Доклад: Глава 14. 25 страница
— Побудь с ним, — попросил Гарри, оборачиваясь к Олегу. — Я схожу и приведу Дамблдора, если уж так надо.
— Побуду, не волнуйся, — кивнул Олег.
Гарри развернулся было уходить, но резкое движение снова сбило что-то в Крауче. Он обхватил колени Гарри, не давая и шагу ступить, и забормотал:
— Не… оставляйте… меня… Я… сбежал… должен предостеречь… должен предупредить… увидеть Дамблдора… моя вина… во всём моя вина… Берта… мертва… во всём моя вина… мой сын… моя вина… скажите Дамблдору… Гарри Поттер… Чёрный Лорд… он сильнее… Гарри Поттер...
— Я приведу Дамблдора, если Вы меня отпустите! — оборвал Крауча Гарри, начиная сердиться.
Кое-как он отцепил от себя судорожно дёргающиеся руки Крауча и попросил Олега:
— Не оставляй его одного, хорошо?
— Хорошо, — кивнул дурмстранговец. — Только поторопись.
— Ага.
Гарри вихрем пролетел через двор, чувствуя, как начинает кружиться голова от неожиданной нагрузки на организм, рванул вверх по лестнице и согнулся почти пополам перед дверью кабинета директора, пытаясь отдышаться и унять колики в боку. В этой интригующей позе его и застал Северус Снейп.
— Поттер, что Вы здесь делаете?
— Мне нужен директор, сэр, — выговорил Гарри, с трудом выпрямляясь.
— Зачем?
— В лесу мистер Крауч… он просил встречи с Дамблдором…
— Что за чушь, Поттер? Директор слишком занят, чтобы выслушивать Ваши бредни.
— Это не чушь! — возмутился Гарри. Он уже выровнял дыхание, и мог бы теперь без проблем пройти в кабинет директора — но по рукам и ногам связывало присутствие стоявшего над душой Снейпа, который не сводил с Гарри подозрительного взгляда и наверняка задался бы вопросом о том, как это Гарри открывается путь без пароля.
— Вы плохо меня слышали, Поттер? — Снейп, совершенно очевидно, наслаждался ситуацией и своими действиями, то бишь подставлением подножек Поттеру.
— Это срочно! — Гарри едва не дымился от возмущения; хотя он и сознавал, как неубедительно звучат его слова, как неубедительно выглядит он сам — запыхавшийся, зацелованный, растрёпанный, в росе и травяном соке (в последнем в основном были испачканы брюки). — Крауч не в порядке… он… сошёл с ума… он говорит, что должен предостеречь...
Дверь кабинета, по счастью, открылась сама, и из неё чёртиком из коробочки возник Дамблдор.
— Гарри? Северус? Что здесь происходит?
Гарри взахлёб выложил конспективную историю встречи с Краучем, стараясь выглядеть и звучать как можно бесхитростнее — директор всё ещё не оставлял, кажется, надежды точно выведать у Гарри, где тот был во время пасхальных каникул.
Лишних вопросов Дамблдор, по счастью, задавать не стал, а сразу отправился к лесу вместе с Гарри. По пути Гарри болтал без умолку, забивая эфир подробностями невнятных речений Крауча; Дамблдор слушал молча.
— Вот где-то тут они остались… — Гарри растерянно огляделся, но ни Олега, ни Крауча не увидел.
— Lumos! — рассеянный свет на кончике палочки Дамблдора прорезал окончательно сгустившуюся темноту.
Гарри первым заметил высвеченную Люмосом кисть руки — тонкую, точёную, изящную.
— Олег? — Гарри стремглав бросился туда, где матово-жемчужно светилась кожа руки. Большим облегчением было узнать, что все остальные части тела связи с этой рукой не потеряли; просто не были заметны на фоне ночи. — Олег!!
Дамблдор наклонился и бесцеремонно оттянул веко бессознательного Олега.
— Заклятие Ступефай, — заключил директор с любопытством.
— Ennervate! — Гарри не было решительно никакого дела до того, чем именно Олега сумели лишить сознания. Лишь бы всё было в порядке, лишь бы кроме Ступефая ничего не было…
Олег открыл глаза — словно два небольших солнца вспыхнули в темноте; Гарри даже невольно зажмурился.
— Ч-чшёрт… этот ваш Краучш на меня напал… — морщась, Олег сел — Гарри бережно поддерживал его за плечи — и потёр лоб. — Напал сзади, голова болит, чшёрт…
Директор внимал Олегу с таким видом, будто готов был пойти и начать конспектировать, дабы не упустить ни единой крупицы информации.
Гарри не отпускал порывавшегося встать и заняться собой самостоятельно Олега; тот испуг, когда Гарри упал на колени рядом с показавшимся на миг мёртвым телом, никак не мог пройти, и живое тепло дурмстранговца казалось ожившим сном.
Подошёл совершавший обычный обход Хагрид с Клыком; привёл по распоряжению Дамблдора Каркарова — как-никак, пострадал ученик Дурмстранга. Каркаров кричал, едва ли не брызжа слюной и возмущаясь коварством Дамблдора, строящего из себя честного мальчика-зайчика, а потом калечащего чужих чемпионов ради выигрыша своих, незаконных (хотя Гарри представлялось сомнительным, чтобы именно Дамблдор был виноват в этом конкретном происшествии). А Олег тем временем ласково гладил затылок Гарри, пока сам четвёртый чемпион, уткнувшись лицом в пропахший травой чёрный джемпер, тихо глотал норовившие выкатиться слёзы. Это было поганое чувство — когда теряешь кого-то и понимаешь, осознаёшь, чего именно лишаешься. Это было… паршиво. Очень. И Гарри переживал эту паршивость, уверяя себя, что всё было ошибкой, что на самом деле Олег вот он, живой и почти невредимый; нежные пальцы, пропускающие между собой непокорные пряди волос Гарри, успокаивающее малозначащее бормотание и с ног сшибающий, совершенно сумасшедший запах весенних цветов.
Каркаров увёл Олега, хотя Гарри и цеплялся инстинктивно за дурмстранговца; откуда-то выявился Грюм и вместе с Дамблдором отправился прочёсывать окрестности. Гарри и без этого мог им сказать, что Крауча не найдут — он чувствовал, что эмоций Крауча поблизости нет. Гарри чувствовал в этот вечер больше, чем обычно; его самого словно стало больше, как будто часть себя он до этих самых пор держал в темнице, а наружу только периодически просовывался грязный средний палец узника с обломанным до мяса ногтем. Теперь узник, проломив решётку, высунул голову наружу и удовлетворённо осматривался.
Провожая Гарри до замка, Хагрид всё читал нотацию не хуже тех, что подразумевались в каждом письме Сириуса. «Не выходи один из замка… остерегайся чемпиона Дурмстранга… будь осторожней… не ходи в Запретный лес по ночам… будь бдителен…» У Гарри вяли уши, но он терпеливо внимал — потому что это был Хагрид, тот самый Хагрид, что верил в него с первого курса. Любому другому сильно повезло бы, если бы к этому моменту он был ещё цел и невредим. Ну, ещё Сириусу с рук сошло бы, да. Близнецам тоже, но вряд ли они когда-нибудь примутся на полном серьёзе пропагандировать здоровый образ жизни и постоянную бдительность в духе Грозного Глаза. Не такие они…
— Хагрид, не надо, — не выдержал Гарри уже в холле школы — Хагрид намеревался проводить Гарри до самых подземелий. — Я уже не тот младенец, которого ты вынес из обломков дома в Годриковой Лощине.
— А кто ж ты тогда? — неподдельно удивился Хагрид.
«Конь в пальто. Всё-то на пальцах растолкуй».
— В смысле, я вырос, Хагрид, — Гарри приходилось задирать голову, разговаривая с Хагридом, однако это не делало его кем-то низшего порядка. Скорее, наоборот. — Со мной всё в порядке, и я могу думать сам о своей безопасности.
Хагрид покачал головой.
— Ох, Гарри… мы же тебе все добра желаем… и я, значить, и директор…
Вот этого говорить явно не следовало. Гарри мгновенно взвился, как ужаленный в самое интересное место.
— Ну, знаешь!.. Если ты мне так же добра желаешь, как директор, то лучше зла желай!!
— Чтой-то с тобой, Гарри? — неподдельно изумился Хагрид, забыв даже привычно вознегодовать при намёке на неангельскую сущность Дамблдора.
В холле было темно, и в руке Хагрид держал факел; в трепещущем свете живого огня лесничий казался отчего-то совсем юным, таким похожим на себя тринадцатилетнего, прячущего в шкафу огромного паука, а борода смотрелась накладной. Гарри ощутил себя таким старым, старше Дамблдора, старше всего Хогвартса, и плечи сами собой опустились. Рассказывать Хагриду неприглядную правду было словно добивать ногами умирающих детей. Да и вряд ли он поверил бы. Скорее, разочаровался бы в самом Гарри.
— Я устал, Хагрид. Я пойду спать, хорошо?
— Иди, отдохни, — согласился Хагрид.
Слабый, отдалённый свет факела плясал на каменных ступеньках под ногами Гарри, пока тот спускался в подземелья.
Глава 19.
Эта любовь,
Внушавшая страх,
И заставлявшая вдруг говорить
И томиться в печали.
Любовь безответная,
Потому что мы сами молчали...
Любовь оскорбленная, попранная и позабытая,
Потому что мы сами ее оскорбляли,
топтали ее, забывали...
Жак Превер, «Эта любовь».
Ответ от Сириуса на краткий рассказ Гарри о произошедшем (надо сказать, рассказ был не только кратким, но и значительно отцензурированным) пришёл почти сразу, ранним-ранним утром следующего дня.
«Гарри,
О чём, спрашивается, ты думал, когда пошёл в лес с Крамом? Я требую, чтобы ты дал мне клятву — с ответной совой — что ты больше ни с кем не будешь разгуливать по ночам. В Хогвартсе находится какой-то очень и очень опасный человек. Я абсолютно уверен, что он или они собирались воспрепятствовать встрече Крауча с Дамблдором, и они, скорее всего, были в каком-нибудь футе от тебя, а ты их в темноте не заметил. Тебя могли убить.
Твоя заявка попала в Кубок Огня не случайно. И, если кто-то действительно намеревается на тебя напасть, то у них остаётся последний шанс. Будь всё время начеку, не выходи вечерами из замка, усиленно готовься к третьему состязанию. Попрактикуйся со Ступефаями и Экспеллиармусами. Выучи пару-тройку проклятий, не повредит. Помочь Краучу ты ничем не можешь. Вообще, позаботься о себе, не высовывайся. Жду от тебя письма с обещанием больше не покидать территорию школы.
Сириус».
Отсутствие привычного, почти шаблонного «Твой» перед подписью ранило Гарри куда сильней, чем тот мог предположить. На глаза навернулись слёзы; Гарри скомкал письмо и сунул в карман.
— Тебе прислали чшто-то не то? — чуткий Олег, разумеется, всё заметил.
— Нет, всё в порядке, — ещё открывая рот, чтобы это сказать, Гарри был уверен, что ему не поверят.
Олег вздохнул и отказался от дальнейших расспросов — по крайней мере, здесь, где десятки любопытных ушей буквально трепетали на ветру, готовые усваивать не касающуюся их информацию.
Гарри был рад этой отсрочке, но ничто не могло исправить ему настроение. Овсянка окончательно потеряла вкус, тыквенный сок был противно приторным, тосты доводили едва ли не до истерики, громко и навязчиво хрустя на зубах. А МакГонагалл на первом уроке была особенно отвратительна со своими дурацкими требованиями превратить цветочный горшок сначала в глину, потом в фарфоровую вазу.
Вторым уроком в этот день было Прорицание. Мало на свете существовало более бесполезных вещей, и Гарри плюхнулся на свой пуфик с таким остервенением, что несчастный предмет мебели протестующе хрустнул, хотя и выстоял. В кабинете было совершенно нечем дышать, от благовоний кружилась голова — сегодня, кажется, Трелони избавлялась от всех залежей ароматических свечей, пока не протухли. По оценке Гарри, они протухли уже давно. Он ничего не имел против жары, его дракон был ей только рад… но вот против духоты очень даже много чего имел. Он незаметно приоткрыл створку занавешенного окна, пока Трелони поднимала уроненный ею браслет. Лёгкий ветерок дул из-за шторы на лицо Гарри. Трелони вещала что-то о влиянии Марса на продолжительность жизни человека — при этом взгляды, кидаемые ею в сторону Гарри, без слов говорили, что как раз к нему красная планета особенно немилостива. Гарри отнёсся к этому факту стоически, как Эпикур, не выказав признаков страха перед скорой смертью. Очевидно, Трелони не любила философию Эпикура — иначе с чего бы она так неодобрительно поджала губы?
Жужжание какого-то насекомого за шторой сливалось с трескотнёй Трелони, демонстрировавшей, какой интересный угол Марс сегодня занимает по отношению к Нептуну. Веки Гарри неудержимо слипались, потому что думать о чём-то он не хотел — на ум приходили только плохие вещи — вникнуть в урок не мог (слишком бесполезным ему это казалось). Заснуть тоже не было лучшим выходом, учитывая наличие поблизости большого количества враждебно настроенных слизеринцев, но веки всё слипались и слипались, делать было решительно нечего, пуфик был таким мягким, мышцы такими расслабленными…
В ясном голубом небе, на спине орлиного филина, он летел по направлению к старому, увитому плющом дому, стоящему высоко на холме. Они спускались всё ниже и ниже — ветер продолжал охлаждать разгорячённое лицо Гарри — и наконец подлетели к тёмному разбитому окну на верхнем этаже. Проникли внутрь. И вот уже по сумрачному коридору в самый его конец… в мрачную комнату с заколоченными окнами...
Гарри соскочил со спины птицы… она подлетела к какому-то креслу, повёрнутому спинкой к Гарри… у его подножия на коврике видны две непонятные фигуры… они шевелятся...
Одна из них — огромная змея, хотя, конечно, с василиском ей не сравниться… другая — человек… маленький, лысеющий человечек с водянистыми глазками и острым носом… он дышит с присвистом и жалобно всхлипывает...
— Тебе повезло, Хвост, — раздался высокий ледяной голос из глубин кресла, на спинку которого приземлился филин. — Тебе чрезвычайно повезло. Твоя ошибка не сумела всего испортить. Он умер.
— Милорд! — всхлипнул человечек на полу. — Милорд, я… так рад… и так виноват...
— Нагайна, — продолжает ледяной голос, — а тебе не повезло. Видимо, пока я не стану скармливать тебе Хвоста… но ничего, ничего… у тебя ещё остаётся Гарри Поттер...
«Ха, ей придётся потрудиться, отпихивая конкурентов».
Змея зашипела. Показалось трепещущее жало.
— А сейчас, Хвост, — снова заговорил ледяной голос, — мы вспомним, почему тебе больше нельзя допускать никаких ошибок...
— Милорд… нет… умоляю Вас...
Из-за кресла показался кончик волшебной палочки, указавший на Хвоста.
— Crucio, — произнёс голос.
Хвост закричал. Он кричал так, как будто это был последний звук в его жизни, как будто никогда не кричал прежде и теперь пробовал, сколько боли и отчаяния можно вложить в усилие голосовых связок; крик проник в уши Гарри, заполнил его голову целиком, шрам заломило от боли, и он тоже стал кричать… Сейчас Вольдеморт услышит, поймёт, что он здесь...
— Поттер! Поттер, мать твою, прекрати это!
Гарри открыл слезящиеся глаза.
Вокруг него собрались все слизеринцы; рядом на коленях стоял Забини, и именно его голос потребовал «прекратить». Прохладная ладонь Забини сжимала руку Гарри — крепко, словно Гарри упал с обрыва, а Забини пытался его вытянуть. Гарри поспешно выдернул руку — от усилия даже замутило.
— Что Вы видели? — набросилась Трелони на Гарри, как стервятник на свежий труп. — Что это было, Поттер? Предзнаменование? Призрак? Что Вы видели?
Гарри посмотрел на Трелони сожалеюще, как психически здоровый на неизлечимого шизофреника.
— У меня очень болит голова. Мне нужно в больничное крыло, — с этими словами Гарри встал с пола, на котором почему-то лежал, и схватился за сумку. Его шатнуло, но он сумел не упасть.
— Вы хватались за шрам! — вскричала профессор Трелони. — Катались по полу и с криком хватались за шрам! Не темните, Поттер, у меня есть опыт в таких делах! Мой дорогой, совершенно очевидно, что уникальные флюиды моего обиталища стимулировали у Вас способности к ясновидению! Если Вы сейчас уйдёте, то потеряете возможность заглянуть дальше, чем Вам когда-либо уда...
— Ничего не хочу видеть, кроме лекарства от головной боли, — резко оборвал её Гарри. Забини, поднявшись с колен, небрежно отряхивал мантию.
Профессор Трелони была безмерно разочарована.
Остаток урока Гарри провёл на подоконнике перед кабинетом Истории Магии, дожидаясь начала занятия; к мадам Помфри он не пошёл, хотя шрам продолжало ломить вовсю. Эта боль была не из тех, в которые можно было посвящать посторонних. Гарри планировал, если шрам к тому времени не успокоится сам, сварить себе вечером обезболивающее зелье. До тех пор вполне можно было потерпеть. Впрочем, спустя полчаса боль приутихла, и Гарри уверен был, что всё пройдёт к обеду.
На Историю Магии он не попал. За ним пришёл самолично Дамблдор; видевшие это слизеринцы зашушукались.
— Гарри, мальчик мой… до меня дошли слухи, что сегодня на Прорицании с тобой случилась необычная вещь…. — Дамблдор стоял, переплетя длинные пальцы, и по обыкновению улыбался.
Гарри сидел на подоконнике, обхватив руки коленями, и не испытывал ни малейшего желания идти куда-то.
— Ничего особенного, — попробовал он откреститься (как знать, вдруг опять чаем угощать начнут). — Не стоит Вашего беспокойства, сэр.
— Ты стоишь любого беспокойства, Гарри, — покачал головой Дамблдор. — Пойдем. Нам нужно поговорить.
Слезая с подоконника, Гарри подавил сильнейшее искушение предупредить заранее, что ничего не будет есть или пить.
Директора и директрисы Хогвартса на портретах мирно спали, и Гарри это понравилось — он не любил, когда они начинали бурчать со стен о том, как плохо он воспитан. Это раздражало. Фоукс подлетел к Гарри, стоило тому ступить в кабинет, и сел ему на плечо. Гарри погладил феникса по шелковистой голове, вызвав этим жестом целый каскад довольного курлыканья.
— Мы с тобой одной крови — ты и я, — тихонько шепнул Гарри. Фоукс согласно кивнул.
— Знаешь, Гарри, — подал голос Дамблдор, — иногда у меня возникает такое ощущение, которое, я уверен, знакомо и тебе — как будто моя голова лопается от переизбытка мыслей и воспоминаний.
Гарри кивнул, ожидая продолжения.
— В подобные моменты, — продолжал Дамблдор, — мне на помощь приходит мыслеслив. Нужно просто выцедить мысли из головы, перелить их в раковину и вернуться к ним в свободное время. Понимаешь, в такой форме легче прослеживаются связи, аналогии.
— Мыслеслив?
— Вот он, — Дамблдор подошёл к неприметному чёрному шкафчику и вынул оттуда нечто, озарившее всю комнату серебристо-белым сиянием.
Это была небольшая каменная раковина, испещренная по краям руническими письменами, которые Гарри, к своему стыду и досаде, прочесть не смог. Такого они ещё не проходили. Проклятый серебристый свет излучало содержимое этой раковины — очень странное вещество; Гарри никогда в жизни не видел ничего похожего. Невозможно было сказать, что это за субстанция, жидкость или газ. Это было яркое, белое, непрерывно движущееся серебро; поверхность его то и дело шла рябью, как вода на ветру, но затем субстанция воздушно разделялась на части и ровно клубилась, подобно облакам. Больше всего это было похоже на свет, ставший жидким, или на ветер, ставший твёрдым — Гарри никак не мог решить, что точнее.
— Загляни внутрь, Гарри, — доброжелательно посоветовал Дамблдор.
Гарри недоверчиво покосился на директора и наклонился ближе к серебристой поверхности. Ничего толком он не мог там разглядеть и склонялся всё ниже и ниже, стараясь различить что-нибудь определённое в неясных маленьких силуэтах, пока наконец не коснулся клубящихся в раковине мыслей Дамблдора кончиком носа. Кабинет содрогнулся, Гарри швырнуло головой вперёд — но не ударило о каменное дно, а стало затягивать куда-то.
Он неожиданно обнаружил себя, ещё не вполне пришедшего в порядок после серебристого водоворота, на какой-то скамье. Больших размеров зал, не походивший ничем на один из хогвартских, был заполнен скамьями, стоявшими амфитеатром, в центре было довольно широкое пустое пространство. Точно посредине находилось пустое кресло с цепями на подлокотниках, чтобы приковывать того, кто туда сядет. Вполне тривиальные, в отличие от кресла, скамьи были забиты народом. Слева и справа от Гарри было по Альбусу Дамблдору.
Один Дамблдор был значительно моложе того, который предложил Гарри заглянуть в мыслеслив — по крайней мере, борода у него была раза в полтора короче. Так же, как и прочие люди на скамьях, он сосредоточенно смотрел на дверь в углу зала, не обратив ни малейшего внимания на свалившегося с неба Гарри. Второй Дамблдор был точно таким, каким Гарри видел его полминуты назад.
— Сэр, что происходит? — Гарри старательно сдерживал обвиняющие нотки в голосе.
— Ты в моих воспоминаниях, Гарри, — ответствовал правый Дамблдор — в то время как левый не замечал ничего. — Я хотел бы, чтобы ты видел их.
— Зачем?
— Знания — великая сила, Гарри.
Интересно, что будет, если его стошнит, пока он в чужих воспоминаниях?
— Смотри внимательно, Гарри.
Дверь в углу зала открылась, и Гарри приготовился смотреть, раз уж ничего другого ему не оставалось.
Он видел суд над Игорем Каркаровым, сдавшим с потрохами всех, кого только мог. Даже Северуса Снейпа.
Он видел суд над Людо Бегменом.
Он видел суд над Беллактрикс Лестрейндж, Рудольфусом Лестрейнджем и Барти Краучем-младшим.
Ему было противно.
Беспомощность тех, кто недавно был почти всесилен — и радостная, неразборчивая жестокость тех, кто из жертвы стал полноправным охотником. Слёзы сына, которого отец отправляет в ад во имя справедливости. Кровожадность тех, кто называл себя сторонниками Света. Бешеные вопли толпы, аплодирующей дементорам, и хмурые обещающие реванш оскалы осуждённых. Желание отомстить, и отомстить насколько можно жестоко, ненависть, злость, сумасшедшее напряжение витали под потолком зала-воспоминания.
Если справедливости действительно требовалось всё это, то она, должно быть, походит на птицу-падальщика.
Дамблдор вывел Гарри из своих воспоминаний. Гарри упал в кресло, опустошённый. Фоукс тихонько напевал что-то над ухом, на грани слуха, нечто похожее, наверно, на колыбельную, которую взрослые фениксы поют своим собратьям, пока те ещё птенцы после возрождения, ещё совсем слабы и беспомощны.
— Гарри, что ты видел, когда твой шрам заболел на Прорицании?
Гарри находился в подобии прострации. Только поэтому он ответил — так сжато, как мог.
— Сова принесла Вольдеморту письмо. Он сказал что-то вроде того, что ошибка Хвоста исправлена. Сказал, что кто-то мёртв. А потом ещё сказал, что Хвоста теперь не будут скармливать змее — там около его кресла была змея. И тут он применил к Хвосту Круцио, а у меня заболел шрам.
— Понятно, — тихо отозвался Дамблдор, — понятно. Так. А ещё когда-нибудь в этом году у тебя болел шрам? За исключением того раза летом, когда ты проснулся от боли?
— Нет, не болел… откуда Вы знаете, что было летом?
— Ты не единственный корреспондент Сириуса, — объяснил Дамблдор. — Я тоже с ним переписываюсь с прошлого лета, когда он покинул Хогвартс. Это я предложил ему укрыться в горной пещере.
«Значит, надо быть сдержанней и в разговорах с Сириусом».
Дамблдор встал и принялся расхаживать вдоль письменного стола. Периодически он подносил палочку к виску, извлекал новую серебристую блестящую мысль и помещал её в мыслеслив. Это не было такой уж увлекательной картиной — скорее, скучной донельзя.
— Профессор, — позвал Гарри через несколько минут, решив выжать из сложившейся ситуации максимум пользы.
Дамблдор перестал расхаживать и поглядел на Гарри.
— Прошу прощения, — тихо сказал он и сел за стол. Кажется, он хотел изобразить атмосферу доверительности. Чтобы преуспеть, ему стоило бы заняться этим года четыре назад.
— Вы знаете… почему болит мой шрам?
Дамблдор некоторое время очень пристально смотрел на Гарри, а потом ответил:
— У меня есть одна теория, но не более того… По моему убеждению, твой шрам начинает болеть тогда, когда Вольдеморт находится недалеко от тебя и при этом чувствует особенно сильный приступ ненависти.
— Но почему?
— Потому что ты и он связаны силой неудавшегося проклятия. Это же не обычный шрам. Собственно говоря, такого шрама, как твой, не было никогда и ни у кого, если верить историческим книгам с тех самых дней, как была изобретена письменность.
— Так Вы считаете, что этот сон — не сон, а явь?
— Возможно, — кивнул Дамблдор. — Я бы сказал — весьма вероятно. Гарри, ты… видел самого Вольдеморта?
— Нет, — покачал головой Гарри. — Только спинку его кресла. Но… там же нечего было видеть, не так ли? У него же нет тела? Но тогда… как он мог держать палочку?
— В самом деле, — пробормотал Дамблдор, — как...
Гарри помолчал, а потом задал вопрос, который тоже интриговал его.
— Сэр, Вы сказали, когда Вольдеморт неподалёку… разве он сейчас в Шотландии?
— Не знаю, Гарри. По последним данным он должен быть в Албании…
— У Вас есть данные о Вольдеморте? — «Откуда?»
— Это не более чем слухи, Гарри.
Дамблдор, судя по всему, перешёл в глухую несознанку. Гарри с сожалением понял, что количество полезной информации, которую он может сегодня получить, исчерпано. Это бесило, но Гарри умел скрывать свои эмоции — так глубоко, что даже другой эмпат никогда и ни за что не понял бы, что скрывается за вежливой улыбкой.
— Лимонную дольку, Гарри?
— Нет, спасибо.
Людо Бегмен, насколько знал Гарри, был реабилитирован. Барти Крауч-младший, по словам Сириуса, умер в Азкабане. Беллатрикс и Рудольфус Лестрейнджи, может быть, до сих пор там, в тюрьме. Родители Невилла Лонгботтома, Фрэнк и Алиса Лонгботтомы (Гарри предполагал, что они именно его родители, потому что фамилия была достаточно редкой) от пыток, которым их подвергли Лестрейнджи и яростно отрицавший это Барти Крауч-младший, сошли с ума — Крауч-старший, ведший все три суда, упомянул об этом. Гарри чувствовал себя так, словно вымазался в грязи. Ему до зуда хотелось встать под тёплый душ и истратить на себя целый брусок мыла.
Гарри встал. Ему не хотелось больше здесь находиться.
— До свидания, профессор.
— До свидания, Гарри. И ещё одно…
Гарри оглянулся. Дамблдор смотрел на него оценивающе, словно прикидывая про себя что-то. Голубые глаза были холодными и азартными одновременно. Словно они с Гарри затеяли какую-то игру, в которой может быть только один победитель.
— Удачи тебе на третьем состязании.
Гарри молча кивнул. Он не хотел удачи, которой ему мог нажелать Альбус Дамблдор.
* * *
Май закончился быстро; наступили дни подготовки к экзаменам, и Гарри оказался ещё более предоставлен самому себе, чем до этого — ему не нужно было готовиться. Дни стояли солнечные, светлые, яркие. Гарри бродил по территории школы, изредка посылая Сириусу успокоительные письма и получая от него довольно однотипные просьбы бдить и остерегаться. Было в этих письмах и немного личного; Сириус изредка вспоминал о совместном с Джеймсом Поттером детстве, о том, как жили, поженившись, Джеймс и Лили, рассказывал о себе и Ремусе — скупо, неохотно, почти намёками. Гарри с жадностью ловил, впитывал эти живительные крохи информации. В ответ ему, впрочем, почти не о чем было говорить. Он не мог писать о двуличии директора; не мог писать об одиночестве (потому что сколько можно ныть?); не мог писать о том, как его хотят убить свои же одноклассники; не мог писать о василиске Северусе; не мог писать о большей части того, что составляло его жизнь. Поэтому над каждым письмом Гарри подолгу сидел в творческих муках, перебирая и сортируя воспоминания; до сих пор его жизнь была цельной, насколько это было возможно; теперь она стала расщепленной на две части — то, что можно рассказать тем, кто тебе дорог, и то, что нельзя. Два слоя, тайный и явный. Гарри иногда с трудом удерживался от соблазна сочинить что-нибудь позитивное, но, во-первых, в этом направлении фантазия у него работала плохо, во-вторых, он не хотел врать Сириусу. Оставалось только недоговаривать.