Реферат: Константин Костенко

Константин Костенко


НЕМЕЦКИЕ


ПИСАТЕЛИ-ТРАНСВЕСТИТЫ


(Порно-комедия)


1


Гостиничный номер. Здесь два немецких писателя-трансвестита, Ванда и Барбара. Ванда лежит на кровати, курит, поставив пепельницу на живот. Барбара в бюстгальтере выходит из ванной, расчесывает влажные волосы.


ВАНДА. Сколько времени? Посмотри. Зэен зи, биттэ.

БАРБАРА. А где часы? (Ищет взглядом.) Блядь! В нормальных домах всегда есть часы. Потому что в нормальных домах всегда следят за временем. Я смотрю на часы и я точно знаю, когда я должен позавтракать фрюштюк, когда я должен выйти на арбайтэн…

ВАНДА. Должна.

БАРБАРА. Да, да, «должна»… Потому что, когда у тебя перед глазами часы, когда ты следишь за временем, ты не распадаешься, как личность. Ты всегда собран, ты живешь от завтрака до ланча, до миттаг-эссэн…

ВАНДА. Собрана.

БАРАБАРА. Что?

ВАНДА. Я говорю, ты всегда употребляешь мужской род. Брось эту дурную зэр шлехт привычку.

БАРАБАРА. (Задумчиво.) Да, да, я знаю, знаю… Мой язык, майнэ речь… Как, оказывается, легко увеличить сиськи и как нелегко перестроить мышление. Ты думал, что ты увеличишь грудь, и на этом – всё, твоя гроссэ проблема будет решена. Но ты не думал, что для того, чтобы превратиться в стопроцентную блядь, в проститутку, - что для этого, оказывается, мало просто побрить ноги и нафаршировать себя силиконом...

ВАНДА. Не думала.

БАРАБАРА. Что?

ВАНДА. Я говорю, ты сказала «не думал». А надо – «не думала». Я снова тебя поправляю.

БАРАБАРА. (Со злостью.) Хватит уже меня перебивать, когда я говорю важные гроссэ вещи! Хватит исправлять мой «мужской род»! Откуда я, нахуй, знал, что для того, чтобы стать писателем, для того, чтобы сочинять романы, новеллы, повести, - что для этого нужно окончательно опуститься – превратиться в дешевую биллихь шлюху?! Нужно день и ночь сосать хуй у тех, кто может тебе заплатить! Нужно, как стриптизерша, вилять своим зельбст пердальником и повторять: (Виляет задом. Юродствует.) посмотрите, блядь, как я могу! Не хотите отыметь меня в мою сраную, писательскую кляйнэ попочку, блядь! Сегодня утром я ее заубэр гладко побрил и смазал кремом! (Ванде.) Что?! Что ты на меня смотришь?!

ВАНДА. Я смотрю не на тебя. Дас ист унмёглихь.

БАРАБАРА. Я что, опять употребляю «мужской род», да?!

ВАНДА. Я, между прочим, смотрю поверх твоей головы, дас копф. Смотреть на кого-то и смотреть поверх его головы, - это далеко не одно и то же.

БАРБАРА. Да, я употребляю «мужской род»! Да, я прихожу утром нах хаузэ, после всего этого блядства, и у меня ощущение, что сперма у меня на губах, под губами, на языке!.. Скажи, где, где те времена, когда жил великий Гете?! Где неистовый, чистосердечный Шиллер?! Где та гроссэ Германия, в которой между писателем и проституткой не ставился знак равенства?! Что такое произошло за несколько сотен лет?! Скажи мне! Шпрэхен зи михь!

ВАНДА. Гете был проституткой.

БАРБАРА. Видэрхолен зи, биттэ? Что ты сейчас сказал?.. Извини. Что ты сказала?

ВАНДА. Гете был старой биллихь шлюхой. Но он скрывал этот факт даже от самого себя.

БАРБАРА. (Не находя себе места от возмущения.) Да, как ты… Как ты только могла такое сказать?! Чтобы наш Веймарский Лебедь… Да… да гехэн зи, биттэ, на хуй после этого! Даже говорить с тобой больше не могу!

ВАНДА. Веймарский Лебедь срать хотел на ту гроссэ Дойчланд, о которой ты так печешься. Веймарский Лебедь, как гнусный голубь-хуесос, пролетал над юбэр аллес Германией и срал на нее сверху изумительно белым поносом.

БАРБАРА. Слушай, откуда этот цинизм, а? Даже если твои литературные принципы в чем-то не сходятся с творческой программой Гете, - нахуя ты так об этом человеке, об этом гиганте?

ВАНДА. Твой ебучий гигант был масоном.

БАРБАРА. Ну, и хуля? Быть масоном в Германии в то время, это, в общем-то, почти то же самое, как быть пидором в эпоху «диско». Или курить дойче траву и медитиовать во времена хиппи. Это была просто дань моде. Ферхштэен зи, я?

ВАНДА. Да?

БАРБАРА. Ну конечно, нахуй. Натюрлихь.

ВАНДА. А ты понимаешь, что этот старый геморройный засранец своим розенкрейцерским бредом – этой смесью из орфизма и каббалы – разрушал веками складывающуюся в Германии христианскую культуру и, по сути, повернул всё наше развитие вспять? Ты понимаешь это или найн? И я считаю, его надо было повесить за это еще при жизни. На его собственных кружевных панталонах. Лютер – вот, кто настоящий, лебэндихь немец! Вот, кто был выразителем настоящего, хох дойче характера! А твой ёбаный Лебедь – такая же биллихь блядь, как и мы все, только более удачливая. И надо было его повесить, уверяю тебя. Хотя, я думаю, еще не поздно откопать его кляйнэ червивый труп, сесть и насрать на него так же, как он когда-то насрал на лучшие чувства аллес немцев.

БАРБАРА. Так, хорошо. А Шиллер? Шиллер, по-твоему, тоже был блядью?

ВАНДА. Шиллер занимался блядством в духе французского либерализма.

БАРБАРА. Слушай, иди на хуй.

ВАНДА. Филен данк. Я пойду на хуй. Но только вместе с тобой.

БАРБАРА. И голубь-хуесос – это тоже дикий биллихь нонсенс. Этот стиль школьного сочинения, написанного троечником.

ВАНДА. Посмотри, сколько времени? Сколько еще осталось ждать?

БАРБАРА. Я же говорю – в гостиничных номерах, в массажных салонах и во всякой такой хуетени никогда не увидишь часов. Это всё для того, чтобы ты потерял свою личность, чтобы утратил принципы, забыл, кто ты, вэр бист ду, унд что ты. Потому что, когда ты утрачиваешь личность, тебе уже, собственно, похуй, кто ты – хоккеист, писатель или обыкновенный дойче хуесос.

ВАНДА. (Приподнимаясь. Глядя на часы.) Они должны придти через… (Считает.) – айн, цвай, драй… - через четыре минуты. Надо срочно привести себя в порядок. (Поднимается с кровати. Подходит к зеркалу, надевает парик, красит губы.)

БАРБАРА. (Оглядываясь.) Ванда, блядь! Где ты увидела часы?

ВАНДА. Они у тебя под носом. Они висят на стене, над кроватью.

БАРБАРА. Пиздец! Кто думал, что часы могут висеть над кроватью?

ВАНДА. Пиздец – это когда часы под кроватью. Тогда это уже полный зэр шлехт пиздец. Барбара, я предлагаю тебе успокоиться, взять себя в руки и не забывать про «мужской» и «женский» род.

БАРБАРА. (Надевая, парик, блузку. С сарказмом.) Да, да, сейчас придут мужчины с деньгами, дас гельд. Настоящие мужчины! Ебаться-сраться!

ВАНДА. Барбара!

БАРБАРА. А хуля Барбара, хуля Барбара?! Барбара тоже когда-то была мужчиной. Барбара мечтала о настоящей гроссэ литературе, о собственном направлении в искусстве, а потом, когда Барбара поняла, что мечтать можно всю жизнь, а жрать, извините, хочется через каждые фюнф пять часов, Барбара стала писать всякую хуетень – детективчики, статейки о компьютерных технологиях, сценарии для передач типа «Дас ист майнэ фамилиэ»…

ВАНДА. Тише! (Прислушивается.)

БАРБАРА. Что?

ВАНДА. Кажется, шаги… Кажется, они идут. Шнэлле, шнэлле! (Докрашивает перед зеркалом лицо.)

БАРБАРА. (Волнуясь.) Скажи, блокнот и ручку можно достать прямо сейчас?

ВАНДА. Не надо, не торопись. Может, их возбуждает диктофон.

БАРБАРА. Можно, если закажут детектив, - можно, я не буду писать про убийство?

ВАНДА. А про что тогда?

БАРБАРА. Ну… про ограбление, например.

ВАНДА. А какая, к хую, разница?

БАРБАРА. А если это ограбление в почтовом отделении? Украли несколько почтовых марок, айнэ брифмарк. Очень ценные, раритеты. А?

ВАНДА. И хуля, украли марки? Украли марки, приклеили их к жопе негра и запустили его через таможенный пост, так, что ли? Где здесь интрига, в чем?

БАРБАРА. Ну… ну, тогда я не знаю. Тогда снова – про убийство. (Пауза.) Я в жопу прокладку воткнула?

ВАНДА. Нахуя?

БАРБАРА. Пусть думают, что у меня месячные. Если уж играть в Белоснежку, то до конца, с полным фоль реализмом.


^ Стук в дверь.


ВАНДА. (Громко.) Вэр ист дас?

МУЖЧИНА-1. (За дверью.) Дас ист цвай сантехник. Здесь живут две очаровательные фройляйн? Мы пришли по вызову.

ВАНДА. (Переходя на утрированную, фальшивую любезность.) О, я, я! Трэтэн зи биттэ айн! Заходите! Мы давно и с большим нетерпением вас ждем!


^ Входят два мужчины в рабочей униформе, с чемоданчиками.


МУЖЧИНА-1. Вы, кажется, нас вызывали?

ВАНДА. О, я, я! Мы вас вызывали.

БАРБАРА. У нас в ванне кран потек. Я его, блядь, завинчиваю… Извините. Энтшульдигунг… Я кран закрываю, а он не закрывается. Течет и течет, как сумасшедший.

МУЖЧИНА-2. О, я, я! Мы очень хорошо понимаем ваши проблемы.

МУЖЧИНА-1. О, да. Сейчас мы пройдем, посмотрим ваш кран, и, я надеюсь, мы его очень скоро шнэлле починим.

ВАНДА. Пока вы будете смотреть кран, я налью совсем немного, дас ист кляйнэ, шампанского. Я?

МУЖЧИНА-2. (Ванде. Приветливо.) О! Хэрцлихь данк! (Напарнику. Тихо, недоуменно.) Шампанское? Это входит в сценарий?

МУЖЧИНА-1. (Пожимает плечами.)

МУЖЧИНА. (Тихо. Напарнику.) У меня от алкоголя хуй падает… Мы, вообще, шампанское пришли пить или ебаться? (Дамам.) Энтшульдиген зи биттэ! Маленькое совещание перед большим гроссэ рабочим процессом.

БАРБАРА. (С пониманием.) О я, я!

ВАНДА. Тогда, может быть, кофе? Мм?

МУЖЧИНА-1. Я думаю, будет намного лучше, если вы покажите нам, где неисправный кран.

МУЖЧИНА-2. О, я! А когда мы окончим свою работу, мы, возможно, мёхтэ, выпьем немножечко, совсем кляйнэ, кофе.

ВАНДА. Идите за мной, я вам всё покажу.


^ Ванда и мужчины уходят в ванную.


ВАНДА. (Возвращаясь. Тихо.) Вытащи скорее из жопы прокладку!

БАРБАРА. Нахуя? Это же «тампакс». Там веревочка специальная… Это же, как бонус: дерни за веревочку, дверь раскроется!

ВАНДА. Блядь, не позорься!


^ Входят мужчины.


ВАНДА. (Приветливо.) Ну, что? Вы уже всё починили?

МУЖЧИНА-2. О, я, я. Всё очень быстро шнэлле готово.

МУЖЧИНА-1. Да, работа закончена.

ВАНДА. Тогда, может быть, кофе?

МУЖЧИНА-2. А, может быть, лучше сразу…

ВАНДА. Чего, шампанского?

МУЖЧИНА-2. Нет, может быть, сразу…

ВАНДА. (С нервным смешком.) Тогда не понимаю, о чем вы!

МУЖЧИНА-1. Мой лучший немецкий фройнд имеет в виду, что было бы неплохо, если бы мы сразу стали ебаться. Перепихиваться. Ферхштэен зи, я?

МУЖЧИНА-2. О, я, я!

МУЖЧИНА-1. Да, хуля нам, взрослым порядочным людям, ходить вокруг какого-то кофе? Работа сделана, кран больше не течет. Что нас еще может удерживать?

МУЖЧИНА-2. О, я! Мы цивилизованные европейские люди. У меня лично – ни комплексов, нихуя.

МУЖЧИНА-1. Деньги мы вам тоже вперед заплатили. Так что, это тоже, можно сказать, повод перейти к основному.

МУЖЧИНА-2. О, я, я!

ВАНДА. Хорошо, кайнэ проблем. (Снимает блузку.) Что закажите? Детектив или исторический роман?


^ Барбара снимает блузку.


ВАНДА. Предлагаю иронический детектив: смешно, комищ, унд очень захватывающе. Эстетически эффект – ебать того немца! Зупэр!

МУЖЧИНА-1. (Раздеваясь.) Ну, во-первых, сделайте мне сначала оральный секс, а потом уже, в процессе, я думаю, мы сможем определиться – чем мы будем услаждать наш высокий немецкий дух.

МУЖЧИНА-2. (Раздеваясь.) О, я, я. А я пока по анальному жанру пройдусь.

ВАНДА. Будем наговаривать на диктофон или обойдемся бумажным вариантом?

МУЖЧИНА-1. Не имеет значения. (Подходит к Барбаре, которая сидит на кровати, берет ее за голову, притягивает к своему паху.) Хотя, если честно, эти детективы уже подзаебали…

МУЖЧИНА-2. (Подходя к заду Ванды, которая, встав коленями на кровать, взяла блокнот, ручку и приготовилась писать.) О я, я! Натюрлих.

МУЖЧИНА-1. От одного только комиссара Рекса по телевизору хуй позеленеет…

МУЖЧИНА-2. О, я!

МУЖЧИНА-1. Давайте, лучше сделаем так. Мы хотим рассказать вам несколько историй из своей замечательной дойче жизни. А вы сделаете из этого несколько отличных рассказов. Вы же писатели, я? Вы же умеете из всякой такой, зэр шлех хуйни сделать отличную литературу, да? (Притягивает к паху голову Барбары с усилием, настойчиво.)

ВАНДА. О, я, я! Конечно, мы писатели, мы авторы. Мы умеем писать всё, что нам закажут.

БАРБАРА. (С усилием высвобождая свою голову.) Простите!.. Энтшульдигунуг… зи биттэ, блядь!.. Простите. Я должна взять блокнот. Как же я буду писать?

МУЖЧИНА-1. О, я, я! Конечно!


^ Мужчина-2 начинает трахать Ванду в зад.


БАРБАРА. (Берет блокнот, ручку. Подходит к мужчине, становится на колени.) Только не слишком глубоко, биттэ. Я недавно ОРЗ перенесла. У меня миндалины опухшие.

МУЖЧИНА-1. Ничего, ничего. Я всё учту.

БАРБАРА. (Расстегивает мужчине ширинку.) И, кстати, меня зовут Барбара… Если это, конечно, имеет значение.


^ Мужчина-1 любезно улыбается Барбаре.

Барбара делает мужчине минет.


МУЖЧИНА-1. (Морщась и постанывая от удовольствия.) Я!.. Я!.. А теперь я начну свою маленькую зэр гут историю… Когда я был маленьким мальчиком, зэр кляйнэ, когда я учился в добропорядочной немецкой шулле, я всегда садился на самую последнюю парту… Я садился за парту, я потихоньку, украдкой от всех остальных учеников шулле, засовывал руку в карман своих брюк…


Ванда и Барбара, пока их трахают, быстро записывают в блокнотах то, что надиктовывает мужчина. Одновременно с этим они экстатически стонут и восклицают (Барбара нечленораздельно мычит): «О, я, я!.. Даст ист фантастишь!..»


МУЖЧИНА-1. (Продолжает.) …я смотрел на молодую фрау, которая преподавала нам дойче географию и которая стояла у шварц дойче доски… В моем кармане была проделана маленькая потайная дырочка. Я просовывал туда свою кляйнэ гроссэ немецкую письку… Я смотрел на ноги фрау учительницы… Меня возбуждали ее голени… Они были такие… гладкие, такие тугие!.. Они так сильно были обтянуты капроновыми чулками!..

МУЖЧИНА-2. (Перебивая. Не прекращая трахать Ванду.) О, я, я!.. А я один раз шел через парк… Я был красивый молодой дойче юноша… Я шел через парк… и вдруг я получил… - как это сказать правильно, литературно?.. – лебэндихь унд хайс… Я получил очень живое впечатление. Я увидел, что на скамье, возле фонтана кто-то лежит. Я подошел и увидел, что это не совсем трезвая, даже совсем пьяная женщина. Было лето, зоммэр, было жарко. Все носили ляйхьт платья, ляйхьт рубашки с коротким рукавом… И я увидел, что у пьяной женщины совсем, совсем голые ноги. Ноги были голые, белые и совсем немного, совсем клйнэ-кляйнэ прикрыты платьем. Я взялся за край платья, я стал поднимать его верх, вверх… Я понимал, что эта очаровательная немецкая женщина может оказаться не настолько пьяная, насколько бы мне хотелось. Но я не мог остановиться…

МУЖЧИНА-1. (Отталкивая от себя Барбару.) Зэр шлехт!

БАРБАРА. Что?! Я не понимаю!..

МУЖЧИНА-1. (Разочарованно.) Зэр шлехт. Очень зэр шлехт.


Мужчина-2 и Ванда замирают, смотрят на остальных.


БАРБАРА. Я не понимаю… Я работаю губами, языком… А я, извините, не артист разговорного жанра. Я всего лишь писатель… Извините. Этшульдигунг.

МУЖЧИНА-1. Мы хотим, чтобы вы писали наши замечательные рассказы не в блокнот.

ВАНДА. А как же тогда? Вы можете надиктовать всё, что вам захочется, на диктофон. А мы потом литературно обработаем.

МУЖЧИНА-1. Нет, у меня сейчас была восхитительная немецкая фантазия!

БАРБАРА. Какая? Сделать из этого эротический детектив?

МУЖЧИНА-1. Нет, найн. Вы будете писать не в блокнот. Вы будете писать на мягкой туалетной бумаге.

МУЖЧИНА-2. О, я, я! Туалетная бумага! Зэр гут!

МУЖЧИНА-1. (Барбаре.) Принесите, биттэ, туалетную бумагу.

БАРБАРА. (Ванде.) Два рулона?

ВАНДА. Да, будь добра. Биттэ.


Барбара уходит, тут же приносит два рулона туалетной бумаги. Один рулон дает Ванде. Подходит к мужчине-1, становится на колени; приготовилась писать на туалетной бумаге.

^ Оргия возобновляется.


МУЖЧИНА-2. Так вот, я хочу немного продолжать… Я стоял возле чудесного немецкого фонтана. Передо мной на скамейке лежала совсем пьяная женщина. Она очень – так зэр шён, так поэтично – спала… Я держал двумя пальцами край ее ляйхьт зоммэр платья и поднимал, поднимал…

МУЖЧИНА-1. (Отталкивает Барбару.)

БАРБАРА. Блядь! Что опять за хуйня?! Опять зер шлехт?! (Примирительно.) Энтшульдигунг зи, биттэ.


^ Все останавливаются.


МУЖЧИНА-1. У меня сейчас была еще одна замечательная дойче фантазия!.. Вы будете писать всё, что мы вам скажем, на туалетной бумаге, вы сделаете из этого умопомрачительный дойче рассказ... А потом…

ВАНДА. Что?

МУЖЧИНА-1. Потом вы нальете в бокал дас шампанское… Вы будете кушать туалетную бумагу с рассказом, будете глотать унд запивать. И, таким образом, наш замечательный шён немецкий рассказ окажется у вас внутри! Он достигнет вашего сердца, дас херц!


^ Короткая пауза.


БАРБАРА. Ебануться легче!

ВАНДА. Барбара, тише. Люди починили кран. Они имеют право на отдых и на осуществление фантазий.

БАРБАРА. Энтшульдигунг… Просто у меня тоже немного фантазия работает. Я думаю, как я потом просрусь после этой бумаги.

МУЖЧИНА-1. Фрау забыла, что мы ей заплатили приличную немецкую сумму, я?

МУЖЧИНА-2. О, я, я!

ВАНДА. Энтшульдигунг. Прошу прощения за фрау. Она ничего не забыла. Просто в нашей литературной практике это впервые – кушать свои рассказы, написанные на туалетной бумаге.

МУЖЧИНА-1. Энтшульдигунг зи, биттэ. Хочу вас поправить: эти замечательные дойче рассказы не ваши. Они наши. И деньги, дас гельд, которые мы вам заплатили, - они тоже наши.

МУЖЧИНА-2. Я, я!

ВАНДА. Понимаю. Прекрасно вас понимаю.

МУЖЧИНА-2. Я, я… И давайте уже скорее начнем ебаться!

ВАНДА. Кайнэ проблем, кайнэ проблем. (Начинает подмахивать задом. Прикрыв глаза, стонет.) О, я! Я!.. Даст ист фантастишь!.. (Запихивает в рот исписанную туалетную бумагу. Поглядывая на мужчину-2.) Шнэлле, майн либен! Шнэлле!.. Еще сильнее шнэлле!

МУЖЧИНА-2. (Трахает Ванду.)

БАРБАРА. (Запихивает бумагу в рот. Смотрит на пах мужчины, раздумывает. Делает минет. Нечленораздельно.) О, я, я!.. Даст ист… фантастишь, блядь, ёб вашу дойче, нахуй, мать!


2


Зал кафе. Здесь никого, за исключением писателей-трансвеститов и мужчины за стойкой бара. За столиком сидят Ванда, Барбара и Фрида. Они курят и пьют пиво из высоких бокалов. Чуть в стороне, за барной стойкой с мрачным видом сидит чуть седоватый мужчина со стаканом. Над стойкой телевизор, по которому транслируется какое-то «интеллектуальное» немецкое шоу.


ФРИДА. (Поглядывая на мужчину. Шепотом, опасливо.) Девочки, давайте, съебемся отсюда поскорее! Этот пидорас за стойкой внушает мне самые зэр шлехт подозрения!

БАРБАРА. Фрида, блядь, трясешься, как клйнэ невинная целка! Смотреть противно, честное слово!

ВАНДА. Фрида права. Зи хабэн рехьт. Этот хуй (Показывая взглядом на мужчину.) уже в четвертый раз просто так, без всякой причины выкрикивает одно и то же слово.

ФРИДА. Я, я! Натюрлих!

БАРБАРА. Ну и хуля, что он выкрикнул? Может, ему так нравится – сидеть и выкрикивать?

ВАНДА. Тогда, блядь, надо идти нах хаузе и выкрикивать там всякую хуйню, если ему так нравится!

ФРИДА. О, я, я! В прошлое воскресенье тут вот так же какой-то пидор сидел, сначала притворялся, что телевизор смотрит, а потом схватил Грету, затащил ее в мужской сортир и там ее два раза грубо унд шмуцихь выебал!

БАРБАРА. Это какая, нахуй, Грета? Это которая начинала, как хуевый поэт Гюнтер?

ВАНДА. Как это, два раза выебал?

ФРИДА. Так. Сначала один раз выебал, а потом еще один раз.

ВАНДА. И даже ничего не заплатил?

ФРИДА. Ничего. А пока ебал, заставил на дверце кабинки написать стихи.

ВАНДА. Стихи?

ФРИДА. Ну, не стихи. Так – клйнэ швах двустишие.

ВАНДА. Какое?

ФРИДА. «Жил на свете сука-Гегель,

В день имел он сорок ебель!..»

БАРБАРА. Это дважды ебаная Грета написала такую зэр шлехт хуйню?!

ФРИДА. Это не она написала, этот тот пидор, который ее ебал, - он ей диктовал, а она записывала.

ВАНДА. Пиздец! Куда катимся?! Куда катится этот мир?!

^ МУЖЧИНА ЗА СТОЙКОЙ. (Громко. В пространство.) Пидорасы!!!

ФРИДА. Ну вот, опять это же слово выкрикнул!.. Девочки, вы как хотите, а я через пять минут отсюда съёбываю!

БАРБАРА. Вот вы всегда так – чуть что, сразу съебываете! Как будто вас в этой жизни нихуя не касается! А потом еще спрашиваете, куда всё, нахуй, катится? Куда, куда? В пизду! Или лучше, блядь, в вашу грязную шмуцихь жопу, которая заменяет вам пизду!

ВАНДА. (Шепотом) Тише, ты, блядь! Тише, биттэ!

БАРБАРА. Нет, вы же хотели, чтобы вас ебли?! Вы же хотели «литературу для народа», «для широких масс», которые придут и заплатят вам ваши сраные дас гельд, я?! Вы же сами утверждали, что искусство ради искусства это, блядь, несбыточная хуйня, что нужно продавать романы прямо сейчас, уже сегодня! Пусть нас ебут во все щели, пусть мы пишем наши романы, зажав во рту чужой хуй, но зато мы всегда, нахуй, сыты, мы обуты, одеты, блядь…

^ МУЖЧИНА ЗА СТОЙКОЙ. (Еще громче. В пространство. Ударяя кулаком по стойке.) Ёбаные пидорасы!!!


Небольшая пауза.


ФРИДА. (Поспешно собирая свою сумочку.) Нет, девочки, ну вас на хуй! Хотите, сидите с этим пидором дальше, а с меня, хат зихь, хватит! Больше не могу!.. Он уже целых два слова выкрикнул! А что будет потом?!.. Увидимся послезавтра, юберморген. Алес гутэ! (Уходит.)

БАРБАРА. (Тихо. Вслед Фриде.) Побежала, побежала!.. Ебучка хуева!

ВАНДА. Барбара, откуда такая дюстэр мрачность? Сидишь и на всех залупаешься!

БАРБАРА. А хуля мне эту Фриду в жопу, что ли, целовать?

ВАНДА. Нахуя в жопу?

БАРБАРА. А куда?

ВАНДА. Найн, найн! Я имею в виду, нахуя ее вообще целовать? Просто она тебе ничего такого не сделала, а ты, как будто с хуя сорвалась.

БАРБАРА. Потому что, смотри: я – Барбара, ты – Ванда. Так?

ВАНДА. Ну, так, так. Ихь айнферштандэн

БАРБАРА. Мы с тобой зэр хорошо знаем, что это так. Но в то же время мы очень хорошо знаем, что это полная зэр шлехт хуйня. Просто мы стали играть в эти игры с хуем в жопе из-за того, что, как писатели, мы с тобой полное, фоль, посредственное говно.

ВАНДА. (С сомнением.) Нууу…

БАРБАРА. Я имею в виду, что, возможно, при других, более благоприятных условиях мы развились бы во что-то лучшее, во что-то более достойное. Но мы добровольно предпочли стать лэр, шмуцихь, кляйне дойче говницом. Я? Кляйнэ говницом, которое имеет невъебеннейшую наглость, называть себя «писателями».

ВАНДА. Может быть, у тебя есть какие-то другие варианты? Может быть, ты знаешь, как это – писать то, что подсказывает тебе твоя писательская совесть, и при этом иметь возможность, открыть холодильник, нарезать ветчины, сыра, налить вина, сесть перед камином в вайхь кресло, вытянуть ноги… А? Тогда подскажи мне, как это сделать? А то ты, блядь, пиздишь, как Гете, а толку с этого – кляйнэ хуй и гроссэ нихуя!

БАРБАРА. Я не к тому. Я, блядь, к тому, что меня, как проститутку, которая имеет смелость, называть себя писателем, - меня от всего этого воротит, нахуй! Потому что во мне… Только, блядь, не смейся. Я знаю, это дас ист комищь, но я чувствую, я знаю, что во мне есть искра настоящего, живого таланта. Поэтому меня воротит от моей ёбаной проституции. Меня воротит от того, что я пошел на поводу у кого-то или у чего-то, и это что-то сломало меня! Меня стали ебать аллес, кому не лень, аллес, у кого есть ёбаные зэр шлехт деньги! И не я, а они теперь говорят мне, как я должен писать и что я должен писать!

ВАНДА. (Тихо.) Барбара, веди себя тише. Ты сейчас похожа на того пидора, который сидит и орет. (Показывает взглядом на мужчину у стойки.)

БАРБАРА. А в то же время со мной рядом живут такие биллихь дешевые бляди, как эта пиздорвань Фрида!

ВАНДА. Хуля ты к ней прицепилась?

БАРБАРА. Потому что про таких блядей даже не надо говорить, что они бляди. Они, как были блядьми, так ими и останутся. Ты, допустим, хочешь ее оскорбить, хочешь сказать ей, что она биллихь блядь, но ты тут же понимаешь, что это не оскорбление, это всего лишь констатация факта.

^ МУЖЧИНА ЗА СТОЙКОЙ. (Громко. В пространство. Ударив по стойке дном стакана.) Все аллес пидоры, нахуй!!!


Небольшая пауза.


ВАНДА. Фрида – талантливая детская писательница. Зря ты так про нее.

БАРБАРА. (С сокрушением.) Ванда, Ванда!.. Жопа, жопа, гутэн таг!

ВАНДА. Что, блядь? Нихуя не пойму?

БАРБАРА. Детская писательница!.. Детская хуятельница!

ВАНДА. Ты, блядь, хоть поясняй вас ист дас, что имеешь в виду!

БАРБАРА. Детские писатели умерли вместе с английским педофилом, который написал сказку про Алису.

ВАНДА. Это Кэрролл, что ли?

БАРБАРА. Он хоть и был любителем лысых лобков, но он, блядь, писал так, чтобы дети читали и развивались – интеллектуально, духовно. Кроме педофилии, он был еще помешан на логике и математике, и не он тянулся в своих книгах за детьми, а его книги тянули детей за собой. А твоя ебучая Фрида своими приятненькими, зэр лэр биллихь сказочками убивает детей, убивает их развитие. Она заранее делает из них таких же тупых биллихь проституток и блядей, какой является сама.

^ МУЖЧИНА ЗА СТОЙКОЙ. (Громко. С ударом кулаком по стойке. В пространство.) Где вы все?! Пидорасы!!!


Пауза.


ВАНДА. Всё, Барбара. Фрида хоть и блядь, но она поступила очень благоразумно. Думаю, пора и нам отсюда наёбывать. А то хуй его знает, что на уме у этого мудака.

БАРБАРА. Что, блядь, испугалась?

ВАНДА. Я?! Да нихуя подобного!

БАРБАРА. А сможешь высидеть тут, если я уйду?

ВАНДА. Да кайнэ проблем!

БАРБАРА. (Шепотом.) Слушай. Хёрэн зи михь. Это мы, нахуй, ёбаные кляйнэ писатели виноваты в том, что наш мир покатился в зэр шлехт пизду. Когда-то мы говорили людям то, что звучало, как что-то такое зэр шён, как что-то ценное, вечное. Но как мы можем говорить об этом сегодня? Наши слова смешаны со спермой, которую мы глотаем. Нас ебут, а мы только попискиваем: дас ист фантастиш, дас ист фантастишь! А какое это, нахуй, фантастишь, когда тебя ебут? Поэтому все вокруг видят, что мы – это обыкновенная зэр биллихь хуйня, которую ебут, а она улыбается. Все смотрят на нас и думают, что если уж мы, ёбаные писатели, такие противные бляди, то, наверное, и весь людской род такой же, в сущности, противный и блядский. А если этот блядский род живет в этом мире, то, наверное, мёхтэ, и этот мир тоже блядский, я? А если мир такой и людской блядский род тоже такой, то, может быть, всем нам надо быть не людьми, а сразу, с самого рождения записываться в биллихь кляйнэ проститутки? Вот, как думают наши читатели, глядя на нас. Глядя на то, как нас ебут, а мы улыбаемся. Литература – ист швэр, она находится в состоянии комы, она перестала развиваться. Потому что мы, писатели, дас шрайбэ, тоже перестали развиваться. Мы предпочитаем кайнэ развиваться, кайнэ искать новых путей в литературе. Мы предпочитаем сосать хуй и поглядывать на кошельки своих биллихь читателей. Вот тебе, блядь, вся современная дойче – и не только, кстати, дойче – литература.

^ МУЖЧИНА ЗА СТОЙКОЙ. (В пространство.) Хуесосы сраные!!!

БАРБАРА. (Подходя к стойке. Решительно.) Кто здесь хуесос?! Ты можешь мне его, наконец, показать или нет?!

^ МУЖЧИНА ЗА СТОЙКОЙ. (Протягивая ладонь. Спокойно.) Курт.

БАРБАРА. Что Курт? Кто Курт?

КУРТ. Я – Курт. Ви бифиндэн зи зихь? Как ваши дела?

БАРБАРА. А кто пидорас? Кто хуесос, в конце концов?

КУРТ. А хуй их знает. Здесь пусто, лангвайлихь скучно. Поэтому сижу, кричу.

БАРБАРА. (Подходит к столу, берет сумочку. Ванде. Тихо, в шутку.) Рекомендую познакомиться с Куртом.

ВАНДА. (Растерявшись.) Барбара, какого хуя?!..

БАРБАРА. (Идет к выходу. Проходя мимо стойки, бьет по ней кулаком. Громко.) Все современные писатели – пидоры и хуесосы! Ёбаные трансвеститы! (Уходит.)


^ Пауза.


КУРТ. (Берет свой стакан. Подсаживается к Ванде.) Ви бифиндэн зи зихь? Как ваши дела?

ВАНДА. (Приветливо.) О! Зупэр! Филен данк.

КУРТ. Я хочу попасть в книгу рекордов Гиннеса.

ВАНДА. О! Аусгецайхьнет!

КУРТ. Смотрите, зэен зи. (Расстегивает рубашку, показывает подмышку.) Я отращиваю под мышкой волосы. Я отращу их больше всех, и я попаду в книгу рекордов Гиннеса. Ви бифиндэн зи зихь? Как ваши дела?

ВАНДА. Мои?

КУРТ. Я, я.

ВАНДА. О, вундэрбар! Прекрасно!

КУРТ. (Задумчиво.) Я, я. (Отпивает из стакана.) Зачем вы мне пиздите?

ВАНДА. Я пиздю?.. Эетшульдигунг. Я пизжу?

КУРТ. Я, я. Шпрэхен зи михь, биттэ, почему я говорю вам явную, откровенную хуйню, а вы улыбаетесь и говорите, что всё вундэрбар, всё прекрасно?

ВАНДА. Я не понимаю… А с чего вы вдруг пришли к выводу, что то, что вы говорите, это зэр шлехт хуйня?

КУРТ. Конечно, хуйня. Потому что книга рекордов Гиннеса – это полный фоль пиздец, это сборник клинических случаев. Это, блядь, самый настоящий позор человечества. А вы улыбаетесь и говорите, что всё вундэрбар.

ВАНДА. Ну, хорошо, хорошо, зэр гут. Пусть ебучая зэр шлехт книга Гиннеса это полная хуйня и позор. Но ведь вы подошли, присели за мой столик, вы показали мне свою кайнэ разирэн подмышку… Как же вы это себе представляете? Вы показываете мне волосы под мышкой, а я смотрю и думаю – какой же это зэр швэр больной мудак! – и тут же вслух говорю: какой же ты, блядь, ебнутый мудак! Это что, по-вашему? Вас ист дас?

КУРТ. Как что? Это правда. Правда и нихуя, кроме правды.

ВАНДА. Это кайнэ правда! Это зэр шлехт шмуцихь хамство, вот что это такое!

КУРТ. Я знаю – правда ист битэр унд шмуцихь. А ложь – цэртлихь унд зэр шён. Но мне было бы легче, если бы вы сказали мне шмуцихь горькую правду, чтобы я знал, что я ёбнутый на всю голову мудак, который отращивает волосы под мышками. А вы сказали, что всё вундэрбар, и в результате я так и остался на всю свою аллес жизнь ёбнутым мудаком.

ВАНДА. То, что вы ёбнутый мудак это, извините, кайнэ моя проблема. Я не должна вас выручать. Это не входит в мои жизненные планы. Откуда я знаю, мёхтэ вам нравиться быть ёбнутым мудаком?

КУРТ. Вы очень складно пиздите? Вы, случайно, не шрайбэр, не писатель?

ВАНДА. Ну, я. Ну и хуля.

КУРТ. (Говорит «по секрету».) Хёрэн зи михь. Я тоже хочу стать писателем. Я хочу писать толстые дас бух, книги. Я хочу писать увлекательные дойче фантастишь романы.

ВАНДА. Фэнтези?

КУРТ. О, я, я! Фэнтези! (Сует руки под стол, расстегивает ширинку, достает член.) Зэен зи, биттэ. Смотрите сюда.

ВАНДА. (Смотрит под стол.)

КУРТ. Знаете, что это?

ВАНДА. Ну, как же… Кажется, догадываюсь. Это гроссэ дойче хуй, я? Или я не права?

КУРТ. (Громко.) Найн! Найн!!!

ВАНДА. (Опасливо.) Тише, тише зи, биттэ!

КУРТ. (Громко. В пространство.) Пидорасы!!! (Тихо.) Это дас ист меч. Меч рыцаря джедая.

ВАНДА. (С притворным восторгом.) Оооо! Вунэрбар!

КУРТ. (Поднимается, подходит близко к Ванде.) Хотите его потрогать?

ВАНДА. (Посмеиваясь.) О, найн! Данкэ. Это ведь может быть опасно, я? (Показывая на член.) Здесь, насколько я понимаю, скрыта смертельная, тод, энергия, я?

КУРТ. А за деньги?

ВАНДА. За какие деньги?

КУРТ. За гроссэ дойче деньги.

ВАНДА. Не забывайте, биттэ: нет больше гроссэ дойче деньги. Есть просто европейские деньги. «Гроссэ дойче деньги» - это уже нихуя не значит. Это превратилось в идиоматический оборот. Так же, как «гроссэ дойче хуй».

КУРТ. (Показывая на член.) Но как же? А это, по-вашему, что за хуйня?

ВАНДА. Вы сейчас серьезно или снова показываете мне ёбнутого мудака? Вы же только что сказали, что это меч.

КУРТ. Зи хабэ рехьт! Я вижу, вас хуй наебёшь! (Застегивает штаны, садится. Отпивает из стакана. Задумчиво.) Это всё время. В нем аллес причина.

ВАНДА. Какое время?

КУРТ. Я стал замечать время, я стал его чувствовать. Когда-то я его не чувствовал. Оно шло где-то рядом, где-то сбоку, и я никогда не думал о нем. А теперь я прихожу сюда, сажусь, сижу, проходит минута, и я чувствую, что с тех пор, как я появился в этом мире, прошло ровно сорок три года и еще одна минута. А еще через минуту я чувствую, что прошло сорок три года, одна минута плюс еще одна минута. (На секунду задумывается. Бьет кулаком по столу. Громко.) Аллес хуесосы!!! (Задумывается. Спокойно.) Я не могу находиться в тишине. В тишине слышно тиканье часов. Тик-так, тик-так… Поэтому я прихожу сюда и сжигаю время, которое живет во мне – которое там копошиться, двигается… - я сжигаю его при помощи русише дойче водки. Я лечу эту болезнь, как сифилис. Потому что это страшно. Зэр шлхет страшно!.. И еще: от меня воняет.

ВАНДА. От вас? Воняет? (Принюхивается.) Ничего не чувствую.

КУРТ. О, я хорошо знаю, почему вы ничего не чувствуете. Это – ёбаная дойче вежливость, я?

ВАНДА. Да найн, нет же!

КУРТ. Но я знаю, от меня воняет. От меня воняет дойче гроссэ говном.


^ Ванда принюхивается.


КУРТ. От всего, от всего воняет говном – от меня, от этого, блядь, пива, от вас… Поэтому вы не можете чувствовать, что от меня воняет. Вы сами воняете.

ВАНДА. (Нервно.) Хёрэн зи, биттэ!..

КУРТ. Я выливаю на себя литры дойче одеколона, я намазываюсь всякими бальзамами, кремами, дезодорантами… Но от меня и от всего, что вокруг, все равно зэр щмуцихь воняет говном! (В потолок. Громко.) О, майн либэ Гот, я просто хуею от всего этого! (Ванде, спокойно.) Ферхштэен зи, я?

ВАНДА. Слушайте, я скажу вам, как, в некотором роде, специалист… Специалистка… Ваше мышление, ваша ментальность для фантастишь роман… Оно – как бы это сказать?.. – слишком зэр швэр, слишком тяжелое.

КУРТ. Да, но я хочу стать писателем. Ведь у меня есть меч Экскалибур.

ВАНДА. Если вы поступите в литературный институт, первое, что с вами сделают, это отрежут нахуй ваш меч. А потом приделают такие же буфера. (Показывает на свою грудь.)

КУРТ. Да, да, я слышал, что на первом этаже большого дойче заведения, где учат быть писателями, - там есть такая заубэр операционная. Это правда, я? Значит, там отрезают хуй?

ВАНДА. Да, это правда. Прежде, чем сделать из вас писателя, вас лишают вашего рыцарского меча и ваших рыцарских яиц.

КУРТ. (Задумчиво.) Нихьт ферхштэен. Нахуя лишать меня меча?

ВАНДА. А как вы думали, как смогут терпеть вас другие шрайбы, другие писатели? Эти маститые дойче гроссэ писатели будут учить вас литературе, будут вас опекать. И как вы думаете, приятно им будет осознавать, что все они аллес безоружны, а вы остаетесь при мече? Это же все-таки оскорбительно, ферхштэен зи? Можно, конечно, оставаться с хуем, но тогда одно из двух – любо вы гений, либо юбэр-гроссэ дойче псих.


^ Небольшая пауза.


ВАНДА.
3


^ Офисное помещение. За столом сидят Фрида и три мужчины в деловых костюмах.


МУЖЧИНА-1. (Фриде.) Сейчас мы устроим маленькую дойче шпилен, я? Небольшая кляйнэ игра! Хёрэн зи михь?

ФРИДА. О, я, я!

МУЖЧИНА-1. Я вам дам дойче гроссэ деньги… Я?

ФРИДА. Я, данкэ.

МУЖЧИНА-1. Я дам вам деньги, абэр… (Выдерживает небольшую паузу.) Но, абэр, вы должны будете сделать то, что по-настоящему умеют делать только писатели. Я?

ФРИДА. (Пытаясь понять, что имеется ввиду.) Энтшульдигунг зи, биттэ.

МУЖЧИНА-2. Вы должны будете пососать хуй у этих цвай, зэр шён дойче мужчин.


Мужчина-1 показывает на остальных. Те любезно кланяются.


^ МУЖЧИНА-1. Я?

ФРИДА. О, я, я! Натюрлихь!

МУЖЧИНА-1. Эти два цвай мужчины встанут за дойче ширму. (Указывает на низкую ширму, которая стоит в стороне.) Вы тоже пройдете туда, абэр… Абэр вы будете там не стоять, но кляйнэ, нидрихь сидеть. Вы будете сидеть за ширмой и будете сосать цвай хуй.

ФРИДА. Биттэ… Сразу цвай хуй?

МУЖЧИНА-1. (Посмеиваясь.) О, найн, нихьт! Я знаю, гроссэ дойче писатели умеют сосать сразу цвай унд драй хуя одновременно, абэр… Абэр это слишком низкий шмуцихь сорт литературы. Найн. Два мужчины будут стоять за ширмой, и я не буду видеть их дойче хуй. И при этом я не буду видеть зи, вас. Я не буду видеть ни того, как вы сосете хуй, ни того, кому из этих цвай мужчин…


^ Показывает на мужчин. Мужчины кланяются.


МУЖЧИНА-1. …кому из них вы сосете хуй. Два дойче мужчины будут стоять, они будут читать стихи дойче юдэн поэта Хайнриха Хайнэ, вы будете сосать один хуй, а я должен буду узнать, кто из них читает Хайнриха Хайнэ и кому сосут хуй. Фирхштэен зи?

ФРИДА. Энтшульдигунг зи, биттэ…

МУЖЧИНА-1. Всё очень просто. Если вам будут сосать