Доклад: Глава 14. 27 страница
— Потому что в тот самый момент, когда я увидел, как дрожат твои губы от несправедливости, пока тебя обвиняли в том, что ты сам подкинул своё имя в Кубок, мне захотелось, чтобы никто не причинял тебе боли, — задумчиво ответил Седрик. — Котятам нельзя причинять боль. Они созданы для счастья.
— Когда-то я думал, что это я псих… — пробормотал Гарри со смешком.
— А потом ты встретил меня и в этом уверился, да?
— Почему ты так любишь дразниться?
— Наверно, потому что крайне редко говорю гадости всерьёз. А так вроде и гадость сказал, и посмеялся — два в одном…
Гарри тихо рассмеялся, окончательно расслабляясь. Боль, мучившая его весь день, отпустила, отхлынула, осталась грызть на периферии. Теперь это вполне можно было пережить, не устраивая трагедий.
— Ты не смотритель зоопарка, ты ходячая «Скорая помощь». Психиатрическая. Спасибо.
— Я, правда, не знаю, что такое «Скорая помощь», но посчитаю за комплимент, — улыбнулся Седрик.
— Это он самый и есть, — уверил его Гарри.
В тёмно-серых глазах Седрика плясали смешинки.
— Слушай… я в порядке… давай пойдём по лабиринту.
— Хочешь выиграть Турнир?
— Хочу, чтобы у тебя был шанс выиграть, — честно ответил Гарри.
Они вернулись к той самой развилке, откуда Седрик увёл Гарри. Седрик негромко проговорил:
— Point.
Его волшебная палочка дёрнулась, указывая на север.
— Я, пожалуй, пойду налево.
— Тогда я направо, — Гарри было абсолютно всё равно, куда идти.
Они улыбнулись друг другу и разошлись в разные стороны.
За очередным поворотом Гарри наткнулся на соплохвоста. «Мерлин мой!»
Больше всего соплохвост напоминал гигантского скорпиона; десяти футов в длину, отвратительное полуживотное-полунасекомое имело такой злобный вид, будто последние две недели его не кормили — специально, чтобы с чемпионами злее был. Дугообразное жало нависало над покрытой тускло поблёскивающим панцирем спиной, и с него понемногу капал яд.
Соплохвост без лишних разговоров о погоде выпустил в Гарри огненный залп и бросился на незадачливого чемпиона, пока тот пытался потушить рукав мантии, используя одно Aguamenti за другим. Огонь соплохвоста как живой уворачивался от водяного потока, и Гарри, плюнув на пламя на своём рукаве, бросился в сторону, вжимаясь в стену; соплохвост оказался достаточно глуп, чтобы промчаться мимо, но Гарри подозревал, что в следующий раз, который воспоследует секунд через пять, соплохвост будет умнее.
Гарри торопливо вывернулся из мантии, оставшись в рубашке и джинсах, и оставил её догорать на земле.
— Stupefy! — попробовал Гарри.
Заклятие отлетело от соплохвоста и зарикошетило по стенам, норовя попасть в самого Гарри. Гарри бросился на землю, сжавшись в комок, и пару раз только чудом откатился прочь из-под ног соплохвоста.
Надо было пробовать что-нибудь новенькое.
Гарри приподнялся на локте, откашливаясь от поднятой соплохвостом пыли, и очертил палочкой плавный круг:
— Includo!
Он никогда не пробовал это заклинание на ком-то или чём-то — только читал о нём. Но оно удалось — и, насколько Гарри мог судить, безупречно.
Соплохвост бился в огромном прозрачном шаре; этот материал был похож на стекло, но единственным материалом, из которого строился ограничитель, была сила желания того, кто накладывал чары, чтобы удерживаемый оставался в таком положении. Тем дольше, чем сильнее хочется этого магу. Гарри отряхнул немного пыль с одежды, любуясь соплохвостом. В таком виде это было даже, пожалуй, красиво: страшное-злобное-уродливое животное в бессильной ярости билось внутри прозрачного шара, размазывая по стенкам — словно в самом вечернем воздухе — тёмный яд.
Пора было идти дальше.
Чей-то крик прорезал воздух. Гарри споткнулся от неожиданности и завертел головой, пытаясь понять, откуда кричали.
— Флёр? — кричала явно девушка, и Гарри сомневался, чтобы в лабиринте находилась ещё какая-нибудь, кроме полувейлы. — Флёр!!
Никто не отвечал.
Гарри прибавил шагу и завернул за очередной угол, которые попадались всё чаще по мере того, как он продвигался к центру лабиринта. Уже не бывало таких пятидесятиярдовых прямых дорожек, как та, что в самом начале пути.
Здесь его встретил дементор. Реющий на ветру силуэт в двенадцать футов высотой, сливающийся с темнотой надвигался на Гарри. Боль хлынула в Гарри, звенящая, всеобъемлющая боль. Крики матери зазвучали в ушах, и видение зелёной вспышки, тринадцать лет назад посланной в него, смешалось с тенями лабиринта. Теперь, выплакавшись в плечо Седрику, Гарри мог отдалённо представить себе, что потерял, лишившись семьи. И это было больнее всего.
— Expecto Patronum! — серебристое облачко выплыло из палочки и лопнуло, как воздушный шарик.
Запах одеколона Седрика — что-то яблочное, свежее и резковатое… плечо тёплое, сильное, и так легко становится с каждым словом, словно можно взлететь без метлы и ринуться небу навстречу, потому что нет больше этого яда, этой горечи, неизбывной горечи, пропитавшей тело…
— Expecto Patronum! — серебристый сияющий олень ринулся на дементора.
Дементор отшатнулся и торопливо поплыл прочь, путаясь в полах своего плаща. «Когда это дементоры путались в плащах, а?»
— Riddiculus!
С лёгким хлопком дементор исчез. «Убить на месте того, кто придумал такое испытание», — Гарри вновь зажёг огонёк на ладони и прошептал компасное заклятие. Судя по всему, он слишком отклонился к востоку.
Свернув в нужную сторону, он довольно долгое время пробирался сквозь необычно высокую траву; она была ему по середину бедра, и Гарри, злобно пыхтя, рубил её направо и налево с помощью Caedo, напоминая сам себе косаря, виденного на картинке в маггловском учебнике истории. Трава рубилась, но оставалась под ногами, мешая всего лишь чуточку меньше. Что вообще за пастбище такое — испытание терпеливости? Гарри устал от монотонности движений, мышцы ног ныли оттого, что он продирался сквозь густые заросли. Чувство опасности так и не прекращало раздражать его с того самого момента, как он вошёл в лабиринт; пока он разговаривал с Седриком, оно притупилось, но не ушло. А сейчас оно попросту взвыло, как банши.
— Protego! — Гарри бросился к стене, но чувство опасности не уходило.
Грязь хлюпнула под ногами, словно он, пробираясь через траву, забрёл в болото. Нервы Гарри вздрогнули в ответ на этот звук; он нервно переступил с ноги на ногу, пытаясь угадать, что так не понравилось его чувству опасности, и в этот момент почувствовал крепкую хватку на щиколотке. Огонёк на руке Гарри осветил костлявые белые пальцы и странную восьмипалую руку — такую тонкую, что не было никакой разницы между запястьем и предплечьем у локтя. Рука высовывалась прямо из земли; Гарри закричал и дёрнулся. Рука не отпустила, а дёрнула на себя; Гарри упал, прикусив губу до крови, хрустнула кость ноги. Гарри задохнулся от острой вспышки боли.
— Petrificus Totalus! — рука, до сих пор активно пытавшаяся затащить Гарри к себе под землю, замерла. Гарри почувствовал, что начинает погружаться в грязь; она мягко всасывала, впитывала его всего, готовая скрыть в себе навечно, и Гарри вскочил бы с новым воплем, если бы мог.
— Caedo, — из надреза на руке-из-под-земли не выступило крови; её плоть была иссиня-чёрной, резко контрастируя с белой, как бумага, кожей. — Caedo. Caedo. Caedo. Caedo. Caedo…
На каждый палец неведомой подземной твари уходило по пять полноценных Caedo; Гарри нервничал, торопился, промахивался, не углубляя уже сделанный разрез, а делая новый рядом с имеющимся. Надо было отрезать не менее четырёх пальцев — обе четвёрки были противопоставлены друг другу и охватывали его щиколотку, как клещи. Время шло, Гарри нервничал, грязь засосала его до талии и не собиралась останавливаться. «Как я выберусь, вашу мать?». Когда окончательно скрыло и его ногу вместе с восьмипалой рукой, где было недоотрезано ещё полтора пальца из необходимых четырёх, Гарри отказался от идеи Сaedo и задумался.
Думать следовало быстро, и Гарри не пришло ничего в голову, кроме испытанного приёма. Он запрокинул голову к небу, зная, что на этом небе завтра взойдёт солнце, и напряг плечи, слегка подаваясь вперёд. Мышцы дрогнули под напором магии. Стены лабиринта оглушительно затрещали, не сумев вместить дракона.
Сломанная драконья лапа — это было даже неприятней, чем сломанная человечья нога. Помогая себе крыльями, Гарри кое-как выковылял в соседний проход лабиринта, чувствуя себя слоном в посудной лавке, и превратился в человека.
— Ferula… — он не чувствовал себя готовым выкинуть в небо сноп пурпурных искр и сдаться. Ему больше нравилось здесь, где можно было сосредоточиться не на том, кто мучил его одним своим присутствием с самого утра.
Аккуратный белый гипс лёг поверх повреждённого места, и Гарри питал некую надежду на то, что его щиколотка доживёт до мадам Помфри в достаточно неразобранном состоянии, чтобы её можно было склеить, как было.
Вперёд пришлось передвигаться по стеночке, ломая ногти и морщась от боли каждый раз, как приходилось наступать на больную ногу. Гарри прошёл уже около восьмидесяти ярдов, преодолев не менее шести развилок, на каждой из которых он использовал компасное заклятие.
Это испытание, по всей видимости, не должно было угрожать ни его психике, ни телу, ни тому и другому одновременно. Гарри остановился перед разлёгшимся на траве сфинксом, пытаясь восстановить рваное от боли в щиколотке и непривычного напряжения всех мышц дыхание. Сфинкс терпеливо ждал.
У сфинкса было тело льва, большие когтистые лапы и длинный желтоватый хвост, оканчивающийся коричневой кисточкой. А вот голова была женская. Красивая голова, надо сказать. Карие миндалевидные глаза посмотрели на Гарри в упор, и хрипловатый низкий голос неторопливо произнёс:
— Ты очень близок к цели. И ближайший путь к ней — мимо меня.
— Тогда… может быть, Вы посторонитесь? Будьте добры, — попросил Гарри, прекрасно, впрочем, понимая, какой ответ его ждёт.
— Нет, — отказалась она, вставая и начиная расхаживать по дорожке. — Нет, пока ты не отгадаешь мою загадку. Ответишь с первого раза — пропущу. Ответишь неверно — наброшусь. Промолчишь — отпущу, не тронув.
Если загадка слишком сложная, он промолчит и уйдёт невредимым, и попробует отыскать другую дорогу.
— Ладно, — решился он. — А какая загадка?
Сфинкс улыбнулся и прочитал стихи:
— Сначала ты букву вторую возьми
Того, кто таится в тени.
Кто секреты крадёт, чьё молчание лжёт,
Кто следы заметает свои.
Затем вспомни то, что кричишь ты в лесу,
Когда заблудившись бредёшь.
А третье всегда в конце тупика,
В начале конца обретешь.
Всё вместе сложи и получишь того,
Кого ты, хоть видел не раз,
Не смог бы обнять никогда, ни за что...
Так кто он? Скажи мне сейчас!
«И почему я постоянно натыкаюсь на дурные стихи-шифровки, от разгадки которых зависит моя жизнь?»
Гарри честно задумался. Насчёт того, кто «таится в тени», «секреты крадёт» и так далее по тексту у него не было ни единой мало-мальски стоящей догадки. «Жулик какой-нибудь. Грабитель. Шпион. Ворюга беспросветная. Или просто вампир, солнечного света не выносит, вот и уходит в тень… Чёрт с ним. Что там дальше? Что я кричу, заблудившись? Ну, все нормальные люди кричат «ау»… надо полагать, я бы тоже так поступил. Поехали на следующую подсказку… Всегда в конце тупика? Что всегда в конце тупика? И в начале конца?». Мысли Гарри забрели в какие-то философские дебри, и он почувствовал, что у него того и гляди лопнет голова.
— Повторите стихотворение, пожалуйста.
Сфинкс охотно повторил.
«Единственной, что объединяет эти две вещи, так это буква «к»… ну так я букву и ищу, разве нет? «Ау» плюс «к», значит… «аук»… И ещё что-то спереди от вампира или жулика. И вместе существо, которое я никогда не обниму, — Гарри мог назвать навскидку не меньше двух десятков человек, которых не стал бы обнимать даже под угрозой поедания сырым и без соли, но с подобным сочетанием букв в имени выбор был крайне ограниченным. — Ну, что это может быть за пакость, думай, Гарри, думай… Паук?»
— Паук? — повторил Гарри вслух рассеянно и на мгновение облился холодным потом, сообразив, что сфинкс примет это за отгадку. И если неправильно…
— Верно! — сфинкс широко улыбнулся и отошёл в сторону, освобождая Гарри проход.
Через пятнадцать минут Гарри по прямой дорожке дошёл до конца стены и остановился, растерянный. Держаться было не за что, но в ста ярдах от него на подставке сиял Кубок Огня. Надо было добраться до него. Но как?
С противоположной стороны показался Седрик, взъерошенный, подол его мантии дымился; на его лице пыль смешалась с потом, образовав причудливые тёмные узоры.
— Седрик! Слева! — Гарри заметил шевеление в боковом коридоре.
Седрик повернул голову, отшатнулся и бросился бежать, но споткнулся и уронил палочку. Хруст, с которым палочка Седрика сломалась под ногой чудовищного паука, показался Гарри ужасающе громким.
— Stupefy! — паук не впечатлился. — Impedimenta!
Гарри стиснул зубы и двинулся вперёд, уверенно наступая на больную ногу — о боли можно будет подумать потом, когда Седрик будет в безопасности.
На паука заклятия не действовали; они отражались от мощной шкуры. От отчаяния Гарри закричал, видя, как жвала всё приближаются и приближаются к Седрику:
— Fodico!
Особого вреда пауку это не принесло, но зато разозлило; впрочем, Гарри на его месте тоже возмутился бы. Паук повернулся к Гарри и несколькими лёгкими шагами стремительно пересёк поляну; Гарри успел только увидеть острые жвала, с которых капал яд, и восемь горящих глаз. А потом передние лапы паука подняли его в воздух. Гарри пытался нацелиться на паука палочкой, чтобы сказать что-нибудь умное, вроде «Авада кедавра», но его слишком трясли, чтобы он мог не бояться попасть случайно в Седрика. Брыкаясь, Гарри задел бедром всё той же ноги, где уже была сломана щиколотка, одно из жвал. Жгучая боль, оставившая на лбу Гарри холодную испарину, прокатилась по телу, и нога немного онемела.
— Radiatus est! — Гарри сжал палочку крепче — она выскальзывала из вспотевших пальцев.
К его удивлению, это подействовало. Несколько сотен длинных острых спиц проткнули паука насквозь, составив ровный круг. Гарри чудом не напоролся на одну из них сам, когда паук содрогнулся в агонии, и передние лапы разжались, выпуская Гарри.
Удар о землю вышиб из Гарри весь дух; Гарри мог только лежать, хватать воздух ртом и мучительно жалеть, что до сих пор в сознании — кажется, в падении он умудрился раздробить колено ноги, до сих пор избегавшей повреждений.
Белые от напряжения пальцы подхватили Гарри подмышки и оттащили в сторону — как раз в тот момент, когда паук решил упасть на землю. Седрик закрыл Гарри своим телом, но густая паучья кровь, выплескивавшаяся толчками из корчащегося в агонии тела, всё равно долетала до Гарри, приземляясь ему на плечи и ноги. У Седрика, должно быть, вся спина в этой мерзости…
Паук затих, и Седрик продолжал обнимать Гарри. Гарри мог бы пробыть так вечность, но вечности, разумеется, в его распоряжении не было.
— Возьми Кубок, — шепнул он Седрику.
— Почему? — Седрик говорил в полный голос.
— Потому что он твой. Я до него так или иначе не доползу. Бери его, покончи со всем этим фарсом. Меня отведут к мадам Помфри и дадут умыться.
— Да ты, я погляжу, преследуешь корыстные цели, — Седрик рассмеялся. — Нет, я не возьму Кубок.
— Почему? — настала очередь Гарри удивляться.
— Если бы не ты, меня бы не было в живых. Он твой по праву.
Гарри долго молчал, прикидывая, как уговорить упрямого Седрика взять Кубок.
— Вместе.
— Что?
— Давай возьмём его вместе. Это будет наша общая победа… победа Хогвартса.
Седрик, широко распахнув глаза, уставился на Гарри.
— Ты… уверен?
— Более чем, — отрезал Гарри. — Это твой единственный шанс уговорить меня хоть как-то дотронуться до Кубка!
— Какой ты ершистый, котёнок, — Седрик мягко улыбнулся.
— Как ни трогательно звучит ваша беседа, вынужден прервать её, — голос выступившего откуда-то из тени Олега звучал непривычно холодно.
Гарри не мог придумать ничего умнее, чем спросить, хлопая глазами:
— А куда делся твой акцент?
— Сгнил в земле вместе со своим хозяином, — дёрнул Олег плечом. — И, Диггори… мне очень жаль, но ты не вписываешься в продуманный пейзаж. Зря ты не попался мне по пути сюда, как Флёр. Она осталась жива, пусть и побывала под Круциатусом. А ты — лишний на этом празднике жизни… Avada Kedavra!
— Неееееет!!! — Гарри рванулся, чтобы закрыть Седрика собой, но поздно, слишком поздно; зелёная вспышка, очередная зелёная вспышка отняла у него Седрика, ударив прямо между удивлённых серых глаз. — Нет, нет, нет, нет, НЕТ, НЕТ, НЕТ!!!!!!!!
Тело Седрика обмякло и упало на землю; Гарри пытался удержать его в руках, но оно было слишком тяжёлым для него, ослабшего и ошеломлённого, неверящего…
— Седрик, нет!!.. — Гарри с ужасом понимал, что Седрик мёртв, понимал по капле, как будто это знание вводили в него шприцом.
Остекленевшие глаза. Заострившийся кончик носа. Приоткрытые, словно он хотел сказать что-то, посиневшие губы. Небольшой багровый шрам в форме молнии между бровей, там, где индийские женщины ставят бордовую точку.
— Седрик…
Слова перешли в безнадёжный скулёж. «Не предают, так бросают». Седрик, Седрик, мой единственный брат, это неправда, это не может быть правдой, ты же только что смеялся, ты называл меня ершистым, ты называл меня котёнком, обезоруживающе, как ты умеешь, ты прикрывал меня собой, ты был здесь, ты был со мной, ты был, был, и тебя не стало, тебя не может не быть, это несправедливо, это невозможно, Седрик, нет, не шути так, Седрик, нет… Гарри тихо, безнадёжно выл над телом Седрика, уткнувшись лицом ему в грудь, а Олег Крам нетерпеливо постукивал носком ботинка по залитой паучьей кровью земле.
— Заканчивай свои стенания, Поттер, нам некогда.
Гарри вскинулся; лицо его было искажено хищным полубезумным оскалом. Последний бастион рушился с грохотом. Человек, которому он отдал всего себя, человек, которому он доверял, человек, которому было так сладко подчиняться, убил Седрика. «По большей части всё же предают».
— Ты!.. — Гарри выхватил палочку.
— Expelliarmus! — Олег действовал так же безупречно, как и на тренировках в этом июне — хладнокровный, уверенный в себе, чётко взвешивающий каждый шаг, каждое слово. — Неужели ты думал, что можешь всерьёз тягаться со мной на дуэли? Mobilicorpus!
Гарри, сгорая от унижения и бессилия, взмыл в воздух, поддерживаемый чужой магией. Олег почти нежно поймал его за талию и притянул ближе к себе. Гарри замахнулся ударить, но Олег с лёгкостью перехватил обе руки Гарри за запястья.
— Порой с тобой больше проблем, чем нужно, — глубоко философски заключил Олег и опустил руки Гарри к Кубку. — Внесём-ка коррективы в твои планы на сегодняшний вечер… проведём его вместе, а?
Он коснулся Кубка одновременно с Гарри, который, впрочем, совсем не собирался этого делать добровольно. Рывок в районе пупка подсказал ему безошибочно, что из Кубка сделали портключ.
Гарри тяжело дышал, пытаясь собрать себя из кучки измученного мяса и костей в единое целое, пока Олег, выпрямившись и отвернувшись от Гарри, звонко, торжествующе, ликующе выкрикивал:
— Я доставил его, мой Господин!
Глава 21.
Я вернусь, сволочь, я вернусь,
через боль, через один-другой…
«Агата Кристи», «Месяц».
В темноте вокруг, мягкой и вкрадчивой, можно было различить, что портключ привёл их на кладбище. Справа, за тисовой рощицей, вырисовывался чернильно-чёрный силуэт небольшой церкви. Слева возвышался холм, на вершине которого можно было различить очертания высокого особняка. Гарри, упершись руками в землю, пытался отползти в сторону, но это вовремя пресекли (хотя с точки зрения самого Гарри — вовсе и невовремя даже):
— Stupefy! Не дёргайся, Поттер. Лучше расслабься и получай удовольствие.
Гарри выругался, воспроизведя дословно монолог дяди Вернона, уронившего себе на ногу одну из своих разлюбезных дрелей. Олег ударил Гарри по губам — по тем самым губам, которые не так давно целовал:
— Не забывайся, Поттер.
— Ты, мерзкий предатель…
— Я никогда не был на вашей стороне, Поттер, так что и предать я никого не мог, — очаровательно улыбнулся Олег. Золотые глаза светились в темноте. — Единственный, на чьей стороне я был — это мой Господин, великий Тёмный Лорд Вольдеморт. Его я не предавал никогда.
— Мразь, какая же ты мразь…
— Ещё одно такое слово — и получишь Круцио, раз уж другие методы воспитания на тебя не действуют, — холодно предупредил Олег.
Гарри стиснул зубы; получать Круцио не хотелось — после этого он потеряет последние силы, а они нужны… чтобы выбраться отсюда и отомстить, обязательно нужны…
Между могил уверенно пробиралась какая-то фигура в плаще с капюшоном. На руке у этой фигуры был свёрток, очень походивший на младенца, завёрнутого в одеяло. Фигура приблизилась к Гарри и Олегу и остановилась. Гарри широко раскрытыми глазами смотрел на эту фигуру, и вдруг шрам на лбу пронзило страшной болью; казалось, его голову медленно пилят раскалённым ножом по линии шрама, и она всё хочет распасться на несколько неровных кусков, но не может, никак не может…
— Mobilicorpus! Incarcero! — человек в плаще передал свою ношу Олегу и накрепко прикрутил Гарри к мраморному надгробью. Перед этим перед глазами Гарри промелькнули буквы, выбитые на этом надгробье; очень быстро, очень смутно, но Гарри был уверен, что прочёл слова «Том Риддл» правильно.
У человека под капюшоном тряслись руки, пока он проверял узлы; у него было тяжёлое дыхание, и, когда капюшон немного сполз, Гарри узнал Хвоста.
— Ты? — Гарри был удивлён. Это его именовали «Господином»? Ой, вряд ли…
Олег бережно и нежно держал доверенный ему свёрток и что-то шептал этой странной вещи, склонившись немного; стоило Гарри взглянуть на свёрток, как боль по-новому начинала пульсировать в шраме. Гарри внезапно понял, что ему совсем, совсем не хочется знать, что внутри этого свёртка. Есть некоторые знания, от которых одни неприятности.
Шипение гигантской змеи раздалось у ног Гарри; он не вслушивался, а следил за движениями Хвоста, не обращая внимания на боль в прикрученных слишком крепко запястьях — в конце концов, в этом ощущении не было ничего для него нового.
А Хвост тем временем, заткнув Гарри рот импровизированным кляпом из мятой чёрной ленты, приволок, чертыхаясь, большущий котёл, полный до краев какой-то жидкостью. Котёл был огромен настолько, что там поместился бы взрослый человек — если, конечно, это не Хагрид.
Под днищем котла, потрескивая, заплясал огонь; жидкость забулькала.
— Поторопись, — произнёс высокий холодный голос, и по шраму Гарри резануло тупой пилой.
Пар становился всё гуще, постепенно скрывая очертания Хвоста, следившего за огнём.
Жидкость в котле сделалась живой от пляшущих искр. Она словно была инкрустирована алмазами.
— Всё готово, господин.
— Скорей… — приказал ледяной голос.
Хвост принял у Олега свёрток и размотал его, обнажив то, что лежало внутри, и Гарри с величайшим трудом подавил позыв к рвоте — если бы не получилось, то с кляпом во рту он захлебнулся бы собственной рвотой; не та смерть, которую можно себе пожелать.
То, что оказалось на руках у Хвоста, имело очертания сжавшегося в комок ребёнка, вот только трудно было себе представить что-нибудь меньше похожее на ребёнка. Это было сырого красно-чёрного цвета, безволосое, покрытое крупной чешуёй… Тонкие руки и ноги, почти как у той твари, что едва не утащила Гарри в трясину в лабиринте, поражали беспомощностью, а лицо — ни у одного ребёнка, пусть даже генетического мутанта, не могло быть такого кошмарного лица! — плоское, змееподобное, с горящими красными глазами.
Существо казалось совсем слабым; оно протянуло ручонки, обвив Хвоста за шею, и тот поднёс его к котлу. В этот момент с Хвоста соскользнул капюшон, и, когда Хвост поднёс существо к краю котла, Гарри в свете огня разглядел на трусливой, белой от ужаса физиономии выражение крайнего омерзения. На какое-то мгновение перед Гарри мелькнуло злое плоское лицо, подсвеченное искрами, пляшущими над поверхностью зелья. Когда Хвост опустил существо в котёл, раздалось шипение, и уродливое тельце ушло под воду; Гарри слышал, как оно мягко ударилось о дно.
Хвост заговорил. Он был испуган до полной потери рассудка, его голос дрожал; страх Хвоста ввинчивался в виски Гарри так же болезненно, как и нетерпеливое, восторженное, победное ожидание Олега. Хвост воздел палочку, закрыл глаза и заговорил, обращаясь к ночи:
— Кость отца, без ведома данная — возроди своего сына!
Могильный холм под ногами у Гарри дал трещину. Пытаясь не плакать от боли в голове, Гарри следил, как в воздух взвилось из-под его собственных ног, а потом мягко просыпалось в котёл, повинуясь заклинанию Хвоста, лёгкое облачко пыли. Алмазная поверхность, зашипев, взбурлила. Во все стороны полетели искры. Жидкость приобрела яркий, ядовито-голубой цвет.
Хвост почему-то принялся всхлипывать. Он достал из-под мантии длинный, тонкий, сверкающий серебряный клинок. Голос его сорвался на отчаянные всхлипы:
— Плоть слуги, с ж-желанием данная — оживи своего господина!
Он вытянул перед собой правую руку — ту, на которой не было пальца. Потом крепко сжал левой рукой кинжал и широко замахнулся.
За секунду до того, как это случилось, Гарри догадался, что намерен сделать Хвост; Гарри хотел закрыть глаза, но не успел, и видел, как рассекается плоть, как фонтаном брызжет кровь из обрубка руки, как тяжело, безжизненно падает на землю отрезанная кисть руки. Всхлипывая и поскуливая — Олег рядом, казалось, еле сдерживался от того, чтобы наложить на Хвоста Силенцио — Хвост подобрал свою конечность и бросил в котёл. Зелье стало ярко-красным, сияющим, как чистый рубин…
Хвост стонал так, словно уже корчился в агонии. Но, тем не менее, у него хватило сил, чтобы подойти к Гарри.
— К-кровь врага, силой взятая — воскреси своего противника!
Гарри не мог ничего предпринять, чтобы предотвратить то, что сейчас произойдёт… он даже не вырывался из пут, только сильнее вжимался в холодный мрамор, но это приносило мало пользы… потом он увидел сверкающий клинок в дрожащей, ныне единственной руке Хвоста. Почувствовал, как лезвие плавно входит в сгиб правой руки, разрезая попутно рукав рубашки — это было совсем не больно, больнее было упасть и заработать синяк на коленке… Хвост, стонущий от боли, достал из кармана стеклянный фиал, поднёс к порезу и набрал крови.
Затем, спотыкаясь, вернулся к котлу и вылил туда кровь Гарри. Жидкость мгновенно сделалась ослепительно белой. Хвост, завершив свою работу, упал у котла на колени, а после повалился набок и остался лежать на земле, задыхаясь от рыданий, баюкая обрубок руки.