Реферат: Девятая рота примкнула штыки. Девятая рота сдала партбилеты, из памяти вычеркнула имена

Пылает город Кандагар… Стихи и песни
Виктор Верстаков.

Москва, «Молодая гвардия», 1990.

* * *

Открываю страницы афганской войны,
где желтеют бумага и строки:

ведь уроки, которые извлечены,

прояснились в нескорые сроки.


Делал записи наспех, но все — набело,

как история мне диктовала.

Ну а то, что ни строчкой в стихи не вошло, -

на войне это тоже бывало.

ИЗ ПЛАМЕНИ АФГАНИСТАНА

Строчит пулемет,

поднимается взвод,

но многие больше не встанут.

И к Родине сын никогда не придет

из пламени Афганистана.


Здесь горы в снегах

и селенья в бегах,

горят кишлаки и дуканы.

И выпустит вряд ли неверных Аллах

из пламени Афганистана.


Придет письмецо,

ты закроешь лицо,

но нет никакого обмана…

Надень же на левую руку кольцо

из пламени Афганистана.


Но год или два,

и ты вспомнишь едва

любви не смертельные раны.

я сделаю все, чтоб ты вышла жива

из пламени Афганистана.


^ ДЕВЯТАЯ РОТА

Еще на границе и дальше границы

стоят в ожидании наши полки,

а там, на подходе к афганской столице,

девятая рота примкнула штыки.


Девятая рота сдала партбилеты,

из памяти вычеркнула имена.

Ведь если затянется бой до рассвета,

то не было роты, приснилась она…


Войну мы тогда называли работа,

а все же она оставалась войной.

Идет по Кабулу девятая рота,

и нет никого у нее за спиной.


Пускай коротка ее бронеколонна,

последней ходившая в мирном строю, –

девятая рота сбивает заслоны

в безвестном декабрьском первом бою.


Прости же, девятая рота, отставших:

такая уж служба, таков был приказ.

Но завтра зачислят на должности павших

в девятую роту кого-то из нас.


Войну мы опять называем работа,

а все же она остается войной.

Идет по России девятая рота,

и нет никого у нее за спиной…


^ ПЫЛАЕТ ГОРОД КАНДАГАР…

Пылает город Кандагар,

живым уйти нельзя.

И все-таки Аллах акбар,

Аллах акбар, друзья.


Мне было тошно в жизни той,

я жить, как все, не мог.

Простился с верною женой:

Аллах акбар, дружок.


И над могилою отца

заплакал наконец:

твой путь пройду я до конца,

Аллах акбар, отец.


Аллах акбар! Горит песок,

и рушится скала,

и очередь наискосок

дорогу перешла.


Аллах акбар! Грохочет склон,

и перебит дозор.

Веди ж в атаку батальон,

Аллах акбар, майор.


Вы слышите, как мы поем

там, в цинковых гробах?

Ты видишь ли, как мы идем,

мы не свернем, Аллах!


А если кто-нибудь живым

вернется в Кандагар,

его мы, может быть, простим:

ему – Аллах акбар…


БАМИАН

Светлой памяти капитана 3-го

ранга Ф. Гладкова


Он был очень красив,

я его не забуду…


Бамиан.

Древний город трех тысяч пещер.

В скальных нишах –

две статуи,

два исполина,

два Будды:

символ вечности вер

и забвения вер.


в Бамианской долине

цветут абрикосы,

виноградной лозою

обвиты стволы,

там журчат ручейки,

там ревут водосбросы,

там дома –

как чаинки

на дне пиалы.


Даже солнце весь день

не горит, а – сияет,

даже ветер всю ночь

только дышит слегка.

И Дорогой царей

на Кабул проплывает

ожерелье долины –

ее облака.


Буддам все не впервой –

им пятнадцать столетий.

Время не пощадило

их каменных лиц.

И надменным покоем

на путника светит

пустота

их изъеденных ветром глазниц.


Будды были одеты

и в глину,

и в злато.

Злато сняли монголы,

а глину – ветра.

Будды были бедны,

будды были богаты,

будды были богами,

их память пестра.


Величавы, горды,

неподступны,

всевластны –

хороши истуканы!

Но выхватил взгляд

человека внизу:

был живым и прекрасным

запрокинувший голову

русский солдат

в Бамианской долине.


ДЖЕЛАЛАБАД

Днем ветер, ночью снегопад,

морозные рассветы.

А мы летим в Джелалабад,

в Джелалабаде лето.


Там в эвкалиптовых ветвях

большие, как сороки,

десятки желтогрудых птах

устраивают склоки.


Там берега реки Кунар

травой покрыты сочной,

и над водой молочный пар

восточной дышит ночью.


Там пальм упругие листы,

как зеркала, сверкают,

и звезды с чистой высоты

по ним в траву стекают.


Там над ручьем стоит камыш

в три роста человечьих,

летучая ночная мышь

порхает в нем беспечно.


Там обезьяны из чащоб

пугают визгом уток.

Там снайпера стреляют в лоб,

что тоже кроме шуток.


ПУСТЫНЯ

Опять жара за шестьдесят,

пески взметнулись и висят.

И лезешь в бронетранспортер

как в полыхающий костер,

выхватывая из огня

боекомплект шестого дня.

А сколько их еще –

спроси пустыню.


Шесть дней назад

(сказал комбат)

разведка видела отряд:

прет от границы прямиком,

наверно, коротко знаком

с оазисами на пути.

И мы должны его найти.

А сколько их еще –

спроси пустыню.


Гудят вертушки день и ночь,

они хотели б нам помочь,

да разглядишь ли свысока

среди проклятого песка,

где разбежались и легли

десяток тех, что ближе шли.

А сколько их еще –

спроси пустыню.


Во флягах кончилась вода –

подбросят небом, не беда.

Беда, что бьют из кишлаков:

они чужие средь песков,

там богатеи правят всласть,

плевать им на Кабул и власть.

И сколько их еще –

спроси пустыню.


Шесть дней в песках искали тень,

седьмой удачный выпал день:

подул нам в лица наконец

не теплый ветер, а свинец –

с бархана, с гребня, с бугорка

ударили три ДШКа.

А сколько их еще –

спроси пустыню.


Пускай под семьдесят жара,

сегодня лучше, чем вчера.

Два взвода двинуты в обход,

их прикрывает третий взвод,

четвертый с пятым – на заслон,

гранатометный взвод – на склон.

А сколько их еще –

спроси пустыню.


Прошла минута или час,

какая разница для нас,

когда окончен разговор,

и тащишь в бронетранспортер,

перехвативши за приклад,

в тебя стрелявший автомат.

А сколько их еще –

спроси пустыню!


В ГОРАХ

Нас в горах не найдет

почтовой самолет,

и письмо от тебя

до меня не дойдет.


Посветлеют снега,

встанут стены огня.

Будет бить ДШКа

из ущелья в меня.


Будет бить ДШКа,

будет жизнь коротка,

может быть, у меня,

может быть, у стрелка…


Нас в горах не найдет

даже радиосвязь.

С безымянных высот

лупят в нас, не таясь.


Поднимаемся в рост,

отвечаем огнем,

между огненных звезд

по Вселенной идем.


И краснеют снега,

и дробится скала.

Смерть в горах дорога –

жизнь такой не была.


Нас в горах не найдет

запоздавший приказ,

и никто не придет

и не выручит нас.


Погибает десант,

погибает навек.

…Погодите, я сам,

это – мой человек,


это мой ДШКа,

это мой разговор,

я дойду до стрелка,

он не спустится с гор…


Нас засыплет метель,

нас завалит скала.

Смерть мягка, как постель,

жизнь такой не была.


Мы в объятьях сплелись,

мы навеки родня.

Пусть продолжится жизнь

без него и меня.

ВРАЧ

Переезжаем Саланг,

смотрим и влево и вправо:

то на обочине – танк,

то под горою – застава.


Ветер порывами бьет.

Мы не торопимся, чтобы

не проморгать гололед

и не заехать в сугробы.


К этому часу уже

заночевали колонны,

сгрудились, как в гараже,

дула направив на склоны.


Все изменилось внизу –

трасса, природа, погода.

Мчим из метели в грозу,

рухнувшую с небосвода.


Молнии блещут из туч,

гром сотрясает равнину.

Даже прожекторный луч

сузился наполовину.


Воздух пропитан насквозь

предощущеньем тревоги,

гнется растущее вкось

дерево возле дороги.


Но разгорается вдруг

зарево встречного света…

Что тебя бросило, друг,

в гонку опасную эту?


Мы бронегруппа почти –

два боевых бэтээра.

Здесь в одиночку идти –

самая крайняя мера.


Вправо, товарищ, смотри,

справа за вспышкою вспышка!

Ну, подожди, не гори,

мы уже близко, мы близко.


Ты поработай в ответ –

духи не любят работы.

Выключи, родненький, свет.

Что же ты медлишь, ну что ты!..


Вырвался из-под огня

Броневичок с капитаном.

«Похоронили меня?

Рано, товарищи, рано!»


Встал на броне во весь рост,

вытянул руку с часами:

«Еду к больному на пост,

а уж с засадой – вы сами.


Я, как вы поняли, врач,

вот и лечу, не стреляю.

Ладно, ребята, удач.

Всыпьте им, я умоляю.

«Скорая помощь», гони!..»


Взвыли движки бэтээра

и кормовые огни

дымом окутало серым.


Ты же гроза в небесах,

та же засада пред нами.

…Были б врачи на часах,

все остальное – мы сами!..

НЮРКА

Плачет Нюрка, живая душа,

слезы с кровью смешались на лапах.

Ах, как Нюрка была хороша –

самый тоненький чуяла запах.


Плачет Нюрка, а птица летит,

боевая железная птица.

Плачет Нюрка, себе не простит.

Но ведь плачет. И все ей простится.


Гладит Нюрку родная рука.

Ей лизнуть бы хорзяйскую руку:

так знакома она, так легка,

обреченная Нюркой на муку.


Вертолетный врезается пол

в иссеченное Нюркино тело.

…Сотню раз она чуяла тол,

а в сто первый – чуть-чуть не успела.


По загривку прошел холодок,

когда запахом сбоку пахнуло,

но на тонкий стальной проводок

по расщелине лапа скользнула.


И взметнулся огонь из камней,

и запахло железом каленым,

и хозяин, идущий за ней,

опустился на землю со стоном.


И ползла к нему Нюрка, ползла,

и лизала его, и лизала,

и хрипела – на помощь звала,

глазами всю боль рассказала.


Подбежали к саперу друзья,

обмотали бинтами сапера.

Он сказал: «Мне без Нюрки нельзя». –

«Нет, - сказали ему. Это горы…»


Вертолет прилетел поутру,

их вдвоем погрузили в машину.

«Ты не плачь, Нюрка, я не умру,

ты не плачь, я тебя не покину».


Но плачет Нюрка, живая душа…


ВОДИТЕЛИ

На перевале гололед

и холода за тридцать.

над перевалом небосвод

сверкает и дымится.


Звезда скользнула на ледник,

еще звезда скользнула.

А нам полжизни напрямик

отсюда до Кабула.


Вдыхая огненный мороз,

раскашлялись моторы.

Неосторожный бензовоз,

скользнув, летит под гору.


По путевому по листу

читаем жизнь, как книгу,

в дороге от поста к посту,

от мига и до мига.


Откуда пламя полыхнет

чужих гранатометов?

Когда ударит пулемет

по стеклам и капоту?


Буксуем на высотном льду

с разводами бензина,

загадываем на звезду

вписаться в серпантины.


Но выше всяческих примет,

когда на встречном «КрАЗе»

высвечивает ближний свет

слова славянской вязи.


«Ростов», «Рязань», «Владивосток», -

докладывает миру

противосолнечный щиток

над место пассажира.


«Ташкент», «Баку», «Алма-Ата»,

«Джамбул», «Рустави», «Тарту» -

шоферов отчие места,

судеб солдатских карта.


И если встретишь земляка –

как будто побыл дома,

с ним, незнакомым, на века

отныне вы знакомы.


Звучат короткие гудки,

однотональны, вроде,

но: «Здравствуй, друг, мы земляки», -

их сердце переводит.

ПИЛОТЫ

Звезду электронной эстрады,

красавицу лет тридцати

на «точку» из Джелалабада

им выпало перевезти.


Она улыбается ярко,

по лесенке всходит в салон,

одетая в темный, немаркий,

но бархатный комбинезон.


Запущен движок вертолета,

ревет и вибрирует мир.

Оглядываются пилоты,

как будто она – командир.


Величественно и лукаво

певица кивает слегка,

вручая им сладкое право

нести ее под облака.


Отводят смущенные взгляды,

взлетают, в эфир говорят,

над рощами Джелалабада

с бесценною ношей парят.


Потом начинаются горы,

вершины близки и грозны…

Тревожнее переговоры,

которые ей не слышны.


«Как молоды летчики эти, -

певице подумалось вдруг. –

Здоровались, прямо как дети,

смущаясь касания рук…»


С улыбкою встала в салоне,

прошла, каблучками стуча,

и две несравненных ладони

накрыли два юных плеча.


Но не оглянулись пилоты,

не вздрогнули, не напряглись.

И лишь впереди вертолета

какие-то искры зажглись.


С минуту стояла меж кресел,

вернулась в салон на скамью,

ругая свой жест – он из песен –

и чуткую душу свою.


На «точке» простилась надменно,

спустилась по лесенке в пыль

и гордо шагнула в военный

подъехавший автомобиль.


Пилоты плечами пожали:

проштрафились? Чем и когда?

Ведь даже, что их обстреляли,

не знала в салоне звезда.


Запущен движок вертолета,

ревет и вибрирует мир.

Летим-ка к тому пулемету, -

сквозь зубы сказал командир.


^ НОВОГОДНЯЯ НОЧЬ

Насели духи с трех сторон.

С четвертой – пропасть в преисподнюю.

Мотострелковый батальон

Встречает ночку новогоднюю.


Я подарю тебе рожок.

Ты подари мне обещание:

последней пулею, дружок,

меня отдаришь на прощание.


Лежу, смотрю за облака,

спеленутый бинтами жаркими.

Ребята нашего полка

сочтутся с духами подарками.


Я не боюсь, что кровь течет.

Боюсь, что в ночку новогоднюю

друг потеряет пулям счет:

не доползти мне в преисподнюю.


А он такой, он увлечен,

стирает пот с физиономии,

ему как будто нипочем

советский принцип экономии.


И я тянусь к нему, тянусь,

как из пеленок в детстве к матери,

на пули встречные молюсь:

свою бы даром не потратили.


^ ПРАПОРЩИК ЗЕНИН

Воинский долг на Земле неизменен,

будем России должны до конца.

Вы стали воином, прапорщик Зенин,

с Курской дуги не дождавшись отца.


Жить сиротою – судьба не простая,

в послевоенное время – вдвойне.

Самой голодной была на Алтае

ваша семья не по вашей вине.


Выросли вы на соседских щедротах,

грызли картофельную кожуру,

не на учение, а на работу

детской семьей уходя поутру.


Вы это помните, прапорщик Зенин,

не обвиняя судьбу и страну.

Воинский путь на Земле неизменен:

жизнь перейти и осилить войну.


Во послужили России на срочной

и на сверхсрочной не год и не два,

в школах вечерних, в школах заочных

на старшинство обретая права.


Старше по возрасту даже комдива,

вы – наш отец, боевой старшина.

Только останьтесь, пожалуйста, живы:

это не Курск, это наша война.


Воинский долг на Земле неизменен,

друг перед другом мы тоже в долгу.

Да не спешите же, прапорщик Зенин:

вас тяжело заслонять на бегу.


^ ВОЙНА НЕ ПОНИМАЕТ НАС

Вечерний свет в горах погас,

в ущелье сыро и темно,

вода во флягах, как вино…

Война не понимает нас.


Пусть оставались мы не раз

в ущельях с ней наедине,

но ни на склонах, ни на дне

война не понимала нас.


На гребни высланы посты,

их поменяют через час.

Война глядит из темноты,

она не понимает нас.


А мы опять не жжем костры,

а мы уже не тушим глаз.

Война не понимает нас,

иначе б вышла из игры.


^ В КОРОТКУЮ ПЕСНЮ НЕ ВЕРЬТЕ

От боя до боя не долго,

не коротко, лишь бы не вспять.

А что нам терять, кроме долга?

Нам нечего больше терять.


И пусть на пространствах державы

весь фронт наш – незримая пядь.

А что нам терять, кроме славы?

Нам нечего больше терять.


Пилотки и волосы серы,

но выбилась белая прядь.

А что нам терять, кроме веры?

Нам нечего больше терять.


Звезда из некрашеной жести

восходит над нами опять.

А что нам терять, кроме чести?

Нам нечего больше терять.


В короткую песню не верьте,

нам вечная песня под стать.

Ведь что нам терять, кроме смерти?

Нам нечего больше терять.


^ НА ПЕРЕВАЛЕ

Война становится привычкой,

опять по кружкам спирт разлит,

опять хохочет медсестричка

и режет сало замполит.


А над палаточным брезентом

свистят то ветры, то свинец.

Жизнь, словно кадры киноленты,

дала картинку наконец.


О чем задумался, начштаба,

какие въявь увидел сны?

Откуда спирт, откуда баба?

Спроси об этом у войны.

А хорошо сестра хохочет

от медицинского вина.

Она любви давно не хочет,

ей в душу глянула война.


Эй, замполит, плесни помалу,

теперь за Родину пора…

Нам не спуститься с перевала,

который взяли мы вчера.


БЕРЕЗА

Там было экзотики много,

но тронули душу всерьез

блеснувшая лужей дорога

и мокрые плоти берез.


За острый хребет Гиндукуша

судьба ведь недаром ввела.

А надо же, тронули душу

такие простые дела.


Знать, родина помнится всюду,

чем дальше она, тем милей.

И я никогда не забуду

проселков ее и полей.


Но эти огромные горы,

глубокие чаши долин,

высокие звездные хоры,

поющий во тьме муэдзин,

развалины древней мечети,

кочевных становий костры,

кровавый зубец на рассвете

подсвеченной снизу горы,

нависшие грозные скалы,

в ущельях сквозные ветра –

да разве же этого мало?..


Березу увидел вчера.


ПОСТ

Стало ночью больше звезд.

Вечная природа

на высокогорный пост

смотрит с небосвода.


Серебрится Млечный путь

новою звездою.

Не окликнуть, не вернуть

друга после боя.


Воют грозные ветра,

буйная погода.

Светят звезды до утра

как пути отхода.


Но высокогорный пост –

двадцать душ по списку –

не спешит уйти меж звезд

в звезды обелисков.


Бьет с вершины пулемет

яростною строчкой.

Друг оценит, друг поймет

нашу проволочку.


Перекрещены пути

огненный и Млечный, -

ни один не обойти

на дороге вечной.


^ САДЫ ДЖЕЛАЛАБАДА

Далеко от России до этой земли,

где зимы не бывает, где воздух, как пламя,

где сквозь жаркую пыль еле виден вдали

апельсиновый сад с золотыми плодами.


Сады Джелалабада

запоминать не надо, -

отныне и навеки, во снах и наяву

среди зеленых веток,

среди свинцовых меток

в садах Джелалабада

хожу, дышу, живу.


Увядает листва на деревьях в саду,

пересохшие корни цепляют за ноги.

Я воды принесу, но сначала найду,

кто стреляет отсюда по нашей дороге.


Колыхнулась и вскинулась ветка вдали.

Успеваю залечь, за корнями укрыться.

Далеко до России от этой земли.

Если сад перейду – вдвое путь сократится.


Снова шорох в листве… Ты прости меня, сад,

за ответную очередь из автомата.

Но открылась дорога на Джелалабад

и примчатся с водой городские бачата.


Сады Джелалабада

запоминать не надо, -

отныне и навеки, во снах и наяву

среди зеленых веток,

среди свинцовых меток

в садах Джелалабада

хожу, дышу, живу.


НАФТУЛА

П.Студеникину


В кишлаке тишина, пустота,

только печи еще не остыли,

только сохнет на ветках куста

белый холст, непоблекший от пыли,


пахнет козьим парным молоком,

тертой ягодою шелковицы…

Над безлюдным пустым кишлаком

воронье беспокойно кружится.


Что случилось? Что жизнь прервало

в отдаленном селении этом?

Даже самое хитрое зло

не могло не оставить приметы.


«Разведвзводу проверить дувал,

над которым кружатся вороны.

Остальным – трехминутный привал

на местах круговой обороны».


Не садится на землю майор,

не снимает с груди автомата,

смотрит пристально в сторону гор,

пропитавшихся кровью заката.


Три минуты прошли. Разведвзвод

возвращается медленно, хмуро.

С переводчиком рядом бредет

вдвое меньшая ростом фигура.


Что-то белое на голове –

значит, девочка. Смотрит под ноги,

где сухие колючки в траве

и колючие камни дороги.


Лейтенант начинает доклад,

забывая слова от волненья:

«Банда к матери, встань, говорят…

В общем, три ножевые раненья…


Мать успела ей дать узелок –

шелковичные ягоды вроде.

Подошли, а она – на порог

и теперь ни на шаг не отходит.


Может, встретим кого на пути,

ведь с ума же сойдет в одиночку…»

«Лейтенант, нам самим бы дойти,

пережить бы самим эту ночку.


Переводчик, ребенка – домой.

Дайте ей сухпаек и сгущенку.

…Что она говорит? Вы немой?

Почему не ведете ребенка?!»


Переводчик – ефрейтор-таджик –

говорил, успокаивал, гладил,

но ребенок лишь крепче приник

к незнакомому доброму дяде.


«Как зовут-то ее?» – «Нафтула», -

отвечает с надеждой ефрейтор.

«Ладно, парни, была ни была.

Головой отвечаете в рейде.

Все! Ускоренным шагом – вперед!»


Тени вновь расчертили равнину,

лишь одна, где разведка идет,

покороче других вполовину.


Высыхает слеза на щеке,

улыбаются черные глазки,

и конфета в ее кулачке –

обещание будущей сказки.


Материнский несет узелок,

словно взрослая, на головенке.

…Среди трудных солдатских дорог

горше нет, чем дорога с ребенком.


Не виновны ни в чем перед ней,

на крутые взбираемся скаты,

где скрываются между камней

те, кто прокляты и виноваты.


Потерпи, Нафтула, потерпи,

мы тебя понесем – после боя,

ты случайно вперед не ступи,

мы тебя прикрываем собою.


Ты не плачь, Нафтула, ты не плачь,

поскорее за камень укройся,

узелочек свой беленький спрячь,

пули выше летят, ты не бойся.


Все равно победит доброта –

в сказке, в жизни, повсюду, навечно.

Эта истина очень проста,

потому что она человечна.


^ НЕМИРНЫЙ КИШЛАК

Плакаты на серых дувалах,

плоды на зеленых ветвях,

да несколько старых и малых

в едва приоткрытых дверях.


Ручей с желтоватой водою,

текущей по самому дну,

и ослик со шкурой седою,

жующий травинку одну.


Все это до боли знакомо.

Окликни любого мальца:

- Отца позови, если дома. -

Ответит, что нету отца.


Плакаты наклеены криво,

наверное, в спешке. Хотя

плакаты, конечно, красивы

и не виновато дитя.


Подходит старик бородатый,

заводит неспешную речь.

Вздымаются из-под халата

углы его высохших плеч.


Понятно и без перевода,

как он излагает дела:

мол, мало в селенье народа,

а банда большая была,


мол, ночью ворвались бандиты,

они и открыли стрельбу,

мол, жители очень сердиты

на банду и злую судьбу,


но что он клянется Аллахом:

бандиты ушли поутру…

И голос дрожит не от страха –

от старости и на ветру.


Комбат пожимает плечами,

выслушивая перевод.

Быть может, и вправду случайно

отсюда стрелял пулемет.


Быть может, быть может, быть может…

По скулам бегут желваки:

порой на засады похожи

такие же вот кишлаки.


Вонзается взгляд капитана

в окошки-бойницы домов.

Подкрались к броне мальчуганы,

глядят на комбата без слов.


Стоят на пыли раскаленной,

босые, худые стоят.

И нет всезаконней закона,

чем их умоляющий взгляд.


ПРОРОК

Патрульный бронетранспортер

по трассе горной

спускался вниз, где взмыл костер

нерукотворный.


И лейтенант кричал с брони

в броню солдату:

— Гони, Иван! Иван, гони,

горят ребята!


И гнал водитель. Ох как гнал,

за гранью риска.

Жал на педаль, жал на сигнал —

костер неблизко.


За поворотом поворот, крута дорога.

— Вперед, Иван! Иван, вперед,

прибавь немного!

И проскрипели тормоза

лишь у пожара.

Слезятся от огня глаза,

тускнеют фары.


И лейтенант к броне прирос,

водитель замер:

горит афганский бензовоз

перед глазами.


— Иван, как думаешь: они?

— Они, пожалуй.

— Мальчишку жалко... Стой, взгляни –

ведь спасся малый!


Вблизи зловещего костра,

в жару и в дыме

стоял мальчишка, что с утра

встречался с ними,


болтал по-русски кой-чего,

просил значочек,

рассказывал, что брат его —

военный летчик,


а он с отцом везет бензин,

да вот сломались,

отстали от других машин,

одни остались.


И улыбнулся лейтенант

и все, кто рядом,

когда добавил мальчуган:

«Звать Мухаммадом».


«Пророк по-вашему?» — «Пророк»,-

смеялся малый.

...Горит асфальт у детских ног,

пылают скалы.


Граната угодила в бак,

свинец — в кабину,

расстреливал прицельно враг

отца и сына.


Отец откинулся назад

с чалмой пробитой:

«Будь милосерден, Мухаммад,

но не к бандитам», —


и, к сыну голову склоня,

с внезапной силой

толкнул он сына из огня,

как из могилы...


Патрульный бронетранспортер

бьет по засаде.

Мальчишка смотрит на костер,

на бой не глядя.


Пророк прощается с отцом,

отцу клянется.

Пророк не трусит под свинцом —

он обернется.


Он обернется и шагнет,

и волей правой

испепелит гранатомет

в ночи кровавой.


И будут корчиться враги

в горящей коже:

«О, Мухаммад! О, помоги!»

Он не поможет.


Религии не признаю,

но здесь святое:

пророк рождается в бою

с неправотою.


Боец мальца к груди привлек,

в него поверя...

В свой мир спускается пророк

на «бэтээре».
ФОТОГРАФИЯ

Стоят у бронетранспортера

не для фотографа – вразброс,

не оборвали разговора,

не приняли картинных поз.


Да, повернувшись к объективу,

но не уставились в него,

ждут весело, нетерпеливо

освобожденья своего.


Лишь пятилетнего Фараха

интересует все подряд,

он с увлечением и страхом

рассматривает аппарат.


Невольно прислонился малый

к солдату худеньким плечом:

с таким защитником бывалым

Фараху страхи нипочем.


Хозрат спокоен, полусидя

на арматуре колеса.

Ему семь лет, он в жизни видел

и не такие чудеса.


Навруз поглаживает фару,

как холку верного коня,

десятилетнего Мухтара

ревниво локтем отстраня.


Джума забрался к пулемету.

По-моему, доволен он,

что выйдет боевым на фото,

хоть пулемет и зачехлен.


Мурод – ему уже пятнадцать –

солдата держит за рукав,

обоим удалось засняться

как представителям держав:


без панибратства, не в обнимку,

но не для публики близки

и вряд ли после фотоснимка

отдернут руку от руки.


На заднем плане – край дувала,

вечнозеленые кусты,

с которых клонятся устало

сухие длинные листы.


В кадр не вошли, но узнаются

кишлак и беспокойный век,

в котором все-таки смеются

семь встретившихся человек.


А что солдат был ранен дважды

и что броня опалена –

на снимке разглядит не каждый,

но знать История должна.


* * *


С годами забываются бои,

спокойней снятся, словно не твои,

становится привычней седина,

которую дала тебе война.


С годами возвращаешься на круг,

где враг условен, где бессмертен друг,

где, только оглянувшись на восход,

вдруг видишь, как пылает небосвод.


С годами вновь становишься собой —

тем парнем с довоенною судьбой,

которому достанутся сполна

бессонница, потери, седина.

^ ПОСЛЕДНИЙ ПОХОД

Разорван погон под ремнем автомата,

истерлась тельняшка на левой груди,

где сердце колотится, не виновато

во всем, что за нами и что впереди.


Прошли по ущелью, спустились в долину,

поднялись оттуда на горный хребет,

в бою разделившись на две половины –

оставшихся здесь и оставивших свет.


Прошли по хребту, по горящему склону,

фронтальной атакою взяв перевал.

И снова Господь перестроил колонну:

из двух одного в небеса отозвал.


Пошли с перевала по тропам овечьим,

по минным ловушкам, под скрестным огнем,

внезапно сверкавшим сиянием вечным

ребятам, с которыми рядом идем.


Спустились по тропам на горное плато.

Легко нам загадывать – нечет и чет:

один из нас в небо взметнется крылато,

другого навеки земля привлечет.


^ В НОЧНОМ ПОЛЕТЕ

На взлете, когда с разворотом

ушли неизвестно куда,

я видел: над правым пилотом

слегка покачнулась звезда.


По кожаным летным регланам

скользнул неразгаданный свет,

рожденный межзвездным туманом

и отблеском мертвых планет.


Быть может, навечно над миром

впечатался в ночь самолет?

Земля говорит с командиром.

Сутулится правый пилот.


^ «ГРАЧИ» ПРИЛЕТЕЛИ

Он, в общем, не один такой

средь асов высшей пробы.

И все же Александр Руцкой

запомнился особо.


В столовой, в штабе, на плацу

и на командной вышке —

везде была ему к лицу

улыбчивость мальчишки.


Откинет волосы со лба,

укажет на бетонку:

— Смотри, сейчас взлетит труба! –

и рассмеется звонко.


— Прости, что «мигарей» дразню, -

добавит деликатно,—

взлетают по сто раз на дню:

бах — вверх, бабах — обратно.


А мы работаем не так,

взлетаем — не грохочем,

но не выходим из атак

полдня или полночи.


Хотя я сам из «мигарей»,

да вот сменил походку...

Ну ты, труба, беги скорей,

освобождай мне взлетку!


...Садимся с ним в автомобиль,

спешим в объезд к стоянке,

чтоб не задела наша пыль

летающие танки.


Приблизились, подходим к ним,

и ясно мне до дрожи:

ни с чем железным и земным

штурмовики не схожи.


Они для неба рождены,

для вольного полета,

навряд ли даже для войны —

она лишь их работа.


А то, что линии круты

и тяжелы пилоны, —

что ж, у рабочей красоты

особые законы.


Руцкой смеется за плечом

над немотой моею:

— Не налюбуешься «грачом»?

Я сам пред ним немею.


Взошел на длинное крыло,

переступил в кабину:

— Прости, тебе не повезло —

на одного машина!


Затем я слушал час почти

по радиоприему

его доклады по пути

вдаль от аэродрома.


— Радист, наземников включи, —

сказал комэск солдату.

«...«Грачи» летят! Летят «грачи»!

Мы спасены, ребята!..»


* * *

^ Мокнет брезентовый лагерь,
трубы дымятся во мгле,

отяжелевшие флаги

низко склонились к земле.


Дизель устало рокочет,

лампочки тускло горят.

Темные горные ночи.

Светлые судьбы солдат.


Вижу, как над перевалом

в тучах мелькнула луна.

Сколько великого в малом –

в том, что сияет она.


Значит, влюбленные где-то

тихо сидят допоздна

в зареве лунного света.

Значит, не всюду война.


^ ПРОЩАЙ, СТАРШИНА

Бормочет динамик с «тойоты»:

«Сдавайтесь, вы окружены…»

Бьют залпами гранатометы

сквозь черную ночь без луны.


- И это зовется войною!

Валяться в холодной пыли.

В России бы дело иное

мы летнею ночью нашли.


Костерчик бы вмиг разложили,

девчонки приникли бы к нам.

Ах, как бы, Серега, мы жили,

когда бы не этот бедлам!


Дувалы, дуканы, мечети,

душманы, сарбазы, муллы.

Ну есть ли еще на планете

такие тупые углы!


Подай-ка мне бинтик, Серега,

да ты не волнуйся, герой:

в плечо зацепило немного,

здесь это бывает порой.


Потише, Серега, я вижу,

не надо ползучих пугать:

пуская подберутся поближе –

им дальше потом убегать.


Хватило бы только патронов,

терпеть не могу штыковой.

И помни, что до батальона

ты должен добраться живой.


До чертиков все надоело,

со временем, может, поймешь…

Не трогай ты планку прицела:

с трех метров и так попадешь.


Ну что же, прощай, салажонок,

уложим передних – чеши.

Вернешься домой – для девчонок

меня у костра опиши.


Мол, был старшина один лютый,

измучивший вас, салажат.

Гранату бери для салюта.

Огонь! Ты пробьешься, солдат!..


УДАЧА

О службе и жизни судача,

мы вдруг поднимаемся в рост

и пьем за нее – за Удачу.

Сомнительный, вроде бы, тост.


Отцы-командиры, ребята,

войны же проста, как сапог.

Удача ли в то виновата,

что с фланга прикрылись мы в срок?


Удача ли – выстрелить метко,

противника опередив?

Отправишь ночную разведку –

и утром останешься жив.


Все честно, логично и просто

под этим научным углом.

Но как-то неловко без тоста:

нас мало уже за столом.


^ ПЕСНЯ ДЕСАНТА

В птицах железных

летели мы по небу,

падали вниз на шелковом крыле.

Честь не роняли, бессмертья не подняли.

Дети небес, мы умрем на земле.


Обожжены высотой стратосферною,

под восходящим свинцовым дождем,

в господа бога и в черта не веруя,

с неба на землю сквозь тучи идем.


Белые крылья, свинцом посеченные,

там, на земле, понакроют тела.

Спустится ночь, и надгробьями черными

станут шелко́вые те купола.


Птицы железные

стонут за тучами,

гильза о гильзу на скалах звенит.

Души десантные, души летучие

поочередно взлетают в зенит.


* * *

^ Ступив за хребет Гиндукуша,
где солнце тускнело во мгле,

спокойную русскую душу

пронес по тревожной земле.


Свинцовые трассы летели

в его не железную грудь,

отметив рубцами на теле

к бессмертию пройденный путь.


Утихли со временем раны,

но снова, к рассвету спеша,

дорогами Афганистана

в бессоннице бродит душа.


^ ВЕЧЕР В ПОЛЕВОМ ЛАГЕРЕ

Над л