Реферат: Перед блокадой

Эммануил Шляпоберский

ВОСПОМИНАНИЯ
О ВОЙНЕ

Санкт-Петербург
2009


Посвящается светлой памяти моей жены —
Жарновской Раисы Яковлевны

ПЕРЕД БЛОКАДОЙ
Я родился и вырос в Ленинграде. Школу закончил за несколько дней до начала войны. Учился я хорошо. Особенно легко давались мне точные науки: математика и физика. Увлекался я радиолюбительством. С момента открытия Дворца пионеров ходил в радиокружок. Заведовала радиолабораторией опытный полярный радист Антонина Лукинична Егорова, ставшая затем руководителем всего технического сектора Дворца пионеров. Мы собирали различные радиоустройства, главным образом радиоприемники. Была и своя коротковолновая любительская радиостанция с позывными УК1ДП (UK1DP). С 1939 г. все мы обязательно изучали азбуку Морзе и правила радиообмена. К началу войны мы уже прилично работали на ключе и хорошо принимали на слух. Там же, во Дворце пионеров, я познакомился с Сашей Ханиным, и мы подружились на всю жизнь.

22 июня мы с мамой собрались в это воскресенье поехать в гости к дедушке, который постоянно жил в Разливе. На Финляндском вокзале мы услышали по радио выступление В. М. Молотова и узнали о начале войны. Конечно, никуда не поехали и вернулись домой. Хотя приближение войны чувствовалось и раньше, но ее начало все равно вызвало какое-то чувство растерянности. Не ясно было: что же надо делать в первую очередь? Мама работала в аптеке, брат был кадровым военным. Они знали, что им надо делать. Естественно, я стал искать, чем заняться мне. Первым делом я пошел в свою бывшую школу (299-ю школу Фрунзенского района, находившуюся на Разъезжей ул., д. 5). Там я встретил своего любимого учителя математики — директора школы Михаила Михайловича Никитина. Он послал группу выпускников рыть щели на берегу Обводного канала (у Звенигородской улицы), а на следующий день нас 8 человек во главе с завхозом школы направили в район Лемболово на строительство оборонительных сооружений. В первый же день мы построили себе шалаш, в котором и спали. Все последующие дни упорно, от зари до зари, трудились. Как я теперь понимаю, мы строили противотанковый эскарп. Были небольшие перерывы на прием пищи и кратковременный отдых.

Старшим у нас был кадровый солдат-сапер. Нужно сказать, что солдат он был образцовый. Свое дело он знал отлично. В его ранце находилось все, что необходимо солдату в походе. Он умудрялся каждый день бриться и подшивать воротничок. Он учил нас работать лопатой. Несмотря на его науку, мы так и не научились расходовать свои силы рационально. К концу рабочего дня уже падали от усталости, а руки уже на второй день все были в мокрых мозолях. Дней через семь к нам прибыл посыльный из школы. Он привез нам письма и незатейливые подарки. Он также сообщил, что в школе часто бывают представители военно-учебных заведений и они просят помочь из числа выпускников школы пополнить контингент курсантов. В ближайшие дни в школу должны были прибыть представители Военно-морской медицинской академии и Военно-морского инженерного училища им. Ф. Э. Дзержинского. Я выбрал последнее, и меня наш школьный завхоз отпустил. Но в училище я не попал: не прошел медицинскую комиссию по зрению.

Затем я пошел в Дворец пионеров. Антонина Лукинична сказала мне, что хочет по просьбе военкомата собрать наших 18-летних кружковцев. На следующий день в радиолаборатории Дворца пионеров собралось около 20 человек. Представитель военкомата сказал нам, что в течение 1–2 месяцев нас обязательно призовут в армию, но в какие части мы попадем — неизвестно: «Вы уже готовые радисты, и я рекомендую вам досрочно, добровольно пойти в войска связи». Трое из нас (я, Саша Ханин и Жора Филиппов) согласились. Утром 10 июля 1941 г. мы уже были в 14-м запасном полку связи, расквартированном в Семеновских казармах у Витебского вокзала (где теперь находится ТЮЗ). Наш учебный батальон располагался в 4-этажном здании, выходящем на Звенигородскую улицу. Я же до этого жил на улице Марата и, естественно, за время нахождения в полку мама и брат навещали меня несколько раз.

В полку мы занимались приемом и передачей морзянки и изучением матчасти —радиостанции 6ПК. Прием и передача нам фактически были не нужны. Но вот станции мы не знали и быстро ее изучили. Это была уже довольно устаревшая и очень тяжелая станция. Однажды по дороге в столовую я увидел Антонину Лукиничну Егорову в форме старшего лейтенанта. Оказалось, что ее мобилизовали. Поговорить мне с нею много не удалось, и я уже больше никогда не встречал этого замечательного человека и не знаю ее судьбу.

Наконец-то в середине августа нас с Ханиным и группой довольно опытных радистов перевели из 14-го запасного полка связи в Ленинградскую военную школу радиоспециалистов, расположенную в Осиновой Роще. Нас там было много. Жили мы в брезентовых палатках, занимались по 13 часов в день (в том числе не менее 6 часов передачей и приемом сигналов Морзе). Изучали более современную станцию РБ. По ночам дежурили на боевой радиостанции и тренировались в приеме реальных сигналов.

Кормили нас хорошо, по курсантской норме. На завтрак давали белый хлеб, сливочное масло и сахар. Помню, что командиром нашей роты был воентехник 2 ранга Обрезанов, бывший слушатель Академии связи. Город и тем более Осиновую Рощу тогда еще не бомбили. Поэтому шокирующим для меня было принятое мною на дежурстве сообщение: «50 самолетов противника штурмуют и бомбят Колпино».

6 сентября утром нам сообщили, что 75 курсантов отправляют в Москву. Все дороги на Москву уже были заняты противником. Нам объявили наш маршрут: до железнодорожной станции Шлиссельбург, через Неву на баржах, затем до Волховстроя пешком и далее поездом до Москвы. Часа в 4 дня мы, получив сухой паек на 2 дня, уже были на Финляндском вокзале. Поразило обилие людей на вокзале, суматоха и шум. Как-то нам удалось по телефону известить наших мам. Мы с Сашей Ханиным сообщили им точное место нашего пребывания. Они очень быстро приехали. Мы пробыли с ними около двух часов. Без слез на глазах нельзя вспоминать эти сцены прощания. Наконец нас погрузили в вагоны, и уже затемно поезд тронулся.

Ранним утром 7 сентября мы прибыли на берег Невы. Сопровождали нас два командира: старший политрук Журавлев и лейтенант Потемкин. У первого был пистолет ТТ, а у второго — наган. У нас же оружия не было. Журавлев оставил нас с Потемкиным на пристани, а сам куда-то убыл. Мы наблюдали очередной авианалет. 8–10 самолетов противника, построившись в кружок, заваливаясь на крыло, бомбили какой-то промышленный объект на левом берегу Невы, в Шлиссельбурге. По Неве ходили военные катера и обстреливали самолеты из зениток. Из крепости «Орешек» тоже стреляла зенитная батарея среднего калибра.

В середине дня мы наконец-то погрузились в баржи, и буксиры вывели их на фарватер Невы. Когда мы были на середине реки, появились вражеские самолеты. Они куда-то летели. Сбросив беспорядочно бомбы, самолеты продолжили полет. Наши баржи не пострадали, и мы благополучно выгрузились на пристани в Шлиссельбурге. Город был совершенно пуст. За сутки до этого дня в городе был высажен вражеский десант. В результате боя он был уничтожен. Все заборы были прострелены, а жители куда-то разбежались или попрятались. По пути следования мы наткнулись на три трупа: молодой женщины, старика и красноармейца. Рядом с ними лежала винтовка, в магазине которой было четыре патрона. Кто-то из наших взял эту винтовку. Еще засветло мы вышли из города и пошли вдоль дороги, идущей параллельно Староладожскому каналу. Колонна сильно растянулась. Журавлев шел во главе колонны, а Потемкин замыкал ее. Каждый час делали 10-минутный привал, а с наступлением темноты — на 4 часа ночлег.

Мы шли, в основном, по обочине дороги и при налетах самолетов разбегались в лес. Вместе с нами последними из Шлиссельбурга отступала какая-то часть аэродромного обслуживания. Они эвакуировали имущество и семьи военнослужащих. Люди шли пешком, а вещи везли колесный трактор с прицепом и трехтонка. Во время одного из авианалетов оба они были разбомблены. В пути мы слышали звуки отдаленного боя. Как потом выяснилось, это были бои в районе Мги.

К такому сложному пешему переходу мы не были готовы. Не умели толком наматывать портянки, да и сапоги у многих были плохо подобраны. Большинство солдат натерли ноги в кровь и передвигались с трудом. Вот почему колонна все больше растягивалась. Я оказался в конце колонны, когда мы прибыли в Новую Ладогу, нас, отставших, подобрал автобус и к утру доставил в Волховстрой, куда как раз и подошла голова колонны. После кратковременного отдыха нас погрузили в теплушки и отправили в Москву.

Так я оказался вне блокадного кольца. Затем были курсы младших лейтенантов, служба командиром радивзвода в 6-м парашютно-десантном корпусе, долгий боевой путь от Сталинграда до Днестра. Но это уже другая история...

^ ПЕРВЫЙ ПАРАШЮТНЫЙ ПРЫЖОК
В первых числах января 1942 г. в звании младшего воентехника я прибыл в г. Ногинск под Москвой и был назначен командиром радиовзвода роты связи 6-го воздушно-десантного корпуса. Начались трудные дни учебы, нарядов, парашютных прыжков.

Сначала мне было очень трудно завоевать авторитет у своих солдат и сержантов, ведь я был в числе самых молодых во взводе. Во многом мне помог 29-летний помкомвзвода Круглов. Постепенно мои отношения с подчиненными наладились. Во-первых, потому что я хорошо работал на ключе и принимал на слух больше, чем многие из моих радистов. Во-вторых, на первых же стрельбах из карабина я оказался в группе выполнивших упражнение на хорошо, а большинство моих солдат получили неудовлетворительно. Особенный авторитет у подчиненных я завоевал во время своего первого парашютного прыжка 12 марта 1942 г.

Дело было так. Роту связи построили у самолета. Офицеров (тогда средних командиров) в роте в это время было всего три. Командир роты — лейтенант Гулеринов, комиссар — политрук Куликов и я. Естественно, я стоял на правом фланге строя. Подошел комиссар корпуса бригадный комиссар — мастер парашютного спорта Юматов. Командир роты доложил ему о готовности к прыжкам. Бригадный комиссар спрашивает его: «Кто это на правом фланге?». Тот отвечает: «Командир радиовзвода, младший воентехник Шляпоберский». Бригадный комиссар спрашивает: «Почему без запасного парашюта?». Комроты отвечает: «У нас их нет». (В роте было всего два запасных парашюта: у командира и комиссара.) Последовал приказ: прыжок мне отставить.

Я вышел из строя, рота пошла на посадку в самолет, а бригадный комиссар ушел к другому самолету. Я расстегнул грудную перемычку и сделал вид, что снимаю парашют. Увидев, что бригадный комиссар ушел далеко, я застегнул грудную перемычку, снял очки и побежал к самолету.

Рота уже заканчивала посадку. Я сел в самолет последним, поэтому прыгать мне пришлось первым. Прыгали мы с высоты 1100 м с принудительным раскрытием (дергать кольцо не нужно). В первые минуты свободного полета, конечно, захватило дух. Когда парашют полностью раскрылся, наступило радостное приподнятое настроение. Я поудобней уселся на лямках, и тут мимо меня пролетел валенок. Он свалился с ноги одного из наших бойцов, прыгавших за мной. Вообще, в первые минуты мне показалось, что я лечу вверх, а не вниз. После приземления никто меня за обман бригадного комиссара не наказал. Вечером начальство слегка пожурило.

В нашей роте все были обеспечены парашютами ПД-41. Это был основной парашют десантника, и крепился он в ранце на спине. В то время действовал приказ, чтобы все средние и старшие командиры прыгали с запасным парашютом. Этот парашют (не помню его марку) крепился на груди и раскрывался парашютистом только в случае необходимости, когда основной парашют не раскрывался или вытягивался «колбасой» (когда одна стропа перехлестывала все остальные, и парашют не набухал). Раскрытие запасного парашюта требовало определенных навыков. Надо было, придерживая его рукой, дернуть кольцо и затем отбросить парашют в сторону. Иначе купол мог не раскрыться, или стропы могли поранить лицо.

Всего у меня было пять прыжков: два — с самолета ТБ-3 и три — с самолета ПС-84.

Вообще, у меня с подчиненными установились хорошие отношения. Они безропотно выполняли мои указания; не обижались, когда я кого-нибудь наказывал за провинности, высказывали сожаление, когда при переформировании меня перевели на другую должность. Все мои подчиненные, за редким исключением, были люди закаленные, физически хорошо развитые и подготовленные к физическим нагрузкам и тяготам военной жизни. Они снисходительно относились к моей слабой физической подготовленности (в марш-броске на лыжах я пришел последним в своем взводе).

Первые недели нового 1942 г. мое настроение было плохим из-за того, что я ничего не знал о судьбе мамы и брата, оставшихся в блокадном Ленинграде. О них через пару недель я узнал от тети, жившей в г. Горьком. Оказалось, они прожили самые ужасные дни октября и ноября 1941 г. (голод, холод, пожары и бомбежки) и в декабре были эвакуированы самолетом на большую землю. В 1943 г. они получили медали «За оборону Ленинграда» и с гордостью их носили. Моя мама умерла в 1971 г., а брат — в 2002 г.

Мы усердно готовились к боям. Раза два даже готовились к десантированию. Ночевали на аэродроме в Глухово под Ногинском. Но последовал отбой. Таким образом, боевых прыжков у нас так и не было.

Вообще, народ в корпусе собрался боевой, дисциплинированный, настроенный патриотически. Среди десантников было много сибиряков — закаленных и отважных ребят. Хотя ранее в боях участвовали только единицы, волевые качества бойцов уже были проверены в условиях учебы, приближенной к реальной боевой обстановке и во время парашютных прыжков.

^ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ
Зима 1941–1942 годов была очень холодной. В Ногинске морозы достигали минус 43 С, причем морозная погода держалась долго. Ослабления морозов были редкими и незначительными. На 14 марта у нас планировался очередной парашютный прыжок. (Для меня это был второй.) Погода резко испортилась, температура воздуха повысилась, поднялся сильный ветер, началась метель.

Мы прибыли на аэродром Глухово около 11 часов. Первые самолеты с десантниками уже были в воздухе. Нас быстро погрузили в самолет ТБ-3, и мы взлетели. Как потом выяснилось, все дальнейшие полеты и прыжки были отменены по погодным условиям.

Площадка, на которую мы обычно прыгали (площадка приземления) находилась в 12 километрах от Ногинска, у поселка Электросталь. Это было довольно большое поле, покрытое глубоким снегом. Полет проходил нормально, и мы в нужное время стали покидать самолет. Самолет выбрасывал парашютистов на небольшом пути, затем разворачивался и снова бросал десантников.

Я прыгал как раз в месте разворота машины. Оказавшись в воздухе, я заметил, что нас несет ветром в сторону города Электросталь, и уже видна высоковольтная линия электропередачи. Положение было угрожающим. На развороте нас прыгало трое: один старый десантник (не помню его фамилии), я и электромеханик станции РСБ1 старший сержант Селюк. Опытный десантник начал скользить, то есть натягивать некоторые стропы парашюта, чтобы уменьшить его площадь и спуститься быстрее. Я это заметил и начал делать то же самое. Селюк, видимо, растерялся, потом заметил наши действия и тоже начал скользить. Но он натянул не те стропы, и парусность его парашюта увеличилась. Он стал спускаться быстрее, но и лететь в сторону высоковольтной линии также быстрее. Заметил он это очень поздно. Отпустил стропы, его, естественно, качнуло, и он своей промокшей курткой замкнул провода электролинии. Яркая вспышка — и парашютист летит вниз уже без парашюта. Высота опор была около 8–10 метров. К нему подбежали ранее приземлившиеся десантники. Я, наблюдая все это, не успел развернуться как положено, не одел рукавиц. (В момент отделения от самолета мы прыгали с рукавицами в карманах, так как в случае «колбасы» могли бы перерезать захлестнувшую стропу. Ножи для этого у нас были на поясе.). Естественно, руки у меня замерзли, и я, ударившись о землю, не смог погасить парашют. Ветром меня носило по площадке приземления. Я, стараясь остановиться, опустил голову. Это было не совсем правильно, так как я стал «пахать» головой снег. Холодная струйка снега оказалась у меня на спине, и даже у поясницы. Наконец-то парашют погас сам, кажется, во что-то упершись. Я смог встать, отстегнуть парашют, собрать его в чехол (он был сложен на груди под ремешком).

Мокрый парашют оказался тяжелым. По глубокому снегу я пошел к месту сбора. Наших там уже не было, но стояла машина с несколькими приземлившимися. Селюка уже увезли на «скорой помощи» в больницу. Как потом я узнал, он остался жив, но получил сильные ожоги груди и ног.

Когда я приехал в роту, все были уже на обеде. Дневальный сказал, что командир и комиссар уехали в больницу на единственной в нашей роте машине ГАЗ-АА (это бортовая полуторка). Что делать? Мне тоже хотелось посетить своего подчиненного. В роте находился старший сержант Кочубеев, временно исполнявший обязанности командира мотоциклетного взвода (должность была вакантной). Кочубеев имел водительские права и хорошо водил машину.

У меня мелькнула мысль: «Не сможет ли он отвезти меня в больницу на машине — радиостанции РСБ?» Он согласился, и мы поехали. По дороге нам встретилась полуторка с командиром роты. Он жестом приказал нам остановиться. Остановившись, Кочубеев подбежал к командиру. Я из машины не выходил. Кочубеев вернулся и сказал, что командир велел возвращаться. Поскольку машина командира уехала, я приказал Кочубееву ехать дальше в больницу. Посетив Селюка и поговорив с врачом, я узнал, что состояние его крайне тяжелое и что для лечения нужны электролампочки и сливочное масло. (Тогда ожоги лечили светом.) Я решил быстро вернуться в роту. Командира я не застал и пошел обедать. Вернувшись, получил от него разнос с использованием ненормативной лексики. «О взыскании поговорим позже! А пока иди в больницу на лыжах и доставь врачам приготовленные лампочки и полтора килограмма сливочного масла». (Масло у нас было из дополнительного пайка средним камандирам.) Он выбрал меня для этой миссии не только за мой проступок, но и зная то, что я плохо хожу на лыжах, а путь неблизкий — 12 километров...

Вышел я часов в пять вечера. Метель, холод, ветер... Как я дошел — не знаю. Но вернулся я уже ночью. Все это время мой помкомвзвод Круглов грел на печурке мой ужин. Я так устал, что поев, сразу же завалился спать. Подъем со всеми (я спал в казарме за занавеской). На этом мои мучения закончились, но строгий выговор я получил...

Селюк пролежал в больнице месяц, и в апреле он умер. Это была первая жертва в роте еще до фронта.

НА ФРОНТ
Летом 1942 г. фашисты прорвали фронт на юге страны и рвались к Сталинграду. Стратегическая цель фашистского командования была ясна — отрезать Москву и центральную часть Советского Союза от Кавказа, лишить нас бакинской нефти, кубанской пшеницы и связи с союзниками через Иран. Создалось очень опасное положение.

В этот момент Ставка Верховного Главнокомандующего приняла решение срочно сформировать мощную группировку войск для противодействия наступлению противника с тем, чтобы его остановить.

В эту группу решено было включить воздушно-десантные части, расположенные, главным образом, вокруг Москвы. Все воздушно-десантные корпуса переформировывались в гвардейские стрелковые дивизии и срочно направлялись на юг страны. Надо было учитывать, что воздушно-десантные корпуса не имели тяжелого вооружения, среднекалиберной артиллерии, автотранспорта, широко налаженной медицинской службы и службы тыла. Не было также телефонных и телеграфных средств связи.

В несколько дней нам были приданы недостающие подразделения: артполк, медсанбат, авторота и другие необходимые части. Наша рота связи, имевшая ранее два взвода (радио- и мотоциклетный) и авиасигнальное отделение (всего 60 человек), была преобразована в отдельную гвардейскую роту связи, в которую были включены: штабной взвод, три телефонно-кабельных взвода, взвод подвижных средств связи и радиовзвод — 128 человек. Я был назначен радиотехником в мастерскую средств связи.

Довольно быстро нас погрузили в эшелоны и отправили в сторону Сталинграда. Ехали довольно быстро и без особых приключений. При подъезде к фронтовой зоне в небе начали появляться сначала отдельные самолеты (разведчики), а затем и бомбар­дировщики. Несколько раз нас бомбили. В нашем эшелоне потерь не было, но в одном из эшелонов дивизии разбомбили несколько вагонов и платформ. Были потери (людские и техники). Наконец, недалеко от станции Фролово эшелоны начали разгружаться. Наш эшелон разгружался прямо в степи у какого-то разъезда. В суматохе разгрузки пропал новый командир радиовзвода воентехник 2-го ранга Дюков. Не зная людей и коман­дования, он примкнул к другой части и появился в роте только через несколько дней, уже после марш-броска. Командир роты поручил мне возглавить взвод. Мы двинулись на запад в сторону Дона.

Идти было трудно. Стояла сильная для начала августа жара. Все время очень хотелось пить. Шли мы более двух суток: и днем, и ночью с небольшими привалами. Движение затруднялось частыми налетами вражеской авиации. Это были пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87». При их появлении раздавалась команда «Воздух». Все разбегались и ложились на землю. Многие сразу же засыпали. Найти их и разбудить после команды «Отбой» было трудно, так как в высокой степной траве лежащего человека видно плохо.

Ночью жары и налетов не было. Идти было легче, но появились первые уснувшие на ходу. Заснувший человек какое-то время продолжал идти вместе со всеми, но потом терял направление и, если его не удерживали полусонные соседи, падал и продолжал спать. Так у нас появились первые отставшие.

Под вечер следующего дня подошли к Дону. Здесь в районе станицы Новогригорьевская была паромная переправа. На паром помещалось две автомашины или пять подвод и человек 30 народа. Паромщики тянули канат, и через 5–10 минут мы выгрузились. Таким образом, вся колонна разбилась на небольшие группы, продолжавшие движение после переправы. В каждой группе был старший. В одной из групп старшим назначили меня. Ни карты, ни компаса у меня не было. Указали лишь направление движения и примерное место сбора. Мы старались не терять зрительной связи с другой группой. По пути нам все время попадались небольшие группы по 3–10 человек отступающих. Каждая из этих групп считала, что это всё, что осталось от их дивизии. Вид у них был очень изможденный. Как мы узнали позднее, их собирали на переправе.

Наконец-то мы собрались на опушке небольшого лесочка. Здесь расположились: штаб дивизии, рота связи и некоторые подразделения обеспечения. Штаб несколько раз менял свое расположение, пока не обосновался на хуторе Яблонском. Почему он назывался хутор — не знаю. Это была небольшая станица, в которой имелась даже двухэтажная деревянная школа.

15 августа 1942 г. наши передовые части столкнулись с противником. Начались жестокие бои, которые продолжались много дней. Затем натиск противника немного уменьшился. Чуть южнее нашей дивизии немцы прорвали оборону, форсировали Дон и устремились к Сталинграду. Бойцы нашей дивизии (40-й гвардейской) сражались очень отважно и с занятых позиций не отступили ни на шаг. За нами была река. Отступать было некуда, да и гвардейцы отступать не собирались. На излучине Дона мы простояли сто дней. Много наших бойцов погибло и было ранено, но и враг понес огромные потери. Многие наши гвардейцы в этих боях проявили чудеса героизма. Шестнадцать гвардейцев во главе с младшим лейтенантом В. Кочетковым отразили десятки атак противника, поддерживаемого танками, но не отступили. Они подбили 12 вражеских танков, Почти все они погибли, но удержали позицию до прихода
подкрепления. Командир батальона Н. Кузнецов в эти дни стал Героем Советского Союза.

Мастерская средств связи нашей роты имела в разное время 6–7 человек: начальник мастерской и радиотехник (офицеры), радиомастер, телефонный мастер, электромеханик (сержанты), 2 повозных, а когда обзавелись трофейной машиной — шофер (рядовые). В наши обязанности входили ремонт всех средств связи дивизии, регулярная зарядка аккумуляторов. В редкие часы затишья наши мастера-виртуозы ремонтировали фотоаппараты, часы и так далее. По мере пополнения нашей мастерской из сферы снабжения и трофеев мы обеспечили все основные подразделения штаба дивизии аккумуляторным освещением. Политотдел и редакция имели возможность регулярно получать сводки Совинформбюро. Были и уникальные работы по ремонту разбитых или побывавших в воде радиостанций, ремонту и приспособлению для эксплуатации трофейных средств связи. Например, в период дефицита отечественных малогабаритных радиоламп мы сумели приспособить трофейные, совершенно иные по оформлению, но близкие по параметрам радиолампы к применению в наших радиостанциях. Бывали случаи, когда в ходе боев сразу много средств связи выходило из строя, но перебоев в работе связи в дивизии по нашей вине никогда не было. Наоборот, в сентябре 1942 г. был случай, когда зам. начальника связи дивизии Б. Егоров вызвал меня и сказал, что у артиллеристов вышло из строя 6 радиостанций, а утром ожидается массированная танковая атака фашистов. Все радиостанции были своевременно отремонтированы (последнюю забрали в 6 часов утра). Танковая атака действительно состоялась (но менее массированная, чем ожидали). Она была успешно отражена. В октябре 1942 г. я получил медаль «За боевые заслуги». Мне было присвоено звание лейтенанта.

Хотелось бы несколько слов сказать о своих боевых товарищах. Начальник мастерской ст. лейтенант Анатолий Иванович Степанов, 42-х лет — до войны был машинистом паровоза и водил поезда в районе Ясиноватой, Синельниково. Он прилично разбирался в радиосредствах, был хорошим механиком. В марте 1943 г. по приказу наркома обороны он был отозван из армии и направлен на восстановление железнодорожного сообщения на Украине. К нам же он относился требовательно, но по-отчечески.

Дюков Виктор Иванович тоже более 40 лет от роду, по характеру очень медлительный. Он был прислан к нам на должность командира радиовзвода, но начальству не понравился его метод руководства взводом, и его заменил лейтенант Петр Шипунов, а Дюков был переведен на должность радиотехника артполка и прикомандирован к нашей мастерской. У этого человека были золотые руки. Радиотехником он был неважным, зато механик отличный. Он мог успешно ремонтировать часы, фотоаппараты, пистолеты и даже автомобили. В боях на Миусе в марте 1943 г. он был тяжело ранен и умер в госпитале.

Радиомастер ст. сержант Александр Сударушкин, 1922 г. рождения, был призван в армию в 1940 г., закончил школу младших авиационных специалистов, служил радиомастером в авиационном полку, имел хорошие теоретические и практические навыки по ремонту радиостанций.

Сержант Михаил Бутаков, зарядчик аккумуляторов, хорошо знал свое дело, но в аппаратуре (радио- и телефонной) почти ничего не понимал. Его зарядный агрегат всегда был исправен. В ходе боев он раздобыл и трофейный немецкий зарядный агрегат.

Рядовой Павел Хомяков был телефонным мастером, до войны работал начальником культурно-воспитательной части в колонии строгого режима. Телефонное дело знал прилично. Он был очень неопрятным: всегда небритый, в помятом обмундировании. Он единственный, кто носил обмотки, которые часто у него сползали.

Когда мы приобрели трофейную машину-мастерскую, повозочных и лошадей от нас убрали, но прислали шофера — рядового Павла Сысоева. Ему было лет тридцать. Родом он был из Новосибирска. Шофер и автослесарь — отличный. К нам он попал случайно. Он возил офицеров оперативного отдела штаба дивизии. В самом начале боевых действий они встретили немецких мотоциклистов, которые их обстреляли. Машина оказалась повреждена. Офицер и Павел машину бросили, за что Павла списали в роту связи, а когда у нас появились машины, его перевели к нам в мастерскую. Павел — один из тех моих немногих сослуживцев, с которыми я переписывался после войны.

Из других подразделений я был дружен:

с замначсвязи дивизии ст. лейтенантом Борисом Егоровым, который закончил службу после войны подполковником — начальником связи танковой дивизии;

с лейтенантом Николаем Егоровым, начальником радиостанции РСБ, который дослужился до полковника и был кандидатом технических наук, преподавателем в Рижском авиационном училище;

с лейтенантом Александром Ханиным, командиром радиовзвода 111-го гвардейского стрелкового полка — с ним я дружен с 1937 г. и по настоящее время.

Близки мне были командир штабного взвода лейтенант Михаил Тяпкин, командир телефонного взвода лейтенант Николай Дранкович и радиомастер 119-го гвардейского стрелкового полка, ст. сержант Сергей Швец. К сожалению, всех их, кроме Саши Ханина, уже нет в живых.

Штабной взвод роты связи замыкал работу всех проводных средств связи. Одним из его отделений, куда подводились провода от всех абонентов, было коммутаторное. Его возглавлял казанский татарин ст. сержант Хамитов (имя не помню). Это был квалифицированный специалист. Его подчиненные (в основном девчата) работали хорошо. Даже в моменты бомбежек или артобстрелов они сидели за коммутатором и осуществ­ляли необходимые соединения. Хамитов отличался особой чистоплотностью и аккурат­ностью. Он мылся до пояса даже в морозные дни, всегда был чисто выбрит и его обмундирование было в безукоризненном виде. Был он верующим мусульманином. (При посторонних он не молился.) Вместе с тем он был большим любителем спиртного. Летом, в периоды наступления, а зимой ежедневно нам выдавали по 100 грамм водки. Никто, кроме Хамитова, никогда пьяным не был. Возможно, его подчиненные телефонистки отдавали ему свою водку.

Другим отделением штабного взвода было телеграфное. Телеграфисты держали связь с вышестоящим штабом (армии, а потом корпуса). Линию к ним (шестовку) тянули вышестоящие связисты. Телеграфное отделение было элитным. Военнослужащие этого отделения держались обособленно и даже несколько высокомерно. К ним в зем­лянку для переговоров с вышестоящим штабом часто заходил начальник штаба дивизии, а иногда и комдив. У них был телеграфный аппарат Морзе. Это был устаревший, но очень надежный аппарат. Передача осуществлялась телеграфным ключом, таким же, как у радистов, а прием был автоматический. Сигналы записывались в коде Морзе на ленту, а уже потом телеграфист переписывал их буквами на бланк. Лента сохранялась какое-то время, и всегда можно было проверить: правильно ли телеграфист записал телеграмму на бланк.

Однажды случилось так, что несколько телеграфистов заболели, а один был ранен. Командир телеграфного отделения сержант Леднев двое суток просидел у аппарата. Нужно было его заменить. Естественно, это должен был быть кто-то из радистов, так как они хорошо работали на ключе. Выбор пал на радиста 1-го класса старшину Михаила Корнева. Он прекрасно передавал все телеграммы, но прием осуществлял на слух. Подрегулировал приемную часть аппарата Морзе так, чтобы магнит звучал громко. При этом лентопротяжный механизм, который фиксировал запись сигналов на ленту, он не включал, писал текст телеграммы буквами прямо на бланк. Все было хорошо, но начальство такой вариант не устраивал, так как не сохранялись на лентах тексты телеграмм (хотя бы в виде знаков Морзе). Больше Корнева к телеграфному аппарату не допускали.

В радиовзводе элитным подразделением была станция РСБ. Это была довольно современ­ная и надежная радиостанция. До войны эту станцию приспособили и для сухо­пут­ных войск. Ее монтировали в фургоне автомашины ГАЗ-АА (полуторки). В просторной кабине располагалась сама станция и экипаж (4 человека). К нам прибыла станция РСБ, смонтированная на автомашине ГАЗ-67. Это был полноприводной легковой автомобиль с брезентовым тентом. Летом в нем было жарко, а зимой холодно. В машине было очень тесно, и находиться там мог только один дежурный радист.

По прибытии в хутор Яблонский начальник связи дивизии подполковник Бессонов распорядился радиосвязь с вышестоящим штабом временно держать с помощью другой радиостанции, а эту смонтировать на грузовой машине. С этой задачей экипаж РСБ блестяще справился. Была выделена трехосная грузовая машина ГАЗ-АА. Из досок и дверей разбомбленного дома начальник станции лейтенант Николай Егоров, шофер станции (не помню фамилии) и электромеханик Аркадий Хураскин создали просторный фургон с отоплением и плотно закрывающейся дверью. Крыша фургона была надежно покрыта кровельным железом. В этом кузове было два спальных места и сиденье для второго радиста.

Несколько слов могу сказать о Хураскине. Это был уникальный человек — мастер на все руки. Он из глухой мордовской деревеньки. Окончил только 1 класс школы, но в технике разбирался хорошо, был отличным плотником, слесарем, электромехаником, кровельщиком и так далее. Его природное дарование в работе с техникой нас часто выручало. Все печурки в землянках делал он. Его зарядный агрегат всегда работал безукоризненно.

О начальнике РСБ Николае Егорове могу говорить лишь в превосходной степени. Когда я еще учился в Школе младших лейтенантов, он был инструктором по передаче и приему морзянки на слух. Он сумел сколотить блестящий экипаж из первоклассных радистов, электромеханика и шофера... Когда стали появляться трофейные средства связи, мы с Колей установили в РСБ второй приемник. Это был 20-диапазонный приемник. Он имел на одном из поддиапазонов частотный интервал используемого у нас коротковолнового диапазона. Таким образом, на станции была возможность принимать радиограммы сразу двумя радистами, что повышало надежность и качество радиосвязи. Кроме того, мы могли «шарить» по эфиру. В боях на Северском Донце Коля был ранен осколком в левую руку. В госпитале руку хотели ампутировать, но он отказался. Виртуозные хирурги спасли ему руку, и через шесть месяцев от вернулся в часть. Через несколько дней после возвращения он совершил подвиг. Вот суть его. Мы часто на дополнительном приемнике слушали переговоры наших летчиков, летавших на штурмовиках ИЛ-2. Нам было забавно слушать их неформальную лексику. Поэтому Коля знал волну, на которой они держали связь. Однажды, когда дивизия наступала очень стремительно, мы ворвались в село (не помню его названия). Это было довольно большое поселение, но с одной улицей, расположенной на высоком плато. Справа и слева шли овраги, поросшие лесом. По левому оврагу поднимались наши части, а по правому убегали немцы. По улице шли пехотинцы, ехала техника. Вдруг налетела шестерка самолетов ИЛ и начала нас бомбить. Никакие знаки с земли на пилотов не действовали, а у нас уже были убитые и раненые. Коля на ходу включился на волну ИЛов и, варьируя частотой, открытым текстом передал: «Сволочи, вы бомбите своих!» Почти сразу первый самолет помахал крыльями и увел всю шестерку. Вечером командир дивизии подписал приказ о награждении лейтенанта Н. Егорова орденом Красной Звезды.

Коля продолжал служить в роте и после моего отъезда в Академию связи в августе 1944 г. После войны, когда рота связи дивизии была переформирована в батальон, Коля был назначен командиром радиороты. (Это было в Венгрии.) Затем он учился и, получив высшее образование, был назначен преподавателем в Рижское военное авиационное училище. Дослужился до полковника, стал кандидатом технических наук. А когда училище было переформировано в Гражданское училище Аэрофлота, Коля стал там главным специалистом по надежности радиоэлектронной аппаратуры, автором многих учебных пособий.

Мы с ним все вр