Доклад: Глава 14. 29 страница
Гарри снова поставили на ноги.
— Мне тебя жаль, Том…
— Ты болен, Гарри? — искренне удивился Вольдеморт. Кажется, он считал, что его позиция — самая что ни на есть выигрышная.
— Я — да, голова очень болит… а ты жалок, Том. Тринадцать лет ты не можешь со мной справиться. С тех пор, как мне был год, я побеждал тебя.
— В этот раз рядом с тобой нет твоей матери, Гарри, — напомнил Вольдеморт. — Никто здесь, я полагаю, не станет приносить себя в жертву ради тебя. Ты что-то путаешь, тебе не кажется?
— Да-да, — сокрушённо кивнул Гарри. — Здесь нет ни одной слабой женщины, чтобы помешать тебе прикончить годовалого малыша. Но и мне уже не год. Ты не думаешь, что эти годы могли пройти для меня с пользой?
Вольдеморт сокрушённо покачал головой. Совершенно очевидно, он так не думал.
— Ты хочешь сказать, Гарри, что ты достойный противник для меня? Как самоуверенно с твоей стороны…
— Не более, чем с твоей — подсылать ко мне своих слуг и устраивать карикатуру на дуэль, — огрызнулся Гарри. — И вообще, Том…
— Что, Гарри? У тебя есть последнее желание? — у Вольдеморта уже едва ли пар из ушей не шёл от обращения «Том», но он всё ещё пытался выдерживать тон светской беседы.
— Да нет, нету… просто надоел ты мне хуже холодной овсянки, — чистосердечно признался Гарри и нагло оскалился.
Обычный наглый оскал четырнадцатилетнего мальчишки перешёл в звериный прежде, чем кто-нибудь сумел что-нибудь сообразить. Ржавый дракон взревел и хлестнул хвостом, разбросав с пяток Пожирателей Смерти и расплющив надгробие с надписью «Том Риддл»; струя пламени ударила туда, где стоял Вольдеморт, но тот успел вовремя ретироваться.
Однако больше трёх секунд Гарри форы не дали. Всё же Пожиратели были людьми достаточно тренированными в магических боях, чтобы сообразить, как справиться с драконом; тем более что они не были особо шокированы его превращением — газеты пестрили после первого испытания статьями об анимагии вообще и гаррипоттеровской в частности, да и Министерство официально зарегистрировало его, а информация об анимагах — вещь открытая…
— Conjunctivitus! — прозвучал нестройный хор.
Гарри взметнулся с земли, благодаря всех богов за то, что крылья не повреждены (в отличие от лап, увы…). Несколько проклятий всё же попали по назначению, и Гарри на миг ослеп; он беспорядочно кружил над кладбищем, наугад плюясь пламенем, и лихорадочно, нетерпеливо ждал, пока в глазах прояснится. Всё новые и новые Конъюнктивитусы летели в Гарри, летели тучи Ступефаев; он каким-то чудом уворачивался от первых, а от последних не всегда.
— Avada Kedavra! — Гарри узнал голос Вольдеморта.
Всем присутствующим было ясно, что по такой цели, как дракон, пусть даже и бестолково мечущийся в небе, Вольдеморт не промахнётся. Значит, что?
Значит, надо лишить его этого удовольствия.
Гарри расправил крылья и почувствовал, как тяжелеет тело, лишившись возможности летать; став человеком, он падал с головокружительной скоростью. Авада пронеслась мимо, опалив щёку. «Ну вот почему не сантиметром правее?», — тоскливо подумал Гарри.
Снова дракон.
— Avada Kedavra!
Снова человек.
Один плюс — глаза вроде уже в порядке.
Снова дракон.
Россыпь Конъюнктивитусов и Ступефаев.
Где эта сволочь? Где он там внизу?
Свет этих глаз нельзя пропустить.
— Avada Kedavra!
Снова человек.
«Ага, наконец-то я превратился в правильном месте».
Гарри упал всем своим невеликим весом на Олега; веса, сопряжённого с ускорением свободного падения, хватило на то, чтобы Олег упал, не успев сказать Гарри что-нибудь душевное наподобие Круцио.
— П-поттер… — Олег-Барти хватал воздух ртом — тем самым, который Гарри не так давно целовал. — Псих,
* * *
… Petrifi…
Гарри не стал дожидаться ни того момента, когда Олег-Барти договорил свой Петрификус, ни того, когда Вольдеморт доскажет очередную Аваду. Его как-то не грела ни та, ни другая перспектива. Он ухватил свободную ладонь Олега и сжал ею вместе со своей янтарного феникса.
— Что за… — начал Олег, когда почувствовал, как крылышки феникса мягко толкнулись ему в ладонь.
Заканчивал он уже после того, как улёгся вихрь цветных пятен перед глазами:
— …
* * *
*, Поттер?
Глава 22.
Так пел я, пел и умирал.
И умирал, и возвращался
К её рукам, как бумеранг,
И — сколько помнится — прощался.
Борис Пастернак, «Любить, — идти, — не смолкнул гром…».
Несомненно, для доспехов в нише у Большого зала наступил звёздный час; они упали на пол с таким грохотом, какого Гарри от них ещё ни разу не слышал. Может быть, здесь была виновата кровь, оглушительно пульсировавшая у Гарри в ушах.
«Что ни говори, а чувство времени у меня есть…»
— Корнелиус, я Вам говорю, что это действительно было необходимо! — Дамблдор был, судя по голосу, раздражён — надо полагать, говорил это не в первый раз. — Я зарегистрировал активизацию неизвестного мне портключа за пределы школьной территории! Это опасно!
— Чем это может быть опасно? — устало и снисходительно интересовался Фадж. — Подумаешь, портключ…
— Так или иначе, Корнелиус, мы сделаем так, как я сказал.
— Мы и так делаем, как Вы сказали.
— Тем более.
Гарри слышал топот сотен ног и приглушённый звук сотен голосов; Дамблдор и Фадж вели за собой всех, кто был на трибунах. Сейчас они повернут сюда, к Большому залу… Гарри зашарил руками вокруг в поисках волшебной палочки, которую выронил, приземлившись в нише и выкатившись из неё вместе с Олегом и доспехами, но руки дрожали так сильно, что это напоминало попытки слепого ориентироваться в незнакомом пространстве.
Они вывернули сюда. Дамблдор и Фадж потрясённо замолкли. Гарри взметнуло в воздух, и острый кончик чужой палочки впился ему в горло; Гарри был уверен, что пара капель крови уже выкатилась. «Если он будет так усердствовать, то я стану трупом раньше, чем он планирует».
— Всем ни с места! — голос Олега звучал резко и напряжённо.
«Ну, я всё же подпортил ему малину, перенеся сюда. Вряд ли он расположен вести беседу светским тоном».
— М-мистер Крам? — Фадж, кажется, был в шоке.
— Как Вам будет угодно, — отозвался Олег. — Но если хоть кто-нибудь из вас двинется ещё на шаг вперёд, ваш драгоценный Поттер бесславно сдохнет. Я успею, не беспокойтесь.
— Что Вы хотите за безопасность Гарри? — Дамблдор был спокоен, словно обсуждал с домовыми эльфами меню на рождественский пир.
— Возможность уйти. Свободный путь к месту, откуда можно аппарировать.
— Это… это невозможно! — взвизгнул Фадж. — Вы преступник! Вы взяли заложника! Вас нужно арестовать!
— Что ж… мы с Поттером подождём в Большом зале, пока вы думаете, — Олег усмехнулся.
— Что… что с Вашим лицом? — запас потрясений для Корнелиуса Фаджа на сегодня ещё не был исчерпан. — Вы… меняетесь… превращаетесь…
— Право же, министр, Вы ведь не маггл, — протянул Олег; его голос уже не был голосом Олега, не был он и голосом Барти Крауча, знакомым Гарри по воспоминаниям Дамблдора — это было нечто промежуточное. — Я уверен, что Вы должны были слышать о Многосущном зелье на старших курсах этой многоуважаемой школы.
Произнося эти в высшей степени поучительные фразы, Олег-Барти непрерывно пятился к дверям Большого зала; ноги Гарри волочились по земле; единственным, за что его поддерживали, был подбородок, захваченный локтем Пожирателя, и Гарри казалось, что он слышит, как похрустывают кости шейного отдела позвоночника. В уголках глаз накипали непроизвольные слёзы; Гарри напрягал мышцы, чтобы не дать своим костям сломаться, пытался упираться ногами в пол — это была хоть какая-то иллюзия опоры — но буквально шагов через десять его бросили на пол, как мешок с картошкой. Двери Большого зала гулко хлопнули.
— Чёрт… — пробормотал Барти Крауч. — Кстати… Intercludo magiam tuam in tibi! Ничего личного, Поттер, но я не хочу, чтоб ты превращался в дракона. Я на первом задании Турнира с ними наобщался досыта.
Гарри ощущал себя бессмысленным мешком сломанных костей, покрытых усеянной синяками кожей. «Так оно и есть на самом деле…»
— Ублюдок… — выдавил из себя Гарри. Незнакомое заклинание словно захлопнуло перед ним окно с мутным стеклом; настоящий, живой, полный звуков, запахов и красок мир остался далеко снаружи — Гарри не мог больше колдовать.
— Это не навсегда, не трясись, Поттер, — Барти Крауч-младший прислонился плечом к стене. — Достаточно сказать наверняка известное тебе Фините инкантатем, как ты снова сможешь превращаться в любую тварь, которая будет тебе по душе. А пока побудь немножко сквибом.
Гарри молчал.
— Хотя… не думаю, чтобы Господин снова стал с тобой развлекаться, когда я аппарирую с тобой к нему, — задумчиво добавил Крауч. — Скорее всего, он убьёт тебя сразу. Так что извини, скорее всего, для тебя это навсегда. Другое дело, что твоё навсегда — понятие коротенькое. Очень коротенькое.
— Мразь, — тоскливо сказал Гарри.
Его словно качало на палубе корабля; сознание уносило в темноту, тихую, милосердную. Гарри услышал стук и понял, что это он сам, до сих пор умудрявшийся сидеть, упал на пол и ударился головой.
— Эй, Поттер, ты там ещё жив? — в голосе Крауча звучало не более чем любопытство. — Так не годится. Я хочу доставить тебя Господину живым. К тому же если ты сдохнешь, ваш старый маразматик непременно это почует. Так что Ennervate, Поттер.
Его насильно вырвали из темноты. Гарри не открывал глаз; каменный пол холодил щёку. Боль катилась по телу мерными волнами — туда-сюда, туда-сюда. Гарри привыкал к ней, пока одна волна прокатывалась от пяток до макушки, словно заливая пылающий в нём костёр канистрой бензина, но каждый следующий приступ заставал его врасплох, заставляя тело корчиться в мелкой судорожной дрожи.
— Можешь молчать, но я знаю, что ты жив, — Барти Крауч приблизился к Гарри и, судя по звукам, сел на пол рядом. Когда он почти ласково погрузил пальцы в путаницу прядей на затылке Гарри, последний откатился в сторону так резко, что очередная волна боли, не потерпев такого неуважения, свела все мышцы и прошлась циркулярной пилой по голове изнутри. — Я же говорю, жив пока. И дёрганый такой… помнится, несколько дней назад ты был более покладист.
Гарри застонал сквозь зубы. Он чувствовал себя грязным, осквернённым, ему хотелось содрать с себя кожу, на которой всё ещё горели прикосновения Пожирателя Смерти, ему мечталось, чтобы потолок Большого зала сейчас же, немедленно обвалился на него, идиота, кретина, безмозглую шлюху… раздвинул ноги перед первым же попавшимся смазливым парнем… ещё и целую философскую теорию под это подвёл, придурок, тупица, доверчивый болван…
— Знаешь, Поттер, трудно было проводить тебя через турнирные испытания, — задумчиво протянул Барти Крауч. — Куда как проще было обдурить этот хвалёный Кубок и не только подсунуть тебя кандидатом от четвёртой школы — курам на смех, конечно, но кубки до трёх считать не умеют — но и обеспечить себе звание чемпиона Дурмстранга Помимо больной фантазии устроителей, приходилось бороться ещё и с твоей тупостью. Признаться, я думал, что ты блефовал, когда говорил перед первым испытанием, что у тебя нет плана. Но когда ты при всём честном народе сунул палочку за пояс и раскинул руки, как будто собрался пообниматься с драконом… вот тогда мне показалось, что план проваливается. Признаться, в тот день ты меня удивил.
Крауч помолчал, барабаня пальцами по полу; этот звук бесил Гари, но не было сил ни сказать что-нибудь, ни двинуться — только тяжёлое, муторное отупение и слабость. Слишком много всего свалилось на него сегодня. «Это называется перегрузка информацией. Не каждый день весь твой чёртов мир рушится и придавливает тебя своими обломками».
— Потом я подсказал Седрику, как разгадать вопли яйца… признаться, мне пришлось самому повозиться три дня, чтобы понять, в чём там дело. Я знал, что Диггори тебе поможет. Так просто манипулировать честными и порядочными людьми, Поттер… а Диггори был самым честным и порядочным придурком из всех, каких я только видел. С тобой было сложнее, порой ты срывался с крючка…
Лёгкая насмешка звучала в голосе Крауча, которому, кажется, хотелось, чтобы хоть кто-то оценил все его труды.
— В лабиринте вообще было просто. У тебя была фора, ты мог добраться до него раньше всех… я устранил Флёр, чтобы не мешалась под ногами. Ты чуть было не испортил всё этими соплями с Диггори — давай возьмём Кубок вместе, это будет наша победа… Диггори был бесполезен, Поттер. Было бы лучше, если бы ты согласился взяться за Кубок сам. Если бы не твоё странное неслизеринское благородство — должно быть, паук, что тебя ранил, был слишком ядовитым — Диггори остался бы жив.
Гарри хотелось умереть. Слёзы не выкатывались, а как-то концентрировались под веками и жгли, как будто на глазное яблоко высыпали много-много перца.
«За каким хреном ты уворачивался от Авады, Мальчик-Который-Виноват-В-Смерти-Седрика, а?»
— Ты знаешь, это всё долгая и грустная история… — задумчиво говорил Крауч, обнимая подтянутые к груди колени. — Впрочем, у нас с тобой ещё довольно много времени — пока Дамблдор и Фадж договорятся, пока обдумают, как именно предоставят мне выход отсюда…
«Уважаемый Господь Бог, если Ты есть, то сделай так, чтобы я истёк кровью и умер здесь, пока он болтает. Я хотел его убить, но, как видишь, не могу… я уже ничего не могу. И, если помнишь, я никогда и ничего раньше у Тебя не просил. Так что, пожалуйста, выполни эту маленькую просьбу. Пожалуйста».
— Из Азкабана меня спасла мать. Она умирала и знала об этом; она упросила отца вытащить меня оттуда. Он согласился, потому что всегда любил её больше меня. Немного Многосущного зелья — и вот я обличье своей смертельно больной матери покидаю Азкабан. Дементоры слепы, Поттер, они ничего не поняли. Вошёл один здоровый человек и один умирающий, вышел один здоровый и один умирающий. Всё шито-крыто. Потом наш домовой эльф Винки выходила меня, я сумел выжить. Отец держал меня под Империо… знаешь ли ты, Поттер, что значит годами не видеть солнца иначе, как в окно? Винки привязалась ко мне и уговорила отца отпустить меня на чемпионат мира по квиддичу. Я когда-то очень любил квиддич, можешь себе представить.
Гарри мог представить. Но всё красноречие Крауча пропадало втуне, потому что Гарри находился не в том состоянии, когда воображение охотно разыгрывается. С него сегодня хватало реальности.
— Никто не знал, что я жив… Правда, однажды Берта Джоркинс, какая-то мелкая министерская сошка, пришла к нам домой. Она хотела, чтобы отец подписал что-то. Представляешь, она наткнулась на меня и узнала. И даже была достаточно глупа, чтобы дождаться отца и наброситься на него с обвинениями. Мой добропорядочный отец, образец светлого волшебника, наложил на неё Обливиате — такое сильное, что у неё навсегда повредилась память.
Гарри казалось, он слышит, как тихо-тихо сыпется песок, словно Крауч по мере рассказа пересыпал пригоршню шелковистого песка из ладони в ладонь, белого, нагретого солнцем песка пустыни, мелкого, почти как пыль.
— Итак, чемпионат мира по квиддичу… Винки занимала место в Ложе, якобы для отца — на самом деле там должен был сидеть я в мантии-невидимке. К тому времени я понемногу начал бороться с Империусом. И в один из моментов просветления я увидел, как у мальчишки в ряду передо мной из кармана торчит палочка. В последний раз тогда я держал палочку в руках ещё до Азкабана; и я украл её. Я так помню, этим мальчишкой был ты, Поттер. Что ж, тем забавнее. Винки ничего не заметила — она боялась высоты и прятала лицо. Тем было лучше для меня. После матча мы были уже в палатке, когда услышали тех, с позволения сказать, Пожирателей, которые решили поразвлечься с магглами. Я был в ярости, Поттер. Эти жалкие черви, отрекшиеся от Господина, осмеливались радоваться своим никчёмным жизням! Чёрт подери, их надо было наказать! Винки утащила меня в лес… она хорошо меня знала и боялась, что я вырвусь из-под контроля окончательно. Я сумел пустить в небо Чёрную Метку. Потом министерские Ступефаи ухитрились разорвать связь между ней и мной… единственное, за что я благодарен министерским идиотам. Но потом отец нашёл меня, пока я валялся без сознания… снова наложил на меня Империо и увёл домой. Винки уволил… он не думал больше, что она способна со мной справиться. Мой собственный отец обращался со мной, как с опасным диким животным… забавно, не правда ли, Поттер?
А может быть, то был песок, сыпавшийся из одной половины песочных часов в другую… и как только песок в верхней половине закончится, чьё-то время истечёт. Гарри надеялся, что его собственное. В полном эмоциональном отупении ему думалось, что пусть кто-нибудь другой продолжает этот отвратительный фальшивый фарс под названием «Жизнь Мальчика-Который-Выжил-И-Жалеет-Об-Этом».
— А потом, — голос Крауча стал мечтательным, — мой Господин пришёл ко мне. Это был лучший момент моей жизни… Господин наложил на отца Империо. Я был свободен — наконец-то… В Албании Господин схватил Берту Джоркинс и пытал. Она рассказала ему обо мне и рассказала о Турнире Трёх Волшебников. И у Господина появился план — план, в исполнении которого я мог быть ему полезен. Господин спросил, готов ли я ради него пожертвовать всем. Я сказал: «Да, готов». Это была моя мечта, моё главное счастье — служить ему, доказывать свою преданность. Он сказал, что должен поместить в Хогвартс верного человека. Того, кто незаметно проведёт Гарри Поттера к победе в Турнире. Того, кто будет следить за Гарри Поттером. Кто превратит Кубок Огня в портключ и позаботится о том, чтобы Поттер добрался до него первым, чтобы Кубок отнёс его к моему господину.
Гарри чувствовал себя мусорным ведром. Сначала человек берёт несколько листов пергамента и пару часов строчит, излагая бумаге всё, что мучит его, всё, что не даёт ему спать, всё, что давно и жгуче вертится на кончике языка. А потом разрывает эти листы на мелкие куски и кидает в безропотное мусорное ведро, которому можно скормить всё. Но кто сказал, что мусорному ведру действительно комфортно при таком положении вещей?
— Я должен был пробраться в замок под видом ученика Дурмстранга — благо как раз предоставлялся случай… Олег Крам, студент последнего курса Дурмстранга, лицо известной компании мужского нижнего белья, как раз находился поблизости, в какой-то гостинице в трёх улицах от моего дома… готовился к очередной фотосессии. Не составило никакого труда пройти в его номер — паршиво охраняются эти гостиницы, скажу я тебе, Поттер. Он, конечно, пробовал сопротивляться, но мы с Хвостом всё же были раза в четыре сильнее, чем он один, — Крауч усмехнулся, насколько Гарри мог понять по голосу. — До утра я держал его под Империусом и вызнавал все подробности его жизни, чтобы не попасть впросак. А потом срезал столько волос, чтобы хватило на год, аккуратно сложил все его записи — я заставлял его делать записи о том, с кем, как и почему он видится каждый день, чем занимается, что они в своём Дурмстранге уже прошли, а что нет, и многое другое… и убил его. Вытащили тело из гостиницы и зарыли на ближайшем заброшенном дворе. Сколько на задворках Лондона можно встретить подходящих дворов, Поттер… У нас заранее было с собой Многосущное зелье, а потом я варил его здесь, в Хогвартсе — ингредиенты крал у Снейпа под мантией-невидимкой, той самой, что скрывала меня тогда на матче. Никто ничего не заметил, хотя в холле гостиницы скучало двое тупиц, которые именовали себя охраной, — Крауч рассмеялся. — Просто было пробраться сюда. Просто было понемногу добавлять зелье в свой сок и тянуть его за завтраком у тебя под носом. А те бутылки с соком, которые всегда были у меня собой, пока мы с тобой тренировались в июне на опушке Запретного леса? Ты всегда пил из одной, а во второй было Многосущное зелье для меня. Ты даже ни разу не попробовал выпить из моей бутылки, Поттер, ты наивен, как младенец…
Крауч помолчал и добавил:
— Правда, начались проблемы с отцом — Хвост иногда писал мне об этом. Отец периодически выходил из-под действия Империо и порывался рассказать всё старому маразматику. Господин перестал выпускать его из дома, велел ему посылать в Министерство письма о том, что он болен. Но отец всё равно ухитрился сбежать, и я должен был любой ценой предотвратить встречу отца с Дамблдором. И когда отец внезапно появился из леса прямо за моей спиной, я был ошеломлён в первую секунду. Удача сама плыла в руки, Поттер. Пока ты бегал за директором, я убил своего отца, трансфигурировал в кость и зарыл в лесу. А потом сам в себя ударил Ступефаем. Больно, зато действенно — все до единого поверили моему невнятному рассказу. Ты очень трогательно цеплялся за меня, Поттер — как будто мне что-то могло угрожать…
Гарри закусил губу и почувствовал, как лопается старый шрам под нажимом зубов. Кровь потекла по губе, закапала на пол. «В холле уже есть несмываемое пятно моей крови… здесь будет ещё одно?»
— А сегодня вечером я прошёл в лабиринт третьим и прямиком пошёл к Кубку — я успел изучить лабиринт до мелочей, пока он рос; в конце концов, никто не следил, куда я хожу по ночам, Олег Крам — совершеннолетний мальчик с головой на плечах. Я нарисовал подробный план лабиринта и наметил кратчайший путь. Превратить Кубок в портключ было делом нескольких минут, Поттер. И к тому времени, как вы с Диггори добрались до Кубка, я успел заскучать в ожидании. Мой Господин возродился… — голос Крауча постепенно утих, как будто он боялся выдать себя интонациями, сорваться на ликующий экстаз, который испытывал.
При упоминании о Седрике губы Гарри задрожали, но он не расплакался. Для этого требовались бы силы, требовались бы эмоции — а их Гарри взять было уже неоткуда. Он был истощён сегодняшним днём, выжат досуха, разбит и оставлен в буквальном смысле слова на полу умирать.
— Эй, Поттер, я знаю, что ты жив и в сознании. Так что будь добр, отреагируй. Зря я, что ли, над тобой распинаюсь, а?
Гарри с усилием перекатился на спину, игнорируя боль во всём теле — к боли он уже начал привыкать, да и после всего услышанного она значила меньше, чем ничего. Барти Крауч склонился над Гарри, вглядываясь ему в лицо. Гарри показалось, что глаза Крауча на миг вспыхнули жидким золотом, но это, скорее всего, была галлюцинация.
— Ну так что, Поттер? Говори, пока можешь. Если попросишь, может быть, даже убью тебя сам. Всегда питал к тебе странную слабость.
— Зачем? — шевельнул губами Гарри. Губы не слушались.
— Говори громче, не слышу, — Крауч почти нежно приподнял Гарри с пола, поддерживая под лопатки.
— Зачем?
— Что зачем?
— Зачем… всё это? У тебя было до мерлиновой бабушки возможностей отправить меня к Вольдеморту. Ты всё это время был рядом со мной. Никто бы и не заподозрил, что это ты подсунул мне портключ. Зачем было… это всё?
— Ты имеешь в виду, отчего я тебя трахал, а не отправлял к Господину? — Крауч всерьёз задумался. — Во-первых, по плану именно на сегодня было намечено твоё триумфальное появление на кладбище. Во-вторых… ты странный, Поттер. Тебя хочется раскусить, но чем дальше пробуешь это сделать, тем больше и больше новых скорлупок находишь. Как крепко тебя ни обними, ты вечно ускользаешь из рук. Я думаю, тебя не зря распределили в Слизерин.
— Это не причины трахать меня и говорить, что я тебе нужен.
— А разве я соврал тебе хоть одним словом? Ты действительно был мне нужен, да и сейчас нужен — чтобы доставить Господину. Я ведь не уточнял, для чего. А трахать… ну, не знаю уж как для тебя, а для меня это было очень приятным дополнением. Из тебя вышла отличная маленькая шлюшка, Поттер, ты знаешь об этом?
Холодная волна ярости поднялась в Гарри, сминая на своём пути боль, усталость, отупение, ненависть к себе. Это было похоже на возрождение из пепла, уродливая карикатура на то, как феникс восставал из собственных останков; ярость делала Гарри куда более живым, чем когда-либо раньше, и он против воли улыбнулся. Ярость окатывала его холодом и жаром попеременно, пробираясь вверх по телу. И он не собирался ей противиться.
— Да, Барти. Знаю.
— Вот и молодец…
Эти слова были последними словами в жизни Барти Крауча.
Ярость стала Гарри, Гарри стал яростью; это было просто, так просто — ненавидеть и знать, что ты можешь отомстить тому, кого ненавидишь… это было упоение лучше полёта, лучше оргазма… и Гарри не раздумывая потянулся к Краучу и ласково, осторожно положил ладони на ключицы Пожирателя; кончики пальцев Гарри пришлись на горло Крауча, Гарри чувствовал, как движется под кожей кровь, как слегка сокращаются мышцы при дыхании. Крауч сглотнул, и под пальцами Гарри упруго прокатился кадык. Гарри улыбнулся — бессмысленно и нежно, как безобидный сумасшедший, которого даже выпускают иногда погулять без надзора в саду психбольницы — и резко нажал.
Быть может, здесь всё же не обошлось без магии, хоть она и была заблокирована. Иначе чем объяснить то, что короткие ногти Гарри прорвали кожу и плоть без усилий, легко вонзились в мышцы; пальцы Гарри сжались вокруг позвоночного столба и дёрнули, добиваясь лёгкого хруста. Кровь хлестала в лицо Гарри бешеными струями, заливала ему лицо и одежду, попадала в рот — щедро, солёная, горькая, жгучая, ещё дымящаяся, алая-алая кровь; Гарри глотал её, улыбаясь, а она всё била и била ему в лицо, как будто никогда не собиралась кончаться, и его пальцы продолжали терзать уже мёртвого Барти Крауча, протискиваясь сквозь плоть, перерывая сухожилия с упорством гидравлического пресса. Голова Крауча покачнулась и упала с чмокающим, влажным, мягким звуком. Руки Гарри скользнули по изодранным остаткам шеи; кровь была такой скользкой… такой липкой… такой горячей. Тело упало рядом с Гарри. Голова лежала в нескольких дюймах от левой руки своего бывшего хозяина, со слипшимися от крови волосами, восковыми глазами и удивлённо приоткрытым ртом.
— Молодец… — повторил Гарри. — Я был хорошим, правда?
Внезапно Гарри затрясло, как в лихорадке; он дрожал и дрожал, неспособный остановить это. Он обхватил себя обеими руками, чтобы согреться; руки были мокрыми, в крови, и только добавили холода. Впрочем, по сравнению с тем холодом, каким тянуло из чёрной дыры где-то там, где у нормальных людей гнездится то, что принято называть душой, это было сущим пустяком.
Дверь Большого зала вылетела, рассыпаясь по дороге в щепки; на пороге появились Дамблдор и Грюм с палочками наизготовку.
— Отставить атаку, мёртв не Гарри! — приказал Дамблдор куда-то через плечо.
Они быстрым шагом подходили к нему, директор школы, где он учился, и старый аврор, применявший к нему Империус из лучших побуждений; но быстрее их были две лёгкие фигуры, бежавшие со всех ног.
Они упали на колени в лужу крови рядом с Гарри — неестественно яркие багровые брызги разлетелись во все стороны веером — и обняли Гарри, прижали к себе крепко-крепко, как будто никогда и никому не позволили бы больше его обидеть. Гарри судорожно цеплялся за Фреда и Джорджа в ответ и чувствовал, как от их живого тепла уходит его дрожь; его руки и лицо пачкали их в крови, но им едва ли было до этого какое-нибудь дело. Его рубашка и джинсы промокли насквозь, пропитанные кровью того, кого он убил минуту назад, и облепили тело, и эта кровь снова пачкала близнецов; но их руки так плотно смыкались вокруг него, словно всё, что он только что сделал, ничего, совершенно ничего не значило.
Он чувствовал бешеную тревогу и умиротворённую радость — и это были их тревога и радость; он чувствовал огромную любовь и осторожную заботу — и это были их любовь и забота; он чувствовал надсадную боль и тошнотворную горечь — и это были его собственные боль и горечь.