изо рта у него вырвался какой-то странный звук, полустон-полукашель; он схватился за горло, ненавидя себя так остро и сильно, что мог бы, наверное, и задушить себя прямо здесь за всё, что только что сделал, за всю свою неизмеримую подлость и низость и всю грязь, в которой он пачкал всё, что только оказывалось в поле его зрения. Пальцы судорожно скользнули ниже и машинально сжались на янтарном фениксе.
Холодный воздух на смотровой площадке Астрономической башни ударил ему в лицо, не остудив, но заставив дрожать сильнее. Гарри, пошатываясь, добрёл до бортика и влез на него, пару раз чуть не соскользнув вниз. Ветер рвал и без того смятую одежду, трепал волосы, вымораживал лёгкие изнутри. Гарри хотелось плакать, но ветер высушивал слёзы раньше, чем они успевали выступить как следует. И тогда он сделал единственное, что ещё действительно мог сделать — он согнул колени и с силой оттолкнулся от бортика. Ветер победно свистел в ушах, а земля у подножия Астрономической башни приближалась с пугающей, нереальной скоростью — Гарри отмечал это отстранённо и холодно, словно бы и не его собственное тело, крохотное на фоне башни, незаметное в темноте падало камнем с бешеной высоты. «Совершенно очевидно, что люди не летают, как птицы…»
Струя драконьего пламени выплавила тёмную прогалину в тонком слое твёрдого снега, о которой только что едва не разбился чувствительный кусочек органики, покрыла землю трещинами, высушила до состояния пыли. Драконьи глаза видели, знали, ощущали эту прогалину даже с такой высоты, с какой сам замок казался не больше горошины.