Реферат: Мода как совокупность групповых предпочтений

Министерствообразования и науки Украины

Реферат

на тему «Модакак совокупность групповых предпочтений»

Донецк 2011

Введение

изайнер одежды, столичная модница, профессиональнаяпокупательница Маша Цигаль пишет: «Я люблю необычные магазины,необыкновенные вещи. Я могу совершить шопинг в любом городе, даже там, гдепокупать нечего. Я не люблю Милан. Во-первых, это некрасивый город, он меняугнетает, и перспектива бродить по этим некрасивым улицам в поисках вещей меняпугает. Во-вторых, мне не нравятся итальянские дизайнеры — их вычурнаяроскошность, гламурность, сексуальность в кубе меня не впечатляют».

Если вы любите молодежныйстиль, стритфэшн и хотите купить, классные джинсы, модную олимпийку илиэкстремальное платье, то вам нужен Лондон. Мне нравятся магазины в Лондоне. Тамможно найти очень классные вещи. В каждом лондонском магазине своя фишка, оникомпилируют различные вещи и объединяют их общей идеей. В Лондоне очень крутыепродавцы. Они сами стильно выглядят, они в стиле магазина. Мне нравится дляшопинга Токио: там есть дизайнерский квартал, где молодые дизайнеры открываютсвои магазины. Там можно купить и дешевые вещи, и очень дорогие. А рядом стоятмультибрендовые магазины, где есть все — английские, американские, итальянские,французские дизайнеры, даже дизайнеры из Гонгонга. Я не поклонница американскихдизайнеров. Париж — тоже классное место. Там замечательные магазины, иоформлены с большим вкусом. Когда витрины одинаковые — это скука. Приятно, есливитрины меняются..."

1. Рождение стиля внутримоды

Мода — это совокупностьгрупповых предпочтений, определяющих эстетический вкус людей и их поведение.Немецкий философ. И. Кант (1724—1804) отмечал, что человеку присущаестественная склонность сравнивать себя в своем поведении с тем, кто болеезначителен (ребенку со взрослым, простому человеку — с более знатными людьми),и подражать их образу действий. Закон такого подражания, где совершенно непринимается во внимание соображение пользы, называется модой. Кант относит модук тщеславию, поскольку в ее намерениях отсутствует внутренняя ценность, а такжек глупости, так как она принуждает рабски следовать примеру. Быть модным — деловкуса. Того, кто, не сообразуясь с модой, сохраняет верность старым привычкам,называют старомодным. Того же, кто намеренно старается быть не модным, —чудаком. Все-таки лучше, считает Кант, быть глупцом по моде, чем глупцом не помоде. Мода уже по своему понятию всегда требует меняющегося образа жизни. Онастановится привычной, и тогда вкус больше не принимается во внимание. Мода прививаетсяблагодаря новизне. Мода, по существу, есть дело не вкуса, а только тщеславия.Она деспотична. Вспомним у А.С. Пушкина: «Быть можно умным человеком идумать о красе ногтей. К чему напрасно спорить с веком? Обычай — деспот средьлюдей».

Что порождаетпериодическую смену образцов культуры и массового поведения? Отчего модазахватывает разные стороны жизни человека? Как рождается стиль внутри моды?

Мода в работахсовременных философов и психологов рассматривается как сложный феномен, ворбиту которого включены важнейшие социальные, научно-технические,экономические, культурные процессы в жизни людей.

Многие исследователиопределяют моду как господство в рамках определенной культуры тех или иныхвкусов, связанных со стилем жизни, обычаями и привычками поведения. Огромноевоздействие оказывают на моду ценностные и практические установки людей.

По мнению М.Н.Мерцаловой, мода в строгом значении начала складываться во Франции в эпохупозднего Средневековья, когда в костюме стали появляться признаки, характерныедля моды и составляющие ее сущность. Предпосылки для возникновения модысложились объективно и отразили кардинальные изменения, произошедшие вполитической, экономической и культурной жизни народов и государств конца XIII— начала XIV в.

Мода может возникнутьтолько в обществе, где есть хотя бы минимальное излишество. В XVIII в. лишьнемногие жилища имели ванную. Пищу готовили по-деревенски, на дровах илидревесном угле. Только в XIX в. появилось газовое освещение. Но вот цивилизациянабирает обороты. В конце XIX в. улицы некоторых столиц заливает электрическийсвет. Технический прогресс создает определенные стили. Это сказывается навнутреннем устройстве жилища, его оформлении, на выборе предметов обихода.

«Мода отличается отобычая, или, вернее, она представляет особенный род обычая», — напишет в 1776 г. английский экономист Адам Смит<sup/>(1723—1790). Мода, по его мнению, захватывает невсех, а только людей, занимающих высшее положение в обществе. Легкость,изящество, обаяние, свойственное внешнему виду знатных людей, так же, какбогатство и великолепие их костюма, придают, так сказать, особенную прелестьлюбой форме их одежды. Пока формы эти употребляются ими, до тех пор онисвязываются в нашем воображении с представлением о чем-то прекрасном ичарующем. Но стоит моде уйти, как и сама одежда или иной предмет теряеточарование и прелесть.

Одежда и мебель вовремена Смита уже находились под влиянием моды и обычая. Но мода простиралась идальше — на предметы, зависящие от вкуса, то есть на музыку, на поэзию, наархитектуру. Менялась мода и на внутреннее убранство дома. Появилось новоеявление — скоротечность моды. Самый лучший костюм носится не дольше того срока,пока он в моде. Мода на мебель меняется менее быстро, поскольку мебельпредставляет собой вещь более прочную и более ценную. Однако за пять или шестьлет происходит полный переворот во вкусах. Произведения искусств сохраняют себяна больший срок. Например, изящное здание может признаваться таковым многовеков. Песня, сохраняемая преданием, может передаваться через несколькопоколений. Великая поэма может жить столетия.

Обычай и мода, считает А.Смит, оказывают сильное влияние на понятие прекрасного. Английский экономистпытается понять, от чего складывается диктат моды. Если, например, возможностьуказать на разумное основание, почему дорическая капитель должна лежать наколонне в восемь поперечников вышиной, почему ионический завиток должен венчатьколонну в девять поперечников, а коринфский лиственный венец — колонну в десятьпоперечников?

Установление подобныхправил может быть объяснено только привычкой и обычаем. Так как глаза привыклик определенным размерам, связанным с подобным украшением, то они были бы пораженыотсутствием этой связи.

Каждому архитектурномуордеру принадлежат свойственные ему украшения, перемещение которых не может непроизвести дурного впечатления на человека, знакомого с правилами этогоискусства. Некоторые архитекторы уверяют даже, что изящный вкус древних до такойстепени верно выбрал украшения, свойственные каждому ордеру, что лучших ивыбрать невозможно. Но если обычай установил какие-либо особенные правила длясооружений и если правила эти не безусловно плохи, то нет никакой причинызаменять их другими, столь же хорошими и даже более изящными и приятными.

«Человек показалсябы смешным, если бы появился в обществе в костюме, который никто не носит, хотяэтот костюм и был бы более удобен и приятен, чем тот, что освящен обычаем имодой. Таким же точно образом нам кажется неприличным отделывать наши квартирыиначе, чем это всеми принято, даже если бы новые украшения и заслуживали предпочтения».

А. Смит отмечает, что впоследние 50 лет музыка и архитектура испытали в Италии значительные изменениявследствие подражания оригинальным образцам некоторых великих художников.Квантилиан упрекал Л. Сенеку (ок. 4 до н.э. — 65 н.э.) в том, что тот испортилвкус римлян и осквернил суетными украшениями строгую мысль и мужественное красноречие.Г. Саллюстию (86 — ок. 35 до н.э.) и Тациту (ок. 58 — ок. 117) делались такиеже упреки, только в другом роде: говорилось, что они ввели в употребление слог,который, несмотря на свою удивительную сжатость, изящество, выразительность идаже поэтичность, был лишен простоты и естественности и давал знать о тяжелойработе, затраченной на его отделку.

Обычай и мода оказываютвлияние не только на произведения искусства. Они обусловливают и суждения окрасоте. Какие разнообразные и противоположные формы принимаются за красоту вразличных видах живых существ! Размеры, которые мы ищем в одном животном,противоположны размерам, которые нравятся нам в другом. Каждый вид животных вприроде имеет свое устройство и особенную красоту, совершенно непохожие наустройство и красоту других видов.

Французский религиозныйфилософ и филолог Клод Бюфье (1661—1737) установил, что красота каждогопредмета вообще состоит в форме и в цвете, свойственных тому классу предметов,к которому он принадлежит. Поэтому красота каждой черты человека состоит всреднем удалении от неприятных черт, поражающих нас в наших ближних. Красивыйнос, например, не должен быть ни слишком длинен, ни слишком короток, ни слишкомширок, ни слишком узок: он должен равно отстоять от этих крайностей иотличаться от каждой из них менее, чем они отличаются друг от друга.

Совсем иной образ жизни удиких и варварских народов. Говорят, отмечает А. Смит, что североамериканскиедикари при любых обстоятельствах сохраняют невозмутимое хладнокровие и считаютмалодушием обнаружить хоть на минуту, что они побеждены любовью, горем илинегодованием. Они удивляют европейцев своим мужеством и самообладанием. Можнобыло бы подумать, что в этой стране, где все люди равны по званию и богатству,браки совершаются без всяких затруднений и что они заключаются не иначе как повзаимному соглашению. А между тем все они без исключения устраиваются черезпосредство родителей: молодой человек считал бы себя обесчещенным, если бывыказал хоть какое-нибудь предпочтение одной женщине перед другой и если бы невыказал совершенного равнодушия, как к невесте, так и к дате заключения брака.

Живость и воодушевление,обнаруживаемые французами и итальянцами в разговоре о самых обыкновенныхпредметах, поражают всех иностранцев, которым случится увидеть их. Молодойфранцузский дворянин, которому отказали в ходатайстве о получении полка, был всостоянии заплакать, не краснея, в присутствии всего двора. Итальянецобнаруживает больше волнения, когда его приговаривают к штрафу в несколько сотлир, чем англичанин, которому читают смертный приговор.

2. Проявления собственнойиндивидуальности

Немецкий социолог XIX в. Г.Зиммель (1858—1918), уделявший много внимания феномену моды в контексте общественныхотношений, определил ее как компромисс между тенденцией к социальному уравнениюи склонностью личности к проявлениям собственной индивидуальности. С однойстороны, мода существует как массовое подражание всеобще признанным моднымобразцам, с другой — выражает стремление человека с ее помощью достичьиндивидуализации и самостилизации своего внешнего облика. Противоречивыйхарактер моды отражается и в ее цикле: массовость выступает одновременно иусловием возникновения моды, и причиной ее угасания, умирания — в тот момент,когда определенная форма одежды обретает массовую популярность и, казалось бы,находится на пике моды, модельеры начинают работу над новой линией.

По мнению Т.О. Бердник,моду можно представить как улицу с двусторонним движением: с одной стороны,сама действительность диктует дизайнеру свои объективные требования иподсказывает актуальные идеи, с другой, эти идеи, художественно осмысленные,оригинально оформленные и реализованные дизайнером, овладевают массами.Двуединство субъективного и объективного, исторически сложившихся в обществекультурных предпосылок появления новых модных тенденций и индивидуальногосознания художника — эти тенденции обнаруживающего и рекламируемого составляютпротиворечивую сущность моды. Объективный фактор в подобном альянсе выступает как определяющий, однакоего действия всегда проявляются только через влияние субъективного фактора.Живя в среде с определенной материальной культурой, невозможно оставатьсясвободным от ее влияния.

Объективный характермоды, невозможность существования человека — члена социума — вне этогокультурного явления наглядно демонстрирует такой феномен, как антимода.Антимода отражает стремление определенного круга людей одеваться и вести себясогласно своим собственным представлениям, отличным от нормативных правил,предписанных «приличным» обществом. Этот протест противустановившихся в обществе правил и идеалов имеет глубокие исторические корни. Всовременном обществе он находил выражение в движении битников, хиппи, панков,создававших в свое время своеобразные молодежные субкультуры. Но, рождаясь какальтернатива общепринятому вкусу, антимода обречена со временем обратиться всвою противоположность — в официальную моду, сохраняя при этом формальныевнешние проявления, но утрачивая идейное содержание. Таким образом, значениемоды состоит в том, что она является одним из способов трансляции ифункционирования некоторых феноменов культуры — ценностных установок, стиля,вкуса, эстетического идеала. Рассматривая жизнь общества как противостояниепротивоположностей, Г. Зиммель обращает внимание на такой психологическиймеханизм, как подражание. Он определяет его как процесс перехода от групповой киндивидуальной жизни. Привлекательность подражания, по мнению социолога, в том,что она представляет возможность целенаправленной и осмысленной деятельности итам, где нет ничего личного и творческого. Подражание можно было бы назватьпорождением мысли и бессмыслия. Оно дает индивиду уверенность в том, что он всвоих действиях не одинок и возвышается над другими. Таким образом, подражаниеосвобождает индивида от мучений, связанных с выбором, и позволяет ему выступатьпросто в качестве творения группы, сосуда социальных содержаний. Влечение кподражанию как принцип характерно для той стадии развития, когда склонность кцелесообразной личной деятельности жива, -но способность обрести для нее или из нее индивидуальныесодержания отсутствует. Дальнейшее продвижение состоит в том, что мысли, действияи чувства кроме данного, прошлого, традиционного определяет и будущее. Так Г.Зиммель описывает условия моды как постоянного явления в истории нашего рода.Она представляет собой подражание данному образцу и этим удовлетворяет потребностив социальной опоре, приводит отдельного человека на колею, по которой следуютвсе, дает всеобщее, превращающее поведение индивида просто в пример.

Однако она в такой жестепени удовлетворяет потребность в различии, тенденцию к дифференциации, кизменению, к выделению из общей массы. Это удается ей, с одной стороны,благодаря смене содержаний, которая придает моде сегодняшнего дняиндивидуальный отпечаток, отличающий ее от моды вчерашнего и завтрашнего дня;еще в большей степени это удается ей потому, что она всегда носит классовыйхарактер. Мода высшего сословия всегда отличается от моды низшего, причем высшеесословие от нее сразу же отказывается, как только она начинает проникать внизшую сферу. Тем самым мода — не что иное, как одна из многих форм жизни, посредствомкоторых тенденция к социальному выравниванию соединяется с тенденцией киндивидуальному различию и изменению в единой деятельности.

Г. Зиммель задаетсявопросом о значении истории моды, которая до сих пор изучалась только состороны развития ее содержаний, для формы общественного процесса. Мода являетсяисторией попыток как можно удачнее приспособить эти две противоположныетенденции к состоянию данной индивидуальной и общественной культуры. В этуосновную сущность моды входят отдельные психологические черты, которые можно вней наблюдать.

Мода означает, с однойстороны, присоединение к равным по положению, единство характеризуемого еюкруга и именно этим отъединение этой группы от нижестоящих, определение их какне принадлежащих к ней. Связывать и разъединять — таковы две основные функции,которые здесь неразрывно соединяются; одна из них, несмотря на то или именнопотому, что она является логической противоположностью другой, служит условиемее осуществления. Мода, по мнению Г. Зиммеля, является просто результатомсоциальных или формально психологических потребностей. С точки зренияобъективных, эстетических или иных факторов целесообразности невозможнообнаружить ни малейшей причины для ее формирования.

Зиммель показывает, чтоесли в общем, например, наша одежда по существу соответствует нашим потребностям,то в форме, которую придает ей мода (следует ли носить широкие или узкие юбки,взбитые или округлые прически, пестрые или черные галстуки), нет и следацелесообразности. Модным подчас становится столь уродливое и отвратительное,будто мода хочет проявить свою власть именно в том, что мы готовы принять по ееволе самое несуразное; именно случайность, с которой она предписывает тоцелесообразное, то бессмысленное, то безразличное, свидетельствует о ееиндифферентности к объективным нормам жизни и указывает на другую ее мотивацию,а именно на типично социальную как единственно остающуюся вероятной.

По мнению Г. Зиммеля, модатеперь все больше связывается с объективным характером трудовой деятельности всфере хозяйства. Как только где-нибудь возникает предмет, который затемстановится модой, так другие предметы специально создаются для того, чтобыстать модой. Господство моды особенно невыносимо в тех областях, где значимостьдолжны иметь лишь объективные соображения. Но ведь та или иная религия,конкретное научное открытие, социализм как учение тоже были в свое время не чеминым, как модой. Однако тщетно искать объективность моды. Ее предметы частолишены эстетической привлекательности, а социальные воззрения — целесообразнойсодержательности.

Мода способна придаватьодежде, вещам оттенок фривольности. Стиль поведения человека обусловлен модой.Однако, по словам Г. Зиммеля, мода присуща только высшим сословиям. Едва она проникаетв «низы», так сразу же утрачивает свой статус. Высшие сословия сразуже отказываются от данной моды и принимают новую. Вряд ли Зиммель могподозревать, что в последующий век мода нередко будет проникать в «верхи»именно из демократических слоев общества. «Низы», согласно немецкомусоциологу, стремятся «вверх». Таков и вектор моды. Однако последующаяистория моды раскрыла и иные процессы, присущие ей.

Г. Зиммель приходит кубеждению, что в низших сословиях мода редко бывает разнообразной, испецифичной. Мода выражается в обособлении: походка, темп, ритм, язык жестов.Но все это в значительной мере определяется одеждой. Одинаково одетые людиведут себя сравнительно одинаково. В этом есть еще один момент. Человек,который может и хочет следовать моде, часто надевает новую одежду. Новая жеодежда больше определяет нашу манеру поведения, чем старая, которая, в концеконцов, меняется в сторону наших индивидуальных жестов, следует каждому из нихи часто передает мельчайшие особенности наших состояний.

Моде с самого началасвойственно влечение к экспансии, будто ей каждый раз надлежит подчинить себевсю группу; однако, как только это удалось бы, она была бы уничтожена как модавследствие возникновения логического противоречия ее сущности, ибо полноераспространение снимает в ней момент отъединения. Нечто новое и внезапнораспространившееся в жизненной практике не будет названо модой, если оновызывает веру в его длительное пребывание и фактическую обоснованность. Лишьтот назовет это модой, кто уверен в таком же быстром исчезновении новогоувлечения, каким было его появление. Поэтому одним из оснований господства модыв наши дни в сознании людей является также то, что глубокие, прочные,несомненные убеждения все больше теряют свою силу. Арена сиюминутных, изменяющихсяэлементов жизни все расширяется. Разрыв с прошлым, осуществить которыйкультурное человечество беспрерывно старается в течение более ста лет, все болеесвязывает сознание с настоящим.

Отношение к модному, помнению Г. Зиммеля, несомненно, таит в себе благотворное смешение одобрения изависти. Модный человек вызывает зависть в качестве индивида и одобрение вкачестве представителя определенного типа. Однако и эта зависть имеет здесьопределенную окраску. Существует оттенок зависти, который отражает своего родаидеальное участие в обладании предметами зависти. Завидуя предмету иличеловеку, мы уже не абсолютно исключены из него, мы обрели известное отношениек нему, между нами уже существует одинаковое душевное содержание, хотя и всовершенно различных категориях и формах чувства. По отношению к тому, чему мызавидуем, мы находимся одновременно ближе и дальше, чем по отношению к тому,что оставляет нас равнодушными. Зависть позволяет измерить дистанцию, чтовсегда означает отдаленность и близость; безразличное же находится вне этойпротивоположности. Зависть может содержать едва заметное владение своимобъектом (как счастье в несчастной любви) и тем самым своего рода противоядие,которое иногда препятствует проявлению самых дурных свойств чувства зависти.

Мода увлекает, преждевсего, тех, кто не обладает внутренней самостоятельностью. Она возвышаетнезначительного человека тем, что превращает его в особого представителяобщности, в воплощение особого общего духа. В щеголе общественные требованиямоды достигают высоты, в которой они полностью принимают вид индивидуального иособенного. Для щеголя характерно, что он выводит тенденцию моды за обычносохраняемые границы. Если модной стала обувь с узкими носами, то носы его обувипревращаются в подобие копий. Если модными стали высокие воротники, то еговоротники доходят до ушей. Если модным стало слушать научные доклады, то егоможно найти только среди слушателей. Он опережает других, но в точности следуяих путем.

В действительности же кнему применимо то, что во многих случаях применимо к отношению между отдельнымилюдьми и группами: ведущий, в сущности, оказывается ведомым. Придемократическом правлении это особенно заметно. Многие выдающиеся лидеры партийв конституционных государствах подчеркивали, что они, будучи вождями группы,должны следовать ее требованиям. Напыщенность щеголя является, таким образом,карикатурой. Если следование моде, по словам немецкого философа и социолога Г.Зиммеля, является подражанием социальному примеру, то намеренная немодность —подражание ему с обратным знаком. Она не менее свидетельствует о власти социальнойтенденции, от которой мы зависимы в позитивном или негативном смысле. Человек,намеренно не следующий моде, исходит из совершенно того же содержания, что ищеголь, подводя, однако, это содержание под другую категорию, не под категориюусиления, а под категорию отрицания.

Даже в целых кругахбольшого общества может стать модой быть немодным — одно из поразительныхсоциальных переплетений, в которых оно, во-первых, является просто инверсиейсоциального подражания, а во-вторых, основывает свою силу на поддержке внутриузкого круга единомышленников; если бы конституировался союз противниковсоюзов, он был бы логически не более невозможен и психологически не болеевозможен, чем данное явление. Подобно тому, как атеизм превратился в религию истал отличаться таким же фанатизмом, такой же нетерпимостью, такой жеспособностью удовлетворять душевные потребности, как те, которые были свойственнырелигии. Свобода, сломившая тиранию, часто оказывается не менее тиранической инасильственной, чем ее преодоленный враг, — и явление тенденциозной немодностипоказывает, насколько человеческие существа готовы вбирать в себя полнуюпротивоположность содержаний и демонстрировать их силу и привлекательность наотрицании того, с утверждением чего они, казалось, были неразрывно связаны.

Нежелание следовать модеможет происходить из потребности не смешиваться с толпой, потребности, в основекоторой лежит если не независимость от толпы, то внутренняя суверенная позицияпо отношению к ней. Но она может быть также проявлением слабости ичувствительности, при которой индивид боится, что ему не удастся сохранить своюне слишком ярко выраженную индивидуальность, если он будет следовать формам,вкусу, законам общности. Оппозиция ей — далеко не всегда признак силы личности;сильная личность настолько сознает своеобразие своей ценности, которой негрозит внешнее попустительство, что она не только без всякого опасенияпринимает общие формы вплоть до моды, но именно в этом послушании осознает добровольностьэтого послушания и того, что находится вне его.

Г. Зиммель был одним изтех мыслителей, которые проявляли в XIX в. скептическое отношение к женщинам.Поэтому он отмечает особое пристрастие их к моде. Дело в том, что слабостьсоциального положения, которое женщины преимущественно занимали в истории, велаих к тесной связи с тем, что является «обычаем», «что подобает»,к общепринятой и оправдываемой форме существования. Ибо слабый человек избегаетиндивидуализации, необходимости опираться в практической жизни на само-го себя,ответственности и необходимости защищаться только собственными силами. Такомучеловеку защиту дает только типическая форма жизни, которая сильному человекупрепятствует использовать свои превосходящие других силы. Однако на почветвердого следования обычаю среднего, общего уровня женщины стремятся кдостижимой и при такой установке относительной индивидуализации и к отличию.

Именно эту комбинацию ипредоставляет им мода — с одной стороны, область всеобщего подражания.Исторические данные также свидетельствуют о том, что мода служит как бывентилем, позволяющим женщинам удовлетворить их потребность в известном отличиии возвышении в тех случаях, когда в других областях им в этом отказано. В XIV иXV вв. в Германии наблюдалось чрезвычайно сильное развитие индивидуальности.Свобода личности в значительной степени ломала коллективистские порядки среднихвеков. Однако в этом развитии индивидуальности женщины еще не принималиучастия, им еще возбранялись свобода передвижения и развития. Женщины возмещалиэто самыми экстравагантными и гипертрофированными модами.

Напротив, в Италии в туже эпоху женщинам предоставлялась свобода для индивидуального развития. В эпохуВозрождения они обладали такими возможностями образования, деятельности,дифференциации, которых не имели впоследствии едва ли не на протяжениистолетий; воспитание и свобода передвижения, особенно в высших сословиях, былипочти одинаковы для обоих полов. И у нас нет никаких сведений обэкстравагантных женских модах в Италии этого времени. Потребность утвердитьсвою индивидуальность и обрести исключительность отсутствует, ибо проявляющеесяв этом влечение получило достаточное удовлетворение в других областях.

Существенный признак модыв том, что она стрижет всех под одну гребенку, но всегда так, что она неохватывает всего человек и всегда остается для него чем-то внешним, даже вобластях вне моды одежды. Именно поэтому она всегда остается, как было сказано,на периферии личности. Этим значением моды пользуются именно тонкие исвоеобразные люди как своего рода маской. Слепое повиновение общим нормам вовсем внешнем сознательно служит им желанным средством сохранить свои чувства исвой вкус настолько полно лишь для самих себя, что не хотят сделать ихоткрытыми и доступными другим. Поэтому некоторые люди прибегают к нивелирующеймаскировке, которую представляет мода.

Для всех массовыхдействий, подчеркивает Г. Зиммель, характерна утрата чувства стыда. В качествеэлемента массы индивид совершает многое из того, чему бы он решительновоспротивился, если бы ему предложили сделать что-либо подобное, когда он один.Одно из поразительных социально-психологических явлений, в котором находит своевыражение этот характер массового действия, заключается в том, что некоторыемоды требуют бесстыдства, от которого индивид возмущенно отказался бы, если быему предложили подобное, но в качестве закона моды беспрекословно принимаеттакое требование. Чувство стыда в моде, поскольку она массовое действие, так жеполностью отсутствует, как чувство ответственности у участников массовогопреступления, от которого каждый в отдельности из них в ужасе бы отказался. Кактолько индивидуальное выступает сильнее общественного, требуемого модой,чувство стыда сразу же ощущается; так, многие женщины постеснялись бы появитьсяу себя дома перед одним мужчиной столь декольтированными, какими они бывают вобществе, где того требует мода, перед тридцатью или сотней.

Мода — также одна из техформ, посредством которых люди, жертвующие внешней стороной, подчиняясь рабствуобщего, хотят полнее сохранить внутреннюю свободу. Быть может, самым яркимпримером действительно высокой жизни служит Гёте в свои поздние годы, когда онсвоей снисходительностью ко всему внешнему, строгим соблюдением формы,готовностью следовать условностям общества достиг максимума внутренней свободы,полной незатронутости жизненных центров неизбежным количеством связанности. Втаком понимании мода, поскольку она, подобно праву, касается лишь внешнейстороны жизни, лишь тех ее сторон, которые обращены к обществу, есть социальнаяформа удивительной целесообразности. Она дает человеку схему, которая позволяетему недвусмысленно обосновывать свою связь со всеобщим, свое следование нормам,которые даны его временем, сословием, его узким кругом, и это позволяет ему всебольше концентрировать свободу, которую (вообще предоставляет жизнь, в глубинесвоей сущности.

Таким образом, внутренниймир индивида подчиняется моде и повторяет форму подчиненной моде группы. Причемпроисходит это также при фактической бессмысленности подобных индивидуальныхмод, в которых проявляется власть формального унифицирующего момента надобъективно разумным, — именно так, как для многих людей и кругов требуетсятолько, чтобы они вообще подчинялись единому господству, а вопрос, насколькоквалифицированно или ценно такое господство, играет для них второстепеннуюроль. Нельзя отрицать, что, насильственно подчиняя вещи посредством такихмодных обозначений, подводя их под избранную для них категорию, индивидосуществляет власть над ними, обретает индивидуальное чувство силы, подчеркиваетсвое Я по отношению к ним.

Мы видим, что в модесвоеобразно соединяются различные измерения жизни, что мода является сложнымобразованием, в котором присутствуют все основные, противоположные друг другунаправленности души. Из этого становится понятным, что общий ритм, в которомживут индивиды и группы, определяет и их отношение к моде, что различные слои,группы, независимо от различного содержания их жизни и внешних возможностей,уже оттого будут по-разному относиться к моде, что содержание их жизниразвивается в консервативной или быстро меняющейся форме. Но с одной стороны,массы низших слоев труднее приходят в движение и медленнее развиваются.

Прежде всего быстромуизменению моды, по мнению Г. Зиммеля, должен содействовать экономический подъемнизших слоев в том темпе, в котором он происходит в больших городах. Этоизменение позволяет стоящим ниже подражать высшим слоям общества, и тем самымхарактеризованный выше процесс, в котором высшие слои отказываются от принятоймоды в тот момент, когда она распространяется в низших, обретает неведомыеранее широту и живость. На содержание моды это оказывает большое влияние.Прежде всего этот факт приводит к тому, что мода не может быть связана с такимирасходами и быть столь экстравагантной, как раньше, когда стоимость первоначальногоприобретения или трудность преобразования поведения и вкуса компенсировались еедлительным господством. Чем быстрее меняется мода на какой-либо предмет, темсильнее потребность в дешевых продуктах такого рода.

Не только потому, чтоширокие массы, обладающие меньшим доходом, имеют достаточную покупательнуюсилу, чтобы определить стоимость данного предмета по своим возможностям, итребуют предметы, хотя бы внешне соответствующие моде, но и потому, что дажевысшие слои общества не могли бы следовать быстро те моды, навязанной имнатиском низших слоев, если бы ее объекты не были относительно дешевы. Здесь,следовательно, возникает своеобразный круг: чем быстрее меняется мода, темдешевле должны становиться вещи; а чем дешевле они становятся, тем к болеебыстрому изменению моды они приглашают потребителей и принуждаютпроизводителей. Темп развития подлинных предметов моды имеет такое значение,что на них не распространяется даже прогресс экономики, достигнутый в другихобластях. В частности, в более старых отраслях современной промышленностизаметили, что фактор спекуляции постепенно перестает играть решающую роль.Движения рынка точнее учитываются, потребности вернее исчисляются и производстволучше регулируется, чем раньше; таким образом, рационализация производстваполучает все большее значение по сравнению со случайностью конъюнктуры, неплановымколебанием спроса и предложения. Из этого исключены только подлинные предметымоды. Полярные колебания, с которыми современная экономика в значительнойстепени научилась бороться и от которых она стремится к совершенно новымустройствам и образованиям, в областях, непосредственно подчиненных моде, всееще господствуют. Форма лихорадочного изменения здесь настолько существенна,что оказывается в логическом противоречии с тенденциями развития современнойэкономики.

При этом мода проявляетудивительное свойство: каждая мода выглядит так, будто она будет существоватьвечно. Тот, кто сегодня покупает мебель, рассчитанную на четверть века, будетеще бесчисленное количество раз покупать мебель самой последней моды, а ту,которая считалась подходящей два года тому назад, он вообще уже не принимает вовнимание. И все-таки через несколько лет данный предмет потеряет под действиеммоды свою привлекательность, которую уже потерял прежний, а нравится или не нравитсяформа того или другого, будет решаться уже по совсем иным критериям. Вариация этогомотива проявляется особым образом в отдельных содержаниях моды. Для моды важно,правда, только изменение; однако ей, как и каждому образованию, свойственнатенденция к сохранению сил, она стремится по возможности полностью достигнутьсвоих целей, но с относительно скромными средствами. Именно поэтому она — чтоособенно заметно в моде на женскую одежду — все время возвращается к прежнимформам, так что ее путь можно сравнить с круговоротом. Как только прежняя моданесколько забыта, нет никаких причин, препятствующих тому, чтобы вновь оживитьее и, быть может, заставить почувствовать привлекательность ее отличия от тогосодержания, которое в свое время извлекло эту привлекательность из своейпротивоположности прежней и теперь вновь возвращенной к жизни моде.

Подводя итоги, мы видим,что своеобразно пикантная, возбуждающая привлекательность моды заключается вконтрасте между ее широким распространением и ее быстрой и полнойпреходящестью, правом на неверность по отношению к первому.

Мода обнаруживает себя вовсех областях социальной жизни. «Мода, — писал Гадамер (род. 1900), — посвоему усмотрению управляет лишь теми вещами, которые в равной степени могутбыть такими или иными. Фактически ее составляющей является эмпирическаяобщность, оглядка на других, сравнение, а вместе с тем и перенесение себя наобщую точку зрения». Мода немыслима без рекламы, а реклама без оглядки намоду оказывается малоэффективной.

Литература

1. Гадамер Х.Г. Истина и метод. — М., 2008.

2.Зиммель Г. Избранное. Т. 2. Созерцание жизни. — М., 2008.

3.Кант И. Антропология с прагматической точки зрения // КантИ. Соч. в 8 т. — Т. 7. — М., 2007.

4.Смит А. Теория нравственных чувств. — М., 2007.

5. Хёйзинга Й Осень Средневековья. — М., 2008.