Реферат: Марина Цветаева «Благоуханная легенда»

Марина Цветаева

«Благоуханная легенда»

Аннотация


Прежде, чем приступить к этой книге, я несколько лет «бродила» вокруг Марины. В результате на свет появился целый цикл исследований: «Мария Александровна и Иван Владимирович Цветаевы. Жизнь на высокий лад»; «Край бузины и край рябины. Цветаевы в Тарусе»; «Сергей Эфрон. Крылатый Лев или… Судите сами»; «Ариадна и Мур. Путь в никуда»; «Анастасия, Валерия и Андрей Цветаевы. Разными дорогами»; «София Парнок и Константин Родзевич. Две стороны одной луны». Работая над этими книгами, я сделала для себя массу открытий о жизни и личности поэта, чем и хочу поделиться.


«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Новый завет, от Иоанна).


Вступление


Мария Александровна Цветаева, мать Марины, 2 января 1888 года сделала в своём дневнике запись, в которой, по сути, дала оценку творческого кредо поэта: «Какая прелесть – стихотворения Надсона! Лермонтов и Гейне – мои излюбленные поэты – бледнеют перед ним. Какой правдой дышит всякое слово его, каким чистым светом от него веет! Какой высокий подъем души, сколько глубины мысли, ширины взгляда!

Не говорите мне – он умер – он живет.

Пусть жертвенник разбит – огонь еще пылает,

Пусть роза сорвана – она еще цветет,

Пусть арфа сломана – она еще рыдает!..


Какая прелесть! Теперь он мой любимый поэт. В Гейне и Лермонтове мне всегда чего-то не хватало – именно этого чистого идеализма, этого постоянного стремления к правде и свету! Устами его говорит болезненно-чуткая, чистая, высоко-человеческая душа! Он так и рвется к свету и истине, к добру, к познанью, к свободе, но крылья его надломлены…

Вот он мог бы сказать про себя: для себя я сам – весь мир! Да, в душе его действительно лежал нетронутым целый мир, правды и добра, и этот мир вылился в его звучном, чудном стихе. Он был в жизни то же что в поэзии – олицетворением правды и добра…Сомнения тоже тревожили и мутили душу поэта, но он выходил из этих сомнений и борьбы всегда так благородно! Это не восторженный идеалист как Шиллер, не разочарованный скептик как Байрон, не спокойный философ как Гете (в своей лирике), не беспечный анакреон как Пушкин – он весь – стремление к истине. Ради нея, для нея он живет, ея он ищет на всех путях, но не только субъективно-восторженно, но и вполне сознательно и объективно. Поэт - в самом чистом и светлом смысле этого слова…».

Я часто слышу от поклонников таланта Марины Цветаевой вопрос: А можем ли мы подходить к Марине с обычной меркой? Ведь она гений. Да чего греха таить: я и сама себе не раз задавала этот вопрос, а ответа не находила. И задумалась я: а что же такое обычная мерка? И никаких мерок, кроме Божьих заповедей не нашла. Тогда возник другой вопрос: заповеди – это для всех или гениев не касаются? И сомнений у меня не возникло, что для всех, иначе и смысла в них нет. Не существует обычных или необычных мерок – мерки едины. Всё, что сотворил Всевышний, – первично; всё, что творится человеком, – вторично. Ни одна самая прекрасная картина и никакие сладкоголосые рифмы не передают аромата цветения и тепла солнечных лучей, и не греет нарисованный очаг.

Человек сотворён, прежде всего, как человек, и если в гордыне своей он возносится, не признавая начал добра и зла, сотворённых вместе с миром, то и света не будет в его душе и погрузится он во мрак.


Муся


Марина Цветаева родилась 26 сентября (9 октября) 1892 года в день святого Иоанна Богослова, со Слов которого я и начала эту книгу. Иоанн Богослов считается покровителем авторов, так что Марина с рождения обрела покровителя своих творческих начал. Думается, уместно тут упомянуть, что прапрадед Марины из цветаевского рода, будучи священником села Стебачево (бывший Суздальский уезд Владимирской губернии, ныне Тейковский район Ивановской области), в 1786 году участвовал в строительстве сельского храма Иоанна Богослова.

Отец Марины - профессор Московского университета Иван Владимирович Цветаев (1847-1913) - был женат вторым браком на Марии Александровне Мейн (1868-1906). Супруги жили в собственном доме в Трёхпрудном переулке, 8 (между Тверской и Бронной), который достался в приданое первой жене Ивана Владимировича Варваре Дмитриевне Иловайской (1858-1890) от её отца, известного историка Д.И. Иловайского (1832-1920). Варвара Дмитриевна умерла от тромбофлебита вскоре после рождения сына Андрея. Иван Владимирович, обожавший свою первую жену, остался с двумя детьми на руках: семилетней Валерией и новорождённым сыном. Через год после смерти Варвары Дмитриевны он вступил в брак с Марией Александровной.

Иван Владимирович сообщал 5 октября 1892 года о рождении Марины своему другу, профессору Петербургского университета, И.В. Помяловскому: «…Не писал я Вам потому, что ранний переезд с дачи, обусловленный ожиданием нового члена семьи, поставил у меня все вверх дном. Сначала мы жили у родителей Марьи Александровны, пока приводился в порядок наш дом. Затем мы с Марьей Александровной переехали в Трехпрудный, но Лера (домашнее имя Валерии – здесь и далее курсив автора) и Андрюша с их штабом остались там. По переезде новые хлопоты по устройству дома, путешествия ежедневные к детям и приготовления к грядущему событию, выразившиеся сношениями с акушером, повивальной бабкой и фельдшерицей и исполнением обширных предписаний первого из них по части заготовления многочисленнейших медикаментов заняли у меня все время. В беготне и хлопотах, я и не видал, как миновали недели…

Приближались роды, и я решил написать Вам обо всем, когда это дело кончится и больная встанет. Ныне исполнилось 9 дней с появления на свет дочери Марины, Марья Александровна сидит сейчас у постели в кресле и слушает лопотанье увивающейся около нее Леры. Первый дебют Марьи Александровны был очень трудным: доктор вынужден был делать операцию и вынимать ребенка силою. Намучившись, она сама умоляла прибегнуть к щипцам. Недаром ее отец, потерявший мать Марьи Александровны при появлении последней на свет, поставил доктора еще накануне родов.

Теперь все понемногу приходит в должный порядок. Марья Александровна кормит сама и доколе дело идет благополучно. Завтра ей позволяют пройтись по комнате».

Судя по письму, роды были очень сложными, и мать и новорожденная получили сильный стресс.

Почему родители выбрали дочери имя Марина, мне до конца понять не удалось. В православные святцы выбор имени никак не укладывается - именины Марины 13 марта и 30 июля. Известно, что Мария Александровна очень хотела сына и собиралась дать ему имя Александр в честь своего отца Александра Даниловича Мейна (1836-1899), в жилах которого текла немецкая и сербская кровь. Своей матери Марии Лукиничны (урождённой Бернацкой, 1841-1868), она не знала. Её воспитала бонна, вызванная специально из Швейцарии, Сусанна Давыдовна (известна под именем Тьо, 1842/43-1919), ставшая впоследствии супругой А.Д. Мейна. Бабушку Марии Александровны звали Марианна Станиславовна (урождённая графиня Ледуховская, 1816-1846), она была польских кровей. Имена Марианна и Марина есть в списке имён Польского канонического календаря. Вероятно, имя Марина, имеющее один корень с именами Мария и Марианна, больше пришлось по душе Марии Александровне. Возможно, в роду Александра Даниловича Мейна кого-то звали этим именем. В чём я уверена, так это в том, что Иван Владимирович никоим образом не повлиял на выбор имени для дочери.

Мария Александровна сама кормила дочь недолго, пришлось прибегнуть к услугам кормилиц. Что успела Марина всосать с молоком матери, а что нет - трудно сказать.

Крестили Марину Цветаеву в домовом университетском храме - церкви св. мученицы Татианы на Моховой. Таинство крещения совершил настоятель храма – протоиерей Н.А. Елеонский, друживший с Иваном Владимировичем. В семилетнем возрасте Марина Цветаева впервые исповедовалась Елеонскому и осознанно причастилась. Её крёстной матерью стала Надежда Александровна Сытенко, очевидно, подруга Марии Александровны, проживавшая неподалёку от храма в Мамоновском переулке. Кто был крёстным отцом, доподлинно неизвестно, но, вероятнее всего, это был Александр Данилович Мейн.

24 ноября 1892 года Иван Владимирович Цветаев писал Помяловскому: «Вы спрашиваете о нашем житье-бытье. Живем потихоньку. Лера готовится в 1-й класс гимназии. Андрюша больше буянит и ломает свои и чужие вещи. Марья Александровна обучает Леру музыке, ведет хозяйство, наблюдает за кормлением Марины, уже сделавшейся толстой девицей».

Первое лето своей жизни Марина провела на снятой родителями даче в Песочном рядом с Тарусой. Эту дачу семья Цветаевых будет снимать у города почти 20 лет.

25 февраля 1894 года И.В. Цветаев вновь упоминает Марину в письме Помяловскому: «Марина Ивановна имеет вид квадратный, у нее в 1 год 5 месяцев уже 14 зубов, а ораторские способности она унаследовала от матери».

14 (27) сентября 1894 года появилась на свет сестра Марины Анастасия, о чём Иван Владимирович 29 сентября пишет тому же адресату: «Девица наша уродилась маленькая-маленькая, точно карлица, весила она 7 ¼ фунтов. Сравнительно с Мариной она представляется какой-то половинкой.

…Мое поколение на ½ живет у Мейнов. Дома Лера и Настасья».

С раннего детства Марина, которую в доме звали и Мусей и Марусей, пристрастилась к чтению. Вот что об этом Иван Владимирович писал Помяловскому 8 октября 1898 года: «Муся перебила брата в искусстве чтения и любознательности. Сама без учителя, она, словно колокольчик, прозванивает вслух свои книжечки, читая их безграмотной няне Настасьи Ивановне. Последняя наук не признает никаких и любит стишки только, сочиненные Абрикосовыми для оберток шоколада». И 5 ноября тому же адресату: «…Андрюша грызет корни учения, обнаруживая склонность к механике игрушек, чем к филологическим дисциплинам (на днях стреляя пробкой, чуть не вышиб он глаза Марусе), Маруся упорно и без учителя отзванивает одну книжку за другой, Ася (домашнее имя Анастасии), по обычаю, мешает брату и сестре в их ученых занятиях, к удовольствию первого и к ярой злобе последней».

Сводная сестра Марины Валерия была гораздо старше брата и сестёр. Она училась в Екатерининском институте на полном пансионе и дома бывала лишь на каникулах. Судя по письмам Ивана Владимировича, младшие дети радовались появлениям Лёры. Сама Валерия впоследствии писала в своих воспоминаниях о Марине: «Сестра Марина, едва овладев подобием грамотности, детскими каракулями на всех случайных клочках писала стихи. Внешне тяжеловесная, неловкая в детстве, с светлой косичкой, круглым, розовым лицом, с близорукими светлыми глазами, на которых носила долгое время очки, Марина характером была неподатливая, грубовата. Заметен был в ней ум и с детства собственный внутренний мир. Слабая ориентировка в действительности в дальнейшем превратилась в до странности непонимание реального окружения и равнодушие к другим».

Из писем Ивана Владимировича видно, что маленькие Муся и Ася вели далеко не мирное сосуществование. 4 мая 1899 года он писал И.В. Помяловскому: «…кричат Марина и Настасья, вечно что-то между собой разделяя, причем последняя норовит получить себе всегда львиную долю, но бывает за это бита своей старшей полновесной сестрицей».

Анастасия Цветаева в своих воспоминаниях писала о сестре: «Первое воспоминание о Марине. Его нет. Ему предшествует чувство присутствия ее вокруг меня, начавшееся в той мгле, где родятся воспоминания.

Давнее, как я, множественное, похожее на дыхание: наше «вдвоем», полное ее, Мусиного старшинства, своеволия, силы, превосходства, презрения к моей младшести, неуменьям и ревности к матери. Наше «вместе» - втроем, полное гордости матери своим первенцем, крепким духом, телом и нравом; полное любования и жалости к младшей, много болевшей.

…В мамином дневнике много лет спустя мы прочли: «Четырехлетняя моя Маруся ходит вокруг меня и все складывает слова в рифмы, - может быть, будет поэт?»

Предчувствие не обмануло Марию Александровну. Замечу, что «много болевшая» младшая Анастасия проживёт почти 99 лет невероятно трудной жизни, «крепкая духом, телом и нравом» Марина выдержит лишь 49.

Мария Александровна Цветаева была очень одарённой и образованной женщиной: знала четыре европейских языка, хорошо рисовала, была прекрасной пианисткой и обладала хорошим голосом (альт). Её музыкальная карьера не состоялась, так как выступать на сцене в дворянских семьях считалось неприличным. Отец Марии Александровны А.Д. Мейн принадлежал дворянскому сословию (как и её мать) и был человеком состоятельным, так что материально она была обеспечена. Занимаясь хозяйством и воспитанием детей, Мария Александровна всё свободное время отдавала помощи мужу в создании Музея изящных искусств (ныне Музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина), строительство которого началось в 1898 году, и музыке. Она мечтала дать своим дочерям хорошее музыкальное образование, но такой страсти к музыке, как у неё, у них не возникло.

Марина Цветаева в своей автобиографии написала, что в 6 лет она поступила в музыкальное училище Зограф-Плаксиной, где проучилась вплоть до 1902 года.

Валентина Юрьевна Зограф-Плаксина (1866-1930), выпускница педагогического факультета Московской консерватории, в 1891 году основала «Общедоступное музыкальное училище» по адресу Никитский бульвар, 45 (в Мерзляковском пер.). Ныне в этом здании располагается Академический музыкальный колледж при Московской государственной консерватории. По Уставу в это училище принимали с 7 лет, но Устав был утверждён в 1913 году, так что, возможно, до этого учеников принимали и ранее установленного возраста.

В автобиографической прозе «Мой Пушкин» Марина Цветаева впоследствии писала: «Немножко позже – мне было шесть лет, и это был мой первый музыкальный год – в музыкальной школе Зограф-Плаксиной, в Мерзляковском переулке, был, как это тогда называлось, публичный вечер – рождественский. Давали сцену из «Русалки», потом «Рогнеду» - и:

Теперь мы в сад перелетим,

Где встретилась Татьяна с ним.

…Что же, Муся, тебе больше всего понравилось? – мать, по окончании.

- Татьяна и Онегин.

- Что? Не «Русалка», где мельница, и князь, и леший? Не «Рогнеда»?

- Татьяна и Онегин.

- Но как же это может быть? Ты же там ничего не поняла? Ну, что ты там могла понять?

Молчу.

Мать, торжествующе:

- Ага, ни слова не поняла, как я и думала. В шесть лет! Но что же тебе там могло понравиться?

- Татьяна и Онегин.

- Ты совершенная дура и упрямее десяти ослов! (Оборачиваясь к подошедшему директору школы, Александру Леонтьевичу Зографу.) Я ее знаю, теперь будет всю дорогу на извозчике на все мои вопросы повторять: “Татьяна и Онегин!” Прямо не рада, что взяла. Ни одному ребенку мира из всего виденного бы не понравилось “Татьяна и Онегин”, все бы предпочли «Русалку», потому что – сказка, понятное. Прямо не знаю, что мне с ней делать!!!

- Но почему, Мусенька, “Татьяна и Онегин”? – с большой добротой директор.

(Я, молча, полными словами) “Потому что – любовь”…».

Прочитав этот отрывок, я несколько смутилась. Во-первых, мало вероятно, что образованная и воспитанная Мария Александровна стала бы называть да ещё при посторонних людях свою шестилетнюю дочь дурой. Во-вторых, никакого Александра Леонтьевича Зографа никогда в природе не существовало, а бессменным директором музыкальной школы была Валентина Юрьевна Зограф-Плаксина. Предположим, Марина забыла, кто был директором школы и, к кому обернулась мать. В таком случае весьма странно, что она «вспомнила» все материнские слова, да и свои ответы. Либо память Марины не распространялась только на людей, либо «Мой Пушкин» - просто художественный очерк. Я склонилась ко второму и с грустью отметила, что образ матери показан Мариной далеко не с лучшей стороны. К сожалению, и все остальные члены семьи в Марининой автобиографической прозе выведены в искажённом малоприятном свете: отец, хоть и добрый, но ничего не замечающий вокруг себя человек, сестра Ася – пустоватое, бесталанное существо, сестра Валерия описывается с налётом презрения, брат Андрей как чужеродный человек. Анастасия Цветаева в своих воспоминаниях писала: «Читая Маринино «Мать и музыка», не могу не возразить на то, что она там пишет о Лёре: Марина очень любила Лёру и в детстве, и в отрочестве. Разойдясь с Лёрой, позднее, она невзлюбила все в Лёре и, не считаясь с явью, перенесла свое позднейшее чувство на – детство, тем исказив быль. Такое Марине было свойственно по ее своеволию – с былью она не считалась, создавая свою. (Мама в ее писаниях кажется мне тоже упрощенной, схематичной.)»

Посвятив изучению жизни семьи Цветаевых не один год, я пришла к окончательному выводу, что гениальное Маринино творчество настолько далеко от реалий, что по нему можно судить только об особенностях личности самого автора. Обо всех членах семьи Цветаевых я написала в своих исследованиях: «Мария Александровна и Иван Владимирович Цветаевы. Жизнь на высокий лад», «Анастасия, Валерия и Андрей Цветаевы. Разными дорогами», где постаралась дать объективные образы этих людей.

Марина в своих воспоминаниях выражала обиду на мать, что та её мало любила, так как хотела сына вместо дочери. Утверждала она и то, что мать больше любила младшую дочь. Надо сказать, что Мария Александровна, вынашивая второго ребёнка, также мечтала о сыне. Я абсолютно уверена, что дочерей она любила одинаково. Просто Ася была младше и эмоционально ближе матери, к тому же в детстве она много болела. Вероятно, Мария Александровна внешне проявляла в отношении Аси больше теплоты и жалости. Марине же была нужна вся материнская любовь – вся без остатка, делиться этой любовью она ни с кем не хотела – отсюда и возникла её неудовлетворённость от отношений с матерью, от которой Марина так и не смогла избавиться в течение жизни.

Мария Александровна занималась с детьми не только музыкой, но и немецким и французским языками, что в будущем им очень пригодилось, и, прежде всего, Марине.

На лето семья каждый год выезжала в Тарусу – одно из самых чудеснейших мест близ Москвы. «Полноценнее, счастливее детства, чем наше в Тарусе, я не знаю и не могу вообразить», - вспоминала Анастасия Цветаева. Помимо того, что Таруса с детства пропитала Марину красотой русской природы, там она узнала о существовании секты хлыстов. Вернее, секты как таковой уже не было, её уничтожили в ходе судебного процесса 1893-1895 гг. (Тарусское хлыстовское дело), но, вероятно, уцелели некоторые последователи хлыстовского учения. В своём эссе «Хлыстовки» Цветаева впоследствии напишет о том, как её тянуло к ним и как она желала, чтоб они её похитили для себя. Знала ли Марина, будучи уже взрослой женщиной, что одним из направлений деятельности хлыстов по распространению своей ереси было воспитание детей-сирот и молоденьких девушек из бедных семей, которые впоследствии не выходили замуж и принадлежали секте? Сама она никогда и никому принадлежать не хотела, однако, будучи по своей природе бунтаркой, видимо, почувствовала в хлыстах родной душе бунтарский дух. Это родство, вероятно, и зародило в Марине Ивановне мечту быть похороненной в Тарусе на хлыстовском кладбище.

В 1898 (возможно в 1897) году Александр Данилович Мейн приобрёл в Тарусе дом, чтобы летом быть поближе к семье дочери, но сам пожить в этом доме не успел. Летом 1899 года он скончался. Похоронили его на Ваганьковском кладбище рядом с первой женой, матерью Марии Александровны. После смерти мужа в этом доме безвыездно жила Сусанна Давыдовна Мейн.

Осенью 1901 года Марина Цветаева поступила в подготовительный класс 4-й женской гимназии, располагавшейся по адресу Садово-Кудринская, 3. Проучилась она в этой гимназии только год.

В сентябре 1902 года у Марии Александровны обнаружили чахотку, и ей было рекомендовано лечение за границей. Расставаться с дочерьми она не хотела, поэтому решили всей семьёй, за исключением Андрея, ехать в Италию. Андрей остался в семье деда, Д.И. Иловайского, чтобы продолжить обучение в гимназии. Валерия, уже закончившая в 1900 году Екатерининский институт и посещавшая Высшие женские курсы В.И. Герье, ехать не хотела, но против воли отца не пошла. Иван Владимирович оформил служебную командировку, и в конце октября семья выехала за границу. По дороге в итальянский курортный городок Нерви, близ Генуи, Цветаевы вынуждены были сделать остановку в Вене, так как Марии Александровне в дороге стало хуже.

Побывав в Генуе, семья устроилась в Нерви в «Русском пансионе» на улице Каполунго. Там Марина и Ася вкусили настоящей свободы, «подаренной» болезнью матери. Лёра свободу младших сестёр не ограничивала. Свободные не только от опеки старших, но и от каких-либо занятий, девочки проводили время в компании мальчишек, перенимая от них мальчишеские привычки, в том числе и дурные. Эта вольница поселилась в Мариной душе навсегда, в Асиной – на время.

Валерия Цветаева пишет в своих воспоминаниях о Нерви: «Сад наш кончался крутым скалистым спуском к морю, берег завален был большими камнями, обломками скалы – подойти к воде было трудновато. В первый же день приезда Марина, поскользнувшись, очутилась в воде, в башмаках и платье. Уменью лазить по скалам Асю и Марину научили неизменные их товарищи – двое мальчиков, дети хозяина пансиона. Все свое свободное время проводили они на скалах. Там было их воображаемое “разбойничье гнездо”. Володя – младший из мальчиков – стал “атаманом”, и пошли у них игры одна увлекательней другой. Но дальше – больше, игры стали опасными, а дети превратились, в конце концов, в настоящих сорванцов».

Через месяц лечения состояние здоровья Марии Александровны улучшилось, и она продолжила занятия с детьми музыкой. Иван Владимирович, как только жене стало легче, поехал по городам Италии решать вопросы, связанные с созданием Музея. Марину вся окружающая атмосфера располагала к сочинению стихов.

По воспоминаниям Анастасии Цветаевой, Марина в Нерви получила травму головы, упав с крутой лестницы на камень.

В апреле 1903 года в Нерви приехала Сусанна Давыдовна. Она поселилась в гостинице «Бориваж», найдя обстановку в «Русском пансионе», где было много революционно настроенных людей и пропагандировалось безбожие, недопустимой. Марину и Асю она забрала к себе. Вольница закончилась, и для детей это было ударом.

Мария Александровна и Лёра присоединились к Ивану Владимировичу, совершавшему поездку по Италии.

В мае Сусанна Давыдовна увезла Марину и Асю в Швейцарию в Лозанну, где устроила их в пансион сестёр Лаказ. Расставание с полюбившимся Нерви стало для детей настоящим горем, но Лозанна настолько пришлась им по душе, а в пансионе была такая дружественная атмосфера, что они быстро смирились с новым местом. Лето сёстры провели вместе с пансионом в Альпах, затем начались занятия.

Из воспоминаний Анастасии Цветаевой: «Атмосферой пансиона Лаказ была – общая дружба, и мы попали в нее совсем для себя нежданно. Не за то нас тут встретили тепло все, что мы были Овчарка и Мышка (прозвища, придуманные Мариной), Муся и Ася, как в Нерви, а за нашу судьбу девочек, отец которых далеко, в холодной, дикой России, а мать – больна, каждый старался облегчить нам именно эту тяжесть. Но ни одна из этих двадцати чужеземных девушек не упускала случая внушить нам, что наши “друзья” в Италии, говорившие нам, что нет Бога, - это наши враги! С отважным, готовым к бою лицом, слушала долго Маруся такие речи. Вдаль зорко, широко раскрыты были ее светлые глаза, равнодушные и надменные».

Бунтарский дух Марины всегда роднил её с инакомыслием, ибо оно всегда гонимо. Однако под влиянием общей атмосферы пансиона она на время прониклась католичеством.

26 июня 1903 года И.В. Цветаев писал жене Д. И. Иловайского Александре Александровне о Марине: «За Марусю даже страшно: говорит, как взрослый француз, изящным, прямо литературным языком…пишет по-русски правильнее и литературнее пяти- и шестиклассников в гимназиях…Экие дарования Господь ей дал. И на что они ей! После они могут принести ей больше вреда, чем пользы». Да уж, воистину родительское сердце не обманешь.

9 ноября 1903 года Иван Владимирович писал И.В. Помяловскому: «Что касается девочек, то говорят совершенно верно, что дети скоро забывают прошлое и привыкают к настоящему. Это большое счастье для малолетков на случай смерти родителей. Поплачут – поплачут и потом скоро втянутся в окружающую жизнь с ее особыми интересами и заботами. Так и наши Муся и Ася: они совсем вошли во вкус своей пансионской жизни, совсем “полюбили милую Лозанну с ее озером больше Москвы” и просят оставить их и на будущий год и на будущее лето там, чтобы пожить каникулы у подножия Монблана».

Летом 1904 года Марине и Анастасии всё же пришлось распрощаться с Лозанной. Родители увезли их в Германию, где Марии Александровне предстояло дальнейшее лечение. Лето семья провела в Шварцвальде.

Из Шварцвальда они переехали в расположенный в его предгорьях Фрейбург, где девочек устроили в пансион сестёр Бринк. Мария Александровна поселилась рядом с пансионом, Иван Владимирович уехал в Москву.

После Нерви, пансиона Лаказ и Шварцвальда пансион Бринк показался Асе и Марине сущей тюрьмой. Строгая дисциплина, муштра и скудное питание не могли доставить детям радости. Единственное, что скрашивало их жизнь, это ежедневные часы и воскресные дни, проводимые у матери. Зимой начались беды, о которых говорит письмо Ивана Владимировича, приехавшего к семье на Новый год.

2 января (н. ст.) 1905 года он писал архитектору Музея изящных искусств Роману Ивановичу Клейну (1858-1924): «Какое несчастное начало нового года постигло меня тут! Вчера обе наши девочки явились с прогулки на высокую гору окровавленными: их дура-воспитательница повела на гору, когда под ногами был лед, они, спускаясь по крутой дорожке, упали одна на другую, причем младшая разбила себе нос до хряща, а старшая сорвала кожу на колене. День был холодный и ветреный; жена, не зная последнего обстоятельства, вышла на воздух, простудила себе горло и теперь опять сидит с бесчисленным бронхитом, повторяемость которого приводит ее в большое уныние. А эту ночь и утро засыпали меня телеграммами о несчастье, постигшем нас в Музее. Пять депеш лежит предо мною, и из них три с советами не волноваться и не двигаться в обратный путь…Только из Вашей депеши я узнал, в каком пункте здания случилась непоправимая беда. Но эта же телеграмма поставила для меня вопрос: каким образом случился пожар вдали от обитаемой части Музея, в зале, запертом со всех сторон, изолированном? Как мог случиться пожар с воскресенья на понедельник, когда в передней половине здания не должно было быть ни одного рабочего?..». Иван Владимирович крайне тяжело переживал пожар в строящемся музее, который безвозвратно погубил массу экспонатов, добытых им с огромным трудом.

Болезнь не оставляла Марию Александровну, и врачи посоветовали перевезти её в санаторий в Санкт-Блазиен, недалеко от Фрейбурга. Иван Владимирович должен был вернуться в Россию. Девочки остались во Фрейбурге одни. Ненавидя пансионную жизнь, они начали по-своему протестовать против неё: научились разговаривать на тарабарском языке; Марина на уроке рукоделия связала фигурку с хвостом и рожками, чем повергла в шок весь пансион. Будь Мария Александровна рядом, вряд ли бы они решились на такое озорство. Дело дошло до исключения, однако начальство, войдя в положение семьи, не пошло на эту крайнюю меру.

Когда начались каникулы, Иван Владимирович перевёз детей в Санкт-Блазиен. Анастасия Цветаева в воспоминаниях писала об их пребывании там: «…Идем, пристыженные папиной простотой, ясной душой, такой не похожей на наши, и нам жаль его всем пылом наших озорных и печальных сердец – и ничем этой розни помочь нельзя – и чем же можем порадовать папу!»

Вспоминала о том времени и Валерия Цветаева: «…Начались затеи, несообразные для девочек 13 и 11 лет: в свободный день, гуляя по благоустроенным сосновым дорогам Шварцвальда, зайти в придорожную пивнушку и пить наперебой, кто счетом больше проглотит кружек пива, и идти на дорогу с палкой в руках, изображая подвыпивших буржуа.

Правда и раньше бывали тяжелые выдумки: так, молодечества ради, в гостях у художника унести под бельем пачку этюдов, поставив этим родителей в невозможное положение».

Замечу, что такого рода «приватизацией», правда уже не молодечества ради, впоследствии грешили не раз и сама Марина, и её дети Ариадна и Георгий.

Состояние Марии Александровны было неутешительным, но она рвалась домой в Россию. По совету врачей в начале сентября 1905 года семья переехала в Ялту, чтобы провести там зиму.

Интересны воспоминания А. Цветаевой о подготовке к отъезду в Ялту: «В который раз в жизни, бродячей, - чемоданы, тюки, корзины… Мама, кашляя и улыбаясь папе и нам, укладывает вещи…

- Дорогой помощник мой… - говорил папа. – Я тебя утомил, дружок мой…

- Что ты, что ты!.. – отвечала бодро мама.

Мы стараемся больше помочь в укладке вещей.

- Ну, иди, иди, - добро говорит мама Марусе. – Мне папа и Ася помогут! Нет у тебя таланта к этому. Иди, читай!

Маруся благодарно глядит на маму. Завтра – в путь! В Россию…».

Могла ли предположить Мария Александровна, сколько раз в жизни Марине придётся укладывать вещи и как отсутствие «таланта» к этому, в общем-то, не столь сложному делу, будет отравлять ей жизнь.

Приведу ещё один отрывок из воспоминаний Анастасии Цветаевой, характеризующий как героев книги, так и взаимоотношения в семье. Путь в Ялту лежал через Севастополь. Там, во время прогулки с отцом, десятилетняя Ася не удержалась и попросила Ивана Владимировича купить понравившуюся ей книгу. Вот что она пишет об этом: «…Я шла в горячем вихре стыда. Но счастье его смело. Когда папа заплатил за него двадцать пять копеек серебряными монетками и книжка оказалась в моих руках, я шла назад счастливая. Но когда мы вошли в комнату, где нас ждала мама, и она увидела в моих руках купленное, я, должно быть, выдала лицом непрочность моего счастья. Мама сразу поняла, что не папа выбрал мне эту книжку, - это ей было ясно. Она ничего не сказала. Она только на меня поглядела. И стыд победил счастье. Оторвавшись от книги, неумолимый взгляд Маруси уже шел за каждым моим движением, беспощадно-насмешливо. Глаза ее были чуть суженными, в невыразимом презрении. И только папа, давно забыв о покупке, не замечал этой трагической пантомимы».

Очевидно, где-то здесь зарождался знаменитый Маринин девиз – «Не снисхожу», а, впрочем, может быть, гораздо раньше. Из воспоминаний Анастасии Цветаевой: «Рассказ мамы о первом Мусином театре: в антракте, в ложе Большого театра, не перегибаясь через ее край, думаю, от страха глядеть вниз, а может быть, от природной близорукости не видя ничего, кроме края балкона, Муся, наслаждаясь апельсином, сосредоточенно отколупывала сильными пальцами тугую золотистую шкурку и кидала ее вниз, в партер».

Думается, дело тут не столько в природной близорукости, сколько в природной «слепоте», выражающейся в отсутствии ощущения окружающих. С возрастом на головы полетят более тяжёлые предметы, но об этом позже.

И ещё один отрывок: «С Лёрой в доме нашем поселилось праздничное. Ее комната была – особый мир. Моему уму он был недоступен, но волновал и влек. Муся имела доступ к ее книжному шкапу (мамы ее, чем-то отличавшемуся от всего нашего): невысокий, ореховый, необычной формы, с двумя узкими зеркалами на створках. На полках жили непонятные книги (английские), в них цвели немыслимой красоты цветные картинки. Сердце от них пылало, как те лужайки, озера и цветущие рощи и облака, - и, раз, по настоянию Муси, мы вырезали самое восхитившее, грубым, безвозвратным движением ножниц, причинившем Лёре столько же горя, сколько мечталось счастья и от этого – нам! Потом были негодующие мамины нотации и наши слезы, наказания и непоправимое ощущение пустоты в сердце, жалости и стыда».

Что чувствовала маленькая Ася мне понятно, а вот что чувствовала маленькая Марина – не совсем. Во всяком случае, в свои семнадцать лет она ринется против отца защищать поэта Эллиса, искромсавшего для своего удобства библиотечные книги в Румянцевском музее, считая, очевидно, что поэту всё дозволено.

В Ялте семья сначала устроилась на даче Вебера, но ни само место расположения дачи, ни её обитатели не пришлись по душе Марии Александровне и Ивану Владимировичу. Вскоре они перебрались на дачу дальнего родственника Ивана Владимировича Сергея Яковлевича Елпатьевского, которая располагалась на Дарсановской горке.

С.Я. Елпатьевский (1854-1933), врач и писатель, участник народовольческого движения, вместе с А.П. Чеховым создал в Крыму сеть лечебных учреждений для неимущих лёгочных больных.

Устроив семью, Иван Владимирович вернулся в Москву.

Марина и Анастасия в Ялте занимались на дому с учительницей. Мария Александровна продолжала занятия музыкой, но здоровье её становилось всё хуже и хуже.

В декабре на даче Елпатьевского переживали события революции 1905 года. Мария Александровна беспокоилась о муже, приёмных детях и всех близких. Согласно воспоминаниям А. Цветаевой, в Ялте обнаружились серьёзные разногласия между матерью и Мариной, связанные с тягой последней к революционерам. Тогда же Марина стала прятать от матери свои стихи. Не приемлющая никаких беспорядков Мария Александровна, вероятно, была в ужасе от Марининой жажды крушения, от её бунтарства и своеволия. Видимо, тогда она и приняла решение ограничить дочерей в правах наследства (не трогать основного капитала до возрастной зрелости - 40 лет), чтобы дочери не пустили унаследованные деньги на беспорядки. Увы, революция 1917 года проглотила вместе с прочими и капиталы Марии Александровны, и её дочерям, как и многим другим, пришлось бедствовать.

Марии Александровне становилось всё хуже и хуже, и она торопилась домой попрощаться с родными местами. Весной девочки сдали экзамены. Из Москвы приехал Иван Владимирович, а затем из Тарусы Сусанна Давыдовна с подругой, чтобы помочь перевезти ослабевшую Марию Александровну и детей в Тарусу. В который раз Марине и Асе пришлось расставаться с полюбившимися местами и людьми. Но в Крым они ещё вернутся, он им станет вроде земли обетованной.

И вновь радость встречи с Тарусой, Лёрой, Андреем и Добротворскими (родственники Цветаевых). Мария Александровна на короткое время оживилась, но тут же слегла и уже не поднималась с постели. Иван Владимирович был неотлучно возле неё. Дети фактически оказались предоставленными сами себе. Правда, Мария Александровна, пытаясь напоследок сделать ещё хоть что-то для дочерей, пригласила им портниху для уроков шитья. Анастасия Цветаева вспоминала: «К нам стала раза два-три в неделю, по маминому желанию, приходить рекомендованная для этой цели портниха – учить нас шить, и мы, сидя на верхнем нашем детском балконе, старались усвоить типы швов – «вперед иголку», «вперед и назад» и «машинный шов» (для крепости), который нашим близоруким очкастым глазам представал верхом мученья. Шили мы какие-то мешочки и рубашки и от медленности нашего шитья и жары их цвет становился сомнительным. Помню вздох, с которым Маруся – в первый ли раз? Или в который-то? – в задумчивости взяв в руки иглу, взглянула беспомощно, с отчаянием на портниху-учительницу. Вдела, вставила кончик иголки. А теперь – куда? Влево? Зеленые близорукие глаза ее смотрели с подозрением на два сложенных белых края материи, по которым должен был пойти шов. Ей было одинаково неудобно шить вправо или влево. Велено было – влево, и ее игла медленно поползла вперед».

Не знаю насколько пригодились Марине в будущем уроки тарусской портнихи, но её природная неприспособленность к решению бытовых проблем отравила ей впоследствии всю жизнь.

Воспоминания Валерии Цветаевой о том тарусском лете открывают довольно странную тягу тринадцатилетней Марины к кладбищам: «Из нашей дружбы с Мариною в те дни помню такой случай. Как-то под вечер шли мы вдвоем из Тарусы от Добротворских к себе домой. Несли мы два толстых тома