Доклад: Глава 14. 55 страница
Мой род происходит от самой Кассандры; от одной из ветвей, их было много, древние греки были на редкость любвеобильным народом… и всегда кто-то в поколении — эмпат, или пророк, или ещё кто-нибудь… как правило, средний или младший. Старший обычно без особенного дара… он становится главой семьи. Я младший, нас было только двое — я и Девон… я — пророк… меня с детства учили Прорицаниям, настоящим… мне их преподавал кентавр, они почти все пророки либо отличные толкователи… а этот бред, который нам даёт Трелони, вообще бесполезен. Дар открывается после паломничества. Паломничество в нашей семье — это открытие дара… тьфу, повторяю одно и то же. Надо измениться коренным образом, сходить в какое-нибудь священное место или ещё что-нибудь сделать — что потянет, это индивидуально… первые из рода чаще всего ходили пешком в Мекку, потому и называется паломничество, хотя на самом деле это полный дурдом.
Когда приходит срок паломничества, каждый из нас вычисляет сам. Берутся дата рождения, дата зачатия, дата дня вычисления… много чего берётся, тебе неинтересно, но можешь это проверить, если хочешь, в библиотеке Хогвартса про это есть, но никто не интересуется — с таким-то профессором Прорицаний… у моего отца, например, уже у самого дети появились, когда пришёл срок. В паломничестве он и погиб, кстати… мне было тогда четыре.
Я сказал матери, что мой срок — это будущий учебный год. И что мне, дескать, кровь из носу требуется половину года провести юношей, половину девушкой. Вжиться в другой пол, понять иную сторону бытия… уже и не помню точно, что я там плёл. На самом деле мой срок был тем же летом, всего на две недели. Я сказал матери, что поеду к бабушке, бабушке написал, что завёл подружку и хочу пару недель отдохнуть подальше от матери, она у меня строгая. Дело техники — написать несколько ни к чему не обязывающих писем, велеть домашнему эльфу отправлять их раз в несколько дней — бабушке из Ривьеры, матери от бабушки, и никому не рассказывать о поручении. Мама и бабушка на ножах, не общаются, так что не разоблачили бы. Сам отправился в лес, без палочки… жёг травы, собирал ягоды, слушал ручьи… от волков на дереве прятался, отмахивался горящими ветками от каких-то ещё зверюг с острыми зубами. В общем, проникся природой по самое не могу. Очнулся после этих двух недель на какой-то глухой поляне, весь одухотворённый, радостный — дар раскрылся. Тут же, на месте, гадал по каким-то травкам-муравкам, пробовал. Угадай, на кого я гадал? На тебя, светел Мерлин… нет, не на «плюнет — поцелует — к сердцу прижмёт — к чёрту пошлёт», хотя с меня, идиота, сталось бы… гадал, разлюблю тебя или нет. Вышло, что без тебя я не смогу.
Долго я там сидел, гадал и перегадывал, медитировал, грибы специальные ел, для расширения сознания… кентавры, кстати, без этих грибов не обходятся, они у них чуть ли не в метаболизм встроены. И всегда одно и то же. Либо ты, либо ничего, дырка от бублика. Сам понимаешь, веселей мне от этого не стало.
Потом начался учебный год. Помнишь, уже после того, как ты стал чемпионом, я подошёл к тебе поговорить, а ты послал меня далеко и надолго? Тогда, под деревом у озера… я, конечно, понимаю теперь, что ты был прав — теперь, когда ты в двух шагах, и ничего против меня не имеешь. А тогда я готов был вести себя, как герой любимых романов Панси Паркинсон: пойти разреветься в подушку, посудой в стенки покидать, убить кого-нибудь в сердцах и пуститься в бега… я был в истерике, в самой настоящей. Потом как-то дотянул до середины декабря, уехал домой, там меня уже ждала мать со всем, что нужно девушке… Это был самый настоящий финт ушами, Гарри. Я переоделся в девушку, наложил эти иллюзионные чары, и мы отправились в Министерство. Там историю про закрытый пансионат в Северной Америке проглотили без труда, даже не спросили, как мальчика могут отправлять по обмену в пансионат для девочек… я эту дыру в рассказе заметил уже после того, как всё изложили Фаджу. Сидел, как на иголках… обошлось, Фадж — тупица. Мать предоставила все документы для обмена, пансионат такой и правда есть, она им сама заведует — вот только в семье Забини никогда не рождались девочки, и ученицы такой там попросту не могло быть. Об этом, разумеется, в Министерстве не знали — кто бы им сказал? Так всегда в старых чистокровных семьях, секрет на секрете и тайной погоняет, пусть они и дутые по большей части, секреты эти, бутафорские...
С Дамблдором оказалось и того проще. Мы с матерью выложили ему историю про обмен, добавили специальный жалостливый рассказ о том, что бедная девочка, то есть Элоиза, не ладит с однокурсницами, и хорошо бы ей сменить обстановку на семестр… Директор согласился, я уже думал, всё получилось… а потом мать вышла из кабинета, а Дамблдор поймал меня за локоть и сказал: «Удачи тебе с ним, Блейз». Меня как пыльным мешком стукнуло… наверное, он отличный легилиментор, иначе откуда бы ему знать? У меня ко всему этому латентные способности, я даже не чувствую никак, если ко мне в голову лезут.
Потом ещё мадам Помфри посвятили в затею в переодеваниями — правда, не объяснили ей, зачем оно, и то хлеб. С тобой как-то подружились… я ходил и надеялся, как последний кретин, что мне что-нибудь светит, ходил и надеялся, надеялся… смешно сказать, к Седрику Диггори ревновал. Да и вообще к каждому столбу; хотя так восторженно ты смотрел только на Диггори, на столбы внимание редко обращал...
Потом всё пошло хуже. Мать начала подозревать, что что-то не так; слава Мерлину, у неё нет ни капли крови Кассандры — не то раскусила бы. Был бы жив отец, наверняка поймал бы меня на вранье сразу, как я заикнулся бы об этой притянутой за уши затее с мифической Элоизой… Плюс статьи Скитер просто выводили мать из себя, ей казалось, они порочат весь наш род. И мадам Помфри давила: ей не нравилось, как заживает ожог от соплохвоста, ещё что-то… она говорила, вредно так долго быть под чарами иллюзии. Директор тоже давил. Раза четыре вызывал в кабинет, кормил своей лимонной приторной дрянью и интересовался, как идёт покорение тебя. Я честно говорил, что никак. Он всё кивал, а в последний раз по-отечески предложил покончить с маскарадом, раз ничего не получается. Долго и нудно вещал о правде и лжи, о том, что мне надо пойти и признаться тебе во всём, извиниться за все прошлые и будущие грехи… я соглашался и понимал, что так не сделаю. А потом была та статья… где ты говорил, что предпочитаешь мальчиков. Меня и сорвало с катушек. Дальше ты и сам знаешь...
Хуже всего было объясниться с матерью. С Министерством она сама договаривалась, наплела им что-то про какие-то семейные обстоятельства, мол, надо было срочно вернуть дочь в пансионат, спасибо за участие, милый Корнелиус. Директор администрации своей тоже что-то наврал, убедительно, наверно — никто ничего не спрашивал и подозрительно не смотрел. От одноклассничков во главе с Малфоем я сумел всё скрыть… тогда сразу, как ты исчез из спальни, вернул чары на место, вышел гордо под улюлюканье Кребба с Гойлом, собрал вещички и смылся из Хогсмида на «Ночном рыцаре». Видел по пути, как ты летаешь над Хогвартсом.
Эй, ты уже спишь? Молчишь, значит, спишь...
А в этом году я чуть не рехнулся первого сентября — сначала, когда увидел тебя, потом, когда ты… высказался. Обидно было, кстати, до жути… я всё лето тобой бредил, домовые эльфы простыни едва до дырок не достирали… умом понятно, что ты-то обо мне летом не думал, а всё равно обидно. Ау, Гарри, спишь? Спишь. Спи… бледный какой. Раз спишь, скажу… когда проснёшься, ни за что не буду этого говорить… я люблю тебя. Жить без тебя не могу. И эта треклятая любовь будет со мной до конца — я гадал, я теперь не могу ошибаться, когда гадаю… если бы не так любил, убил бы тебя на хрен, честное слово — за то, что стал от тебя зависеть. Никогда ни от кого не зависел, никому не подчинялся… а если скажешь спрыгнуть с Астрономической башни — спрыгну. Ну, разве что поцелуй потребую напоследок, но спрыгну обязательно. Я-те-бя-люб-лю. Чёртовы романы Панси — это я оттуда таких слов понабрался.
Какой ты милый, когда спишь...
Блейз замолчал и безнадёжно уткнулся лбом в край кровати.
Гарри заснул спустя минут двадцать после того, как дыхание самого Блейза стало мерным и медленным.
Глава 20.
Человеческая жизнь похожа на коробку спичек.
Обращаться с ней серьёзно — смешно.
Обращаться не серьёзно опасно.
Акутагава Рюноскэ, «Слова пигмея».
«МАССОВЫЙ ПОБЕГ ИЗ АЗКАБАНА
БЛЭК — ИДЕЙНЫЙ ВДОХНОВИТЕЛЬ СТАРОЙ ГВАРДИИ?
Вчера поздно вечером Министерство магии объявило о массовом побеге из Азкабана.
Министр магии Корнелиус Фадж принял репортёров нашей газеты в личном кабинете, где и подтвердил, что несколькими часами ранее из отделения строгого режима бежали десять заключённых. Фадж сообщил также, что уже уведомил премьер-министра правительства магглов о том, насколько опасны данные преступники.
«К несчастью, мы с вами вновь оказались в той же ситуации, что и два с половиной года назад, после побега маньяка-убийцы Сириуса Блэка, — сказал Фадж. — И нам кажется, что оба происшествия связаны между собой. Столь массовый побег невозможен без пособничества извне, и, по-видимому, помощь была оказана ни кем иным как Блэком, первым заключённым, которому удалось бежать из Азкабана. Мы считаем, что Блэк выступил идейным вдохновителем беглецов, в числе которых находится и его двоюродная сестра, Беллатрикс Лестрейндж. Со своей стороны, мы делаем всё возможное, чтобы выследить и поймать мерзавцев, и убедительно просим магическую общественность проявлять бдительность и ни при каких обстоятельствах не вступать в контакт с вышеозначенными преступниками».
«А то все бегут с ними пообщаться и узнать последние новости из Азкабана...»
Гарри испытывал большое желание покрутить пальцем у виска. Даже если бы Сириус и был преступником, что неправда — как бы он в одиночку, будучи в бегах, без денег, без поддержки, без каких-либо связей организовал массовый побег из Азкабана? Силой мечты о том, чтобы так и случилось? Фадж — положительно король кретинов. Ясно же как день, что дементоры перешли на сторону Вольдеморта (то-то он вчера так радовался) — уж тот-то их ни в чём ограничивать не станет — а жалкая кучка людей из азкабанского персонала подавно не смогла удержать в камерах Пожирателей Смерти.
С чёрно-белых колдографий смотрели девять магов и одна ведьма; нетерпеливо барабанили пальцами по рамкам, нагло щурились, ухмылялись, вызывающе вздёргивали подбородки. Беллатрикс Лестрейндж, единственная женщина, выглядела самой безумной. Она была похожа на Сириуса — такого, каким он был в Визжащей хижине, измученного, выжатого тюрьмой, но не сломленного, с горящими глазами и уверенной, хоть и слегка сумасшедшей улыбкой. Гарри стало жутковато, и он отложил газету в сторону. Аппетит испортился окончательно.
К вечеру новость о побеге из Азкабана разнеслась по всей школе. А с утра всех школьников встретили огромные буквы на доске объявлений:
«УКАЗОМ ГЛАВНОГО ИНСПЕКТОРА ХОГВАРТСА
Преподавательскому составу школы запрещается предоставлять учащимся какую-либо информацию, не имеющую прямого отношения к их служебным обязанностям.
Данный указ выпущен на основании декрета об образовании за № 26.
Подпись: Долорес Джейн Амбридж, главный инспектор Хогвартса».
Ли Джордан при Гарри на перемене высказал в лицо Амбридж, пока она отчитывала Фреда и Джорджа за волшебные хлопушки, взорвавшиеся в стенах школы (доказательств, что это сделали близнецы, у неё не было, но это её не остановило):
— Хлопушки не имеют отношения к предмету, профессор! К Вашим служебным обязанностям!
На следующий вечер Ли явился на занятие Эй-Пи с замотанной в окровавленный платок ладонью; Гарри лично притащил ему маринада горегубки и велел первые пятнадцать минут занятия посидеть спокойно. Ли пробовал протестовать, но Гарри сдвинул брови, и Джордан покорно замолчал, опустив изрезанную ладонь в маринад.
— Гарри...
— Что, Ли? — Гарри, уже собравшийся начать следить за тем, чем занимаются члены Эй-Пи, обернулся
— Тебе она тоже говорила резать себе руку?
— Да, — пожал плечами Гарри.
— Долго?
— Недели две, — Гарри не помнил точно. — В первый раз неделю и во второй тоже… кажется...
— Две недели? — в тёмных глазах Джордана заплескалось неподдельное восхищение. Может быть, тем ученикам Хогвартса, которые не привыкли к постоянной боли, наказание Амбридж казалось действительно ужасным.
— Ну да, — Гарри дёрнул плечом. — Ерунда на постном масле… ладно, я пойду проверять, как там людям колдуется.
А людям колдовалось с каждым разом всё лучше и лучше; Гарри каждый раз учил их двум-трём новым заклятиям, обязательно одно защитное, одно нападения, и ещё что-нибудь бонусом, если у всех всё получится. Каждый раз проверял, усвоили ли прошлый материал; устраивал регулярно дуэли один на один и стенка на стенку; комната поставляла манекены для отработки особо вредительских заклятий, поставляла книги, приборы — иногда Гарри устраивал подобие лекций и рассказывал, зачем нужны вредноскопы и Зеркала Заклятых. Рассказывал о прошлой войне с Вольдемортом, за неимением собственных воспоминаний пользуясь книгами из Запретной секции и теми, которые давала Выручай-комната. Но упор, конечно же, делался на практику. С его занятий уходили уставшими, измотанными, но никто не жаловался.
Занятия окклюменцией со Снейпом проходили далеко не так безоблачно, как занятия ЗОТС с Эй-Пи.
На втором занятии Снейп не стал тратить время на предварительные разговоры. Коротко велел:
— Доставайте палочку, Поттер, и готовьтесь… Раз, два, три, Legillimens!
Почти жалобное «Protego» Гарри опять оборвалось на половине, как проклятое; заклятие Снейпа врезалось в голову Гарри и впиталось в «металл», которым Гарри окружил доступ в свои мысли.
— Что Вы сделали, Поттер? — Снейп, не опуская палочки, подозрительно смотрел на Гарри.
— Не знаю, — честно сказал Гарри и хлопнул ресницами для вящей убедительности.
— Не знаете? Что ж, попробуем ещё раз… Legillimens!
Это было уже какое-то совсем другое Legillimens, не такое, как первое; оно взрезало металл газовой горелкой и проникло в его мозг нагло, по-хозяйски. Гарри шатнулся и упал, но удара о пол уже не почувствовал.
Ему девять, бульдог тётушки Мардж загнал его на дерево… внизу, на дорожке сада, счастливо хохочут Дурсли… Чёрный пёс скрывается под Дракучей Ивой, таща за собой почти безжизненное тело — белая кожа, рыжие волосы, неестественно выгнувшаяся нога… Дракон прорывается сквозь тучи, молния раскалывает небо в двух шагах, наполнивший воздух гром проходит через всё тело… Гарри и мистер Уизли бегут по коридору без окон… Чёрная дверь вдалеке… ближе, ближе… сейчас они войдут туда… но мистер Уизли уводит его влево, на лестницу… Вниз, вниз...
Он обнаружил себя лежащим на полу в компании выпавшей из рук волшебной палочки и дикой головной боли. Кажется, Снейп снял заклятие раньше, чем Гарри сумел начать сопротивляться.
Гарри узнал эту чёртову дверь, которую столько раз видел во сне.
— Что спрятано в Департаменте тайн? — вырвалось у Гарри прежде, чем он сообразил прикусить язык.
— Что? — Снейп явно не ожидал такого расспроса.
— Вольдеморт хочет получить что-то, что лежит в Департаменте тайн, — Гарри рывком встал; перед глазами замелькали белые круги, и пришлось опереться о стену. — Что это?
— Не смейте называть Тёмного лорда по имени! — рыкнул Снейп.
— Я не Пожиратель Смерти, — процедил Гарри. — И буду называть Вольдеморта как хочу.
— Ещё раз, Поттер, и Вы навсегда лишитесь сомнительного удовольствия учиться у меня окклюменции, — прошипел Снейп; губы зельевара побелели от бешенства.
Гарри и самому задним числом показалось, что он перегнул палку. Но извинения Снейп, пожалуй, счёл бы за издевательство.
— Так что спрятано в Департаменте тайн, сэр? — повторил Гарри уже более вежливым тоном.
— Многое, что Вас совершенно не касается, Поттер, — отрезал Снейп. — И попрошу Вас запомнить: защита эмпата годится против эмоций. Опытному легилиментору ничего не стоит её пробить, что я Вам только что продемонстрировал. Хотите Вы того или нет, Вам нужна окклюментивная защита. Кроме того, прочтите же, чёрт Вас побери, книги из списка, что я Вам дал, и усвойте разницу между сознанием и ощущениями! Защита эмпата и защита окклюментиста между собой пересекаться не должны. Теория чувств и ощущений — это база, самое простое, что можно придумать. Её недостаточно, Поттер!
Гарри ошарашенно уставился на Снейпа; не предшествуй этом разговору четыре с половиной года неприязни, Гарри решил бы, что о нём заботятся и беспокоятся. Но...
Но.
— Я прочту, — нашёлся наконец Гарри с ответом. — Сэр.
Снейп поморщился, как будто вместо персика укусил грейпфрут.
— Попробуем ещё раз, Поттер. И по возможности не используйте способности эмпата: это только добавит Вам беспомощности.
Гарри не имел ни малейшего понятия, как разделять способности эмпата и способности окклюментора (он вообще сомневался, что вторые у него наличествуют), но кивнул.
— Legillimens!
— Prote...
Ему восемь… в тупике, где он спрятался от Дадли с бандой, душно и тесно, локоть оцарапан о ржавый гвоздь, но нельзя и шевельнуться… Одиннадцать — ночное бдение на полу в хижине на маленьком островке, шёпотом тоскливое: «С днём рождения, Гарри...»… Чулан… засохшая кровь, сломанные рёбра, темнота и тишина… Снитч, бьющийся в руке, и вместо победы — досада; дали конфету, а оказалась картонная...
— Pro… te…
Вкус Костероста на языке — гадость… Бесконечные окна дома Дурслей, которые Гарри должен сегодня вымыть — руки ноют, от запаха моющего средства дурно… Мёртвое лицо Седрика, зигзагообразный шрам между бровями, потухшие серые глаза...
— Prote… go…
Авады шелестят мимо виска — с каждым разом Вольдеморт швыряет их всё ближе к цели… «Из тебя вышла отличная маленькая шлюшка, Поттер, ты знаешь об этом?»...
— Protego!!!
Гарри проморгался — глаза слезились — и увидел, что Снейпа отшвырнуло к стенке. Стол и пара стульев были сметены зельеваром в полёте. Сам слизеринский декан лежал на полу, не шевелясь; и сердце Гарри ушло в пятки.
Колени стукнулись о каменный пол; безвольная рука в дрожащих пальцах Гарри — пульс есть, есть!
— Ennervate, — облегчённо всхлипнул Гарри, сдёрнул очки и быстро протёр глаза кулаком.
Нашёл из-за кого реветь, придурок. Ничего ведь с ним и не сделалось… ведь не сделалось, правда?
— Поттер, не нависайте надо мной, как Дамоклов меч, — последовал ответ с пола на Ennervate. — Дайте мне встать.
Гарри отодвинулся, понаблюдал, как Снейп пытается сесть, но всё время скользит по полу и падает на локти, и протянул руку помочь. Отчего-то слизеринский декан очень долго, склонив голову набок, смотрел на протянутую руку, не меньше минуты; Гарри уже подумывал, не пострадало ли зрение Снейпа от удара о каменную стену, и хотел было взять зельевара за плечи и поднять без непосредственного участия последнего, но тут Снейп рывком сел сам и цапнул протянутую руку Гарри — не выдернешь.
— Что это, Поттер?
«Ой, идио-от...» Гарри мысленно надавал себе пинков. Не мог левую руку протянуть, без шрамов от режущего пера?!..
— Шрамы, — уныло ответил Гарри; Снейп выжидательно смотрел, и было ясно, что, несмотря на свои приличных размеров шишку повыше виска и необычно сильную бледность, он не отстанет от Гарри, пока не услышит ответа. Разве что Ступефаем или Петрификусом левой рукой приложить...
— Я вижу, что это шрамы, Поттер, не притворяйтесь более тупым, чем Вы есть на самом деле, — Гарри заподозрил, что это отнюдь не комплимент, а самый настоящий наезд. — Откуда они?
— Появились, — буркнул Гарри.
— Поттер! — вызверился Снейп; Гарри даже стало немного страшно. — Немедленно отвечайте: почему у Вас на руке вырезано «Я не должен лгать»?
Тут Гарри захлестнула злость — такая, от которой дрожат губы и сужаются глаза, при которой совершаешь большие ошибки, а потом всю жизнь за них расплачиваешься; такая сильная, звенящая, чистая злость, что Гарри вскочил, высвободив руку, едва не вылетевшую при этом из сустава, отшатнулся и выкрикнул:
— Немедленно отвечать!? Надо же, какая забота, какой интерес… а раньше, бывало, кровью истекаю, от малфоевских Авад уворачиваюсь — а Вам всё равно, сэ-эр, — Гарри издевательски растянул последнее слово. — Что же изменилось, если не секрет? — шипел Гарри, яростно сверкая глазами. — Подыхал у Вас на глазах, а Вы меня слизняков перебирать посылали за то, что в Большой зал не ходил, или кабинет Ваш отдраивать. Сколько на мне долбаных шрамов, которые никого никогда не интересовали, и Вас в первую очередь… а этот, глядите, сразу всё Ваше внимание к себе приковал...
— Поттер, — процедил Снейп ледяным тоном, — кажется, Вы взяли себе в привычку кричать на меня. Смею Вас уверить...
В чём он там хотел уверить Гарри, последний решительно не хотел знать.
— Почему бы и не покричать, сэ-эр? Вы мне за это взыскание назначите? Баллы снимете? Уроки окклюменции отмените? Ах, какая жалость, я так расстроюсь… В этой долбаной школе меня били, насиловали, пытали, травили!.. Вынужден Вас разочаровать — Вам сюда просто нечего добавить, — выплюнул Гарри. — Сэр.
Последнее слово прозвучало матерным ругательством.
— Поттер, Вы с ума сошли? — Снейп опасно прищурился. — Кто Вас насиловал? Кто Вас пытал?
Гарри опёрся рукой о стену и расхохотался. Искренне, звонко, весело; хохотал, пока снова не потекло из глаз, уже не от страха за чью-то жизнь, сгибался пополам, запрокидывал голову, смахивая рукавом с лица слёзы истерики. И вместе с солёной горячей жидкостью, с громким, неуместным, сводящим щёки смехом выплескивалось напряжение, уходило, оставляя за собой звенящую пустоту и усталость.
— Мерлин мой, — выдавил из себя Гарри, просмеявшись. — Как это мило звучит, сэр, как здорово! Ещё скажите, что ничего не знаете о Круцио и Креагрэ Инкрескунт, которые Малфой отчего-то особенно любит в меня пускать… не знаете о Ступефаях, Петрификусах и Инкарцеро, которых я вообще не беру в расчёт… знаете, Ваш во всех смыслах любимый ученик обожает испытывать второе Непростительное на людях, скованных Петрификусом. Он считает, это очень эстетично, когда они не дёргаются и не орут, а молча плачут.
Снейп потрясённо молчал, переваривая информацию. Гарри недоверчиво уставился на него.
— Вы что — правда не знали? Ничего себе… ну тогда я Вам больше ничего рассказывать не буду о детских шалостях слизеринцев, ещё перевпечатлитесь...
— Поттер, — голос Снейпа звучал очень напряжённо, — когда и почему Вы прыгали с Астрономической башни, чтобы покончить с собой?
— Почти год прошёл, а Вы спросили, — заметил Гарри едко. — В Вас случайно эстонской крови нет, сэр?
— Почему, Поттер?
— Какая теперь разница, — тихо сказал Гарри. Весь кураж, вся истерика ушли; захотелось свернуться клубком — привычка ещё от чулана под лестницей, где Гарри мог выпрямляться в полный рост только лет до восьми-девяти, а потом существовал там в неком свёрнутом состоянии — и заснуть без сновидений, просто вывалиться в темноту и покой. — Даже мне уже нет никакой разницы, — Гарри вспомнил лихорадочно горячие пальцы Блейза, всю ночь в Выручай-комнате сжимавшие его ладонь. — А Вам тем более.
Гарри сунул палочку в карман и поправил перекособочившиеся очки.
— В следующий понедельник в шесть, сэр. Я прочту книги, — ну забыл Гарри о них… не до книг было в тот вечер.
— Постойте, Поттер!..
— До свидания, сэр, — буркнул Гарри, захлопывая за собой дверь.
Третье занятие было чрезвычайно натянутым.
— Вынимайте палочку, Поттер. Готовы? Раз, два, три, Legillimens!
— Prote!.. — Гарри захлебнулся заклинанием и потерялся в водовороте воспоминаний.
Запах пыли, шёпот: «Только не в Слизерин»? Отчего же? Ты будешь великим… это написано у тебя на лбу, можно сказать...»… Тяжёлое тело василиска продавливает грязь и пыль, и некуда деться, никак не спастись...
— Ex… pono… — выстонал Гарри сквозь сжатые зубы — шрам пылал. — Expono!..
— Соберитесь, Поттер. Раз, два, три… Legillimens!
За всё занятие Снейп не сказал и пары десятков слов, если не считать «раз-два-три-Legillimens». Впрочем, Гарри тоже не горел желанием вести со своим деканом светские беседы.
Защищаться получалось серединка на половинку; боль в шраме сбивала, мешала сосредоточиться. Какие-то заклинания если и выбивали Снейпа из мозга Гарри, то ненадолго и кое-как. Книги помогли, и защита эмпата, изрядно потрёпанная вторым занятием, но всё же оставшаяся на месте, больше не попадала под губительное действие Легиллименс. К несчастью, даже книги не давали действенного совета насчёт того, как научиться окклюменции; все они твердили, что каждый вырабатывает свою защиту сам. Гарри пробовал заклинание за заклинанием, по вечерам освобождал голову от мыслей по инструкции Снейпа, каждый понедельник, чувствуя себя бараном, плетущимся на заклание, шёл на «дополнительное занятие по зельеварению». Пожалуй, он предпочёл бы зельеварение, где ему всё удавалось с ходу.
Шрам ныл теперь непрестанно, то сильнее, то слабее; наверно, чутко реагировал на перепады настроения Вольдеморта, кисло предполагал Гарри. От постоянной занятости — уроки, домашние задания, Эй-Пи, окклюменция, тренировки по квиддичу — и от боли во лбу Гарри сделался раздражительным, дёрганым, нервным. Он избегал и близнецов, и Блейза, чаще всего сбегая в Выручай-комнату, и там в одиночку занимался до остервенения домашним заданием и практикой ЗОТС. Уставая, он засыпал прямо там; так бывало и в прошлом семестре, но никогда раньше Гарри так себя не изматывал. От усталости, впрочем, боль чуть притуплялась — или притуплялось восприятие Гарри, которому после восемнадцати часов бдения без минуты отдыха было уже всё равно, что у него, где и зачем болит. Даже второе по счёту дежурство в ночном Хогвартсе прошло без происшествий; Гарри встретилась только миссис Норрис, но и та обошла его по большой дуге, хотя ничем не рисковала — сливочного пива у Гарри с собой сегодня не было. Дафна Гринграсс, как и Гарри, особой весёлостью не отличалась, поэтому они перебросились парой слов, прежде чем разделиться и ещё парой — после того, как утром встретились в гостиной. Что-то своё мучило старосту пятого курса Слизерина, и по горло занятого Гарри такое положение вещей более чем устраивало.
Занятый делами суматошный остаток января прошёл, начался февраль; Гарри заметил это только потому, что в подземельях стало куда более сыро, чем раньше — с приходом первого февраля начались вьюги с неприятным липким снегом, снег не таял, а как-то разжижался в кашу под ногами. Прошло почти две недели; приближалось четырнадцатое февраля.
— Гарри...
— Да? — Гарри, копавшийся на полках в библиотеке, поднял голову: перед ним стоял непривычно робкий Блейз Забини.
— Скоро четырнадцатое февраля.
— Ага, — не стал отрицать очевидного факта Гарри.
— Это праздник… и будет поход в Хогсмид.
Гарри чуть было не спросил: «Какой праздник?», но вовремя опомнился.
— У тебя уж есть планы на четырнадцатое? — с такие лицом, подумалось Гарри, не вопросы задают, а шагают в пропасть.
— Н-не знаю… — определённых планов у Гарри не было, но, как только ему напомнили о дне святого Валентина, ему пришло на ум прошлое четырнадцатое февраля: тогда он был там с близнецами, но встретился с ними случайно...