Реферат: Русская школа за рубежом

РУССКАЯ ШКОЛА ЗА РУБЕЖОМ

под редакцией проф. С.И.Гессена, проф. С.И. Карцевского. Н.Ф. Новожилова, Ю.Д. Новоселова, В.В.Руднева и проф. Д.М.Сокольцова


Адрес редакции и конторы: Praha-Strašnice, ruske gymnasium.


Год изд. 5-й Прага. 1927-28 г. №28


Десять лет советской школы


Проф. С. Гессен и Н. Новожилов.


Предлагаемый очерк школы в пореволюционной России — ее эволюции и современного состояния — не преследует ни апологетических, ни полемических целей. Сейчас, когда испол­нилось уже десять лет существования советской школы, пора, наконец, отнестись к ней со всевозможной объективностью, как к факту жизни, в котором добро и зло по необходимости перемешаны друг с другом. С этой именно целью дальнейшее изложение будет основано на материале, заимствованном исключительно из советских источников и носящем постольку аутентический характер. Неправильно думать, что советская пресса, будучи исключительно прессой, правительственной, изображает действительность в одном только розовом цвете. В настоящее время это можно сказать еще разве только о литературе, предназначенной для иностранного читателя и преследующей прежде всего агитационные цели. Внутри же страны пресса давно уже должна была перейти к исполнению своей подлинной обязанности — освещению действительности, которая хотя и искажается отошедшей на второй план агитаци­онной функцией, но все же — худо ли, хорошо ли — выполняется ею. Как всякая великая область культуры, пресса имеет свою внутреннюю логику, которая с течением времени прорывает все связывающие ее путы, даже путы диктатуры, и монополии, и не позволяет ей долее скрывать истину.


I. Первая (анархо-коммунистическая) фаза, советской педагогики.

— Утопия и действи­тельность.

Соответственно общему развитию советской власти, и в развитии её школьной политики ясно намечаются два периода, отмечаемые и самими идеологами коммунистической педаго­ги. Первый период можно назвать анархо-коммунстическим. Духовная атмосфера, его питавшая, была атмосферой ожидания быстрого наступления коммунистического строя. Отменяющий навсегда все классовые различия, а вместе с ним и орудия классового господства — государство и право, строй этот представлялся правоверным марксистам, как осуществление анархического идеала не связанной никаким принуждением и свободно развивающей все свои задатки человеческой личности. Строение новой «единой и трудовой» школы должно было отвечать именно этому чисто анархическому идеалу, тождество которого с коммунистиче­ским обществом было, как раз в самом начале революции, резко подчеркнуто самим Лениным в его книге «Государство и Революция». Это понимание новой школы; нашло свое выражение в декретах 1918 года и в официальной педагогической литературе первого периода (1918-1921 гг.). Оно соблазнило, как в столицах, так и в провинции, из среды учительства целую рать своеобразных «попутчиков»: мечтателей прожекторов, непризнанных новаторов, приверженцев радикальных теорий свободного воспитания, вплоть до бывших толстовцев и т. п., которые, не будучи ни коммунистами, ни марксистами, часто искренне думали, что пришел час осуществления и на деле самых радикальных педагогических теорий в атмосфере реальной, а не мнимой свободы и подлинной демократии. Дей­ствительно, в «основных принципах единой трудовой школы 1918 года это умонастроение резко выражено. «Высшей ценностью в социалистической культуре останется личность. Но эта личность может развернуть со всей возможной роскошью свои задатки только в гармоническом и солидарном обществе равных». «Мы не забываем прав личности на своеобразное развитие. Нам незачем урезывать ее, обманывать, и отливать в насильственные формы». Трудовая школа означает поэтому прежде всего школу активную: «Ребенок жаждет подвижности, его держат в неподвижном состоянии. Он с чрезвычайной легкостью усваивает знания, когда они передаются ему в веселой активной форме игры или труда, которые при умелой обста­новке совпадают, а его учили на слух и по книге. Дитя гордится приобретением всякого практического умения, а ему их не давали вовсе. С этой точки зрения трудовой принцип сводится к активному подвижному творческому знакомству с миром». Но социалистическое общество есть «единая фабрика» в которой эксплоатация человека человеком земного шара. Школа поэтому должна воспитать этого будущего «властелина природы». «Цель трудовой школы отнюдь не дрессировка для того или другого ремесла, а политехническое образование, дающее детям на практике знакомство с методами важнейших форм труда, частью в учебной мастерской или на школьной ферме, частью на фабриках, заводах и т. п.». «Приближаясь к идеалу, школа должна передать ученику главные приемы труда в следующих областях: столярное и плотничное дело, токарное, резьба по дереву, формовка, ковка, отливка, токарная обработка металла, сплавление и спаивание металлов, закаливание, сверлильные работы, работы по коже, печатание и т. п. В деревне, разуется, центром, вокруг которого группируется преподавание, является столь разнообразное сельско-хозяйственное дело». Этот «политехнический идеал» был теоретически обоснован П. Блонским в его не лишенной блеска утопии «Трудовая школа» и практически преподан столичными органами народного образования в виде примерных программ преподавания. Здесь не место подробно останавливаться на существе этих программ. Достаточно только отметить, что программы эти были именно примерные, а не обязательные. Считалось, что как каждый ученик развивает свою индивидуальность, так и каждая школа, пользуясь неограниченной автономией, создает свою программу, применительно к местным условиям в духе «политехнизма», «Школы 2-ой ступени могут быть очень разнообразны в отношении рода труда, положенного в основу изучения политехнической культуры. Усвоить ее и в живой связи с нею, весь цикл естественных и общественных наук можно, исходя из всякого почти производства, ибо все они в настоящее время тесно переплетены. Текстильная фабрика, заводы металлургические и сахарные, древообделочная мастерская, мореходство, широкое сельское хозяйство, желез­ные дороги и трамвай, почта и телеграф и т. д. — все может быть в отдельности положено в основу преподавания... Взяв местное производство за исходный пункт, надо не допускать все же превращения данной школы в своего рода специальное
учебное заведение, а стремиться к тому, чтобы опираясь на конкретные производства, дать знакомство с трудовой культу­рой современности в целом». Исходя из этого, «Положение о единой трудовой школе» 1918 г. и установило единый тип школы, делящейся на две ступени: первая, предшествуемая детским садом, — в пять лет, вторая в четыре года обучения.
Задача каждой отдельной ступени состояла в том, чтобы этот единый и равный тип наполнить индивидуальным содержанием.

Совершенно в духе этого анархо-коммунистического «политехнизма» устанавливались в упомянутом Положении и прочие особенности нового школьного строя: всеобщность и
обязательность обеих ступеней, составляющих в общем единое целое, задача которого — создать «политехнически развитую личность»; в связи с этим отмена каких бы то ни было прав
и привилегий, предоставляемых образованием (в частности, поступление в университет и другие высшие школы было объявлено правом каждого, достигшего 16-летнего возраста, независимо от каких бы-то ни было школьных свидетельств и удостоверений); бесплатность школы, учебных пособий и даже бесплатные горячие завтраки; совместное обучение, вытекающее из полного равноправия полов; спекуляризация, вытекающая из полного равноправия вероисповеданий. Ст. 29-ая устанавливала далее полную автономию школы: верховная власть в ней вручалась «школьному коллективу», в который входили все учащиеся, также как и служебный персонал школы; «коллектив» этот избирал органы управления - коллегиальный президиум и исполнительные комиссии; чисто учебная часть ведалась «школьным советом», в который должны были входить «школьные работники, представитель трудового населения, представитель учащихся и представитель отдела народного образования». Сама школа внутри себя должна была представлять не столько школу, сколько — «клуб» (В. Невский), организацию детской жизни (С. Шацкий) с широким применением «студий» по отдельным предметам вместо «классов» (П. Блонский). Государство сохраняло за собой только самый общий контроль, предоставляя широкое поле для частной инициативы (ст. 11 «Положения»). В идеале считалось, что вместе с детским садом школа должна вполне заменить собою семью, и советская власть вменяла себе в обя­занность постепенную замену школ «детскими домами», в которых все дети республики жили бы и учились на вполне общественных началах1.

Нужно ли доказывать, что вся эта радикально-утопическая программа так и не была никогда проведена в жизнь? В то время, как она считалась официально признанной программой, отсутствовали все необходимые для ее реализации предпосылки. Хозяйственная нужда эпохи «военного коммунизма» сделала бы невозможным осуществление и менее ра­дикальных реформаторских положений. Удалось фактически, провести в жизнь только отрицательную сторону про­граммы, как, например, отмена преподавания Закона Божьего, разделения полов, платы за обучение, старой школьной дис­циплины. История и на этот раз воспользовалась утопией как сильно действующим разрушительным веществом. Вся положительная часть программы, а именно ликвидация неграмотности, всеобщее и обязательное обучение, обеспечение учащихся учебными пособиями, питание учеников, создание новой, покоющейся на идее самоуправления дис­циплины, выработка новых учебных программ, — все это осталось на бумаге и по ныне2. Когда же с новой экономической политикой наступило некоторое улучшение хозяйственного положения и, стало быть, открылась перспектива хотя бы постепенного и частичного осуществления провозглашенной идеальной программы, в это время самая программа была уже оставлена господствующей партией, как несвоевременная и недостаточно коммунистическая. Читая официальную совет­скую педагогическую литературу, веришь с трудом, что еще недавно идеал «политехнически образованной личности» за­щищался теми самыми людьми, которые нынче относятся к нему, как к наивной сентиментальной утопии. Только в немногих «опытно-показательных» школах со­хранилось еще это первоначально-утопическое настроение. В некоторых из них оно принесло свои реальные плоды, чрез­вычайно интересные для педагога-теоретика и свидетельствующие о том, к каким плодотворным результатам может привести подлинный педагогический энтузиазм, неомраченный полити­ческими соображениями. Но, во-первых, этих школ во всем СССР очень мало3. К тому же они в большинстве своем соз­даны не советской властью и руководятся не коммунистами, а старыми заслуженными педагогами, идеи которых сломились задолго до революции в атмосфере русской педагогической школы «свободного воспитания». Таков, напр., школьный, городок С. Шацкого, выросшего из толстовства, школа Н. И. Поповой, московской городской учительницы и др. Право­верные коммунисты не считают этих школ своими и даже об­виняют С. Шацкого в «мелко-буржуазности» и в «псевдо-социализме4», что, впрочем, не мешает им именно эти школы показывать в первую очередь иностранным делегациям. Между тем именно этот, в самой России уже поблекший, идеал про­должает как бы но инерции притягивать к себе всех почи­тателей русской рeволюции заграницей. Неудовлетворенные у себя дома в своем стремлении ко всякого рода решительным реформам, они во что бы то ни стало хотят видеть в русской революции если не образец для подражания, то, по крайней мере, клич, зовущий к их собственным лозунгам.


П. Вторая (абсолютистская) фаза советской педагогики.

— Вырождение идеи единой школы

Вторая фаза советской педагогики находится в тесной связи с идеологией НЭП-а вообще. НЭП означает замену идеала коммунистической утопии практикой государственного капитализма, с одной стороны, и диктатурой коммунистической партий, с другой. В соответствии с этим на место идеала «политехнически» развитой личности, живущей в условиях бесклассового общества, — выдвигается идеал коммунистически-профессионального образования. Если ко­нечный идеал сверхклассового анархического общества отодвигается в далекое будущее, и нынешний «переходный поря­док» есть строй государственного капитализма и классовой диктатуры «пролетариата», то и задача школы очевидно — служить потребностям государственного капитализма, с одной стороны, и коммунистической партии, с другой. Государству, как громадному капиталистическому предприятию, нужны «спецы», коммунистической партии нужна «смена» — этими двумя задачами и определяется новый период советской педагогики и школы. Деятели украинского наркомпроса, противопоставившие впервые «политехнической школе» идею «профессионального образования» (еще в 1920 г.), пожалуй, и оп­ределили идеологию этого второго периода5. Свое выражение трудовой школы (от 23 дек. 1923 г.)6, в учебных планах и программах ГУС-а (государственного ученого совета) от того же года, составленных под руководством Н. К. Крупской, в многочисленной официозной педагогической литературе послед­них лет. Здесь нет и тени былого энтузиазма. Задачи школы формулируются вполне определенно и трезво, идеология не остается более простой теорией, но неуклонно проводится в жизнь. Изменился и характер «попутчиков» верных проводников новых предначертаний: это уже не мечтатели-прожек­теры и непризнанные новаторы, представители радикальных педагогических устремлений, а расчетливые дельцы, послуш­ные чиновники, озлобленные неудачники былого времени:

Формально школа продолжает еще сохраняться в наименовании того отдела Наркомпроса, который ведает начальным образованием7. На деле однако эволюция советской школы от 1921 г. до настоящего момента (июнь 1928 г.) есть непрерывный и все более сознательный отказ от первоначального идеала единой трудовой («политехнической») школы. При этом обе формулированные выше цели новой школьной политики как бы специально направлены к разрушению первоначального идеала: единство школы подрывается идеей профессионального образования, а трудовой ее характер — целью создания коммунистической
интеллигенции («смены»).

Уже в новом уставе 1923 г. первоначальное деление школы на два универсальных типа (школу первой и второй ступени, провозглашенные одинаково обязательными и бесплатными) претерпевает резкое изменение. Школа делится уже на три ступени, хотя и называемые еще формально первой ступенью и первым и вторым концентром второй ступени. Первая ступень, определяемая уже и четыре года, охватывает, как правило, возраст от 8—12 лет и имеет целью дать детям уменье читать, писать и считать и знания и умения, позволяющие им несколько ориентироваться в окружающей трудовой деятельности людей, в явлениях природы и общественной жизни». Первый концентр второй ступени продолжается три года, охватывает возраст от 12-ти до 15-ти лет и «имеет целью дать уже полное знакомство с трудовой деятельностью людей и их организацией, с силами и законами природы и общественной жизни, сделать учащегося сознательным гражданином Совет­ской Республики». Второй концентр второй ступени (два года обучения) охватывает возраст с 15-ти до 17-ти лет и «имеет целью подготовку сознательного строителя новой жизни, независимо от того, в какой области и в какой специальности он будет работать в дальнейшем»8.

В этом новом делении сказывается прежде всего давление реальной действительности. Дело в том, что, ко времени октябрьской революции, русская школьная система приближа­лась к системе трехступенной школы, которая была зафиксирована в проектах Государственной Думы к Государственного Комитета по народному образованию 1917 года. Многочислен­ные типы начальных школ (земских, городских, приходских, железнодорожных и т. д.) стремились развернуться в четы­рехклассное начальное училище (сюда относились и приготовительные классы ср.-уч. заведений), посещение которого предполагалось сделать всеобщим и обязательным, следующую ступень доставляли высшие начальные училища, - тоже с четырехклассным курсом обучения, про­граммы которых должны были представлять собою законченное целое и соответствовать младшим классам сред. уч. заведений. Наконец, высшую ступень представляли собой последние классы гимназий и реальных училищ с трех-четырехлетним курсом (вопрос о продолжительности этой ступени не был решен окончательно), открывавшие до­ступ в высшие учебные заведения и разделявшиеся на два типа— гуманитарный с латинским языком и реальный (см. прилагаемую схему). Превратить начальные училища, только еще развертывавшиеся в четырехклассную школу, фактически же часто имевшие всего три или даже два класса, в пятилет­нюю школу первой ступени оказалось невозможным. Точно также величайшего напряжения потребовало бы превращение восьмиклассных высших начальных училищ в полную девя­тилетнюю школу первой и второй ступени. Пришлось по не­обходимости пойти по линии наименьшего сопротивления и приспособить новый фасад к старой действительности, восста­новив, хотя первоначально и в прикрытой форме, прежнее трех-ступенное деление школы.

Однако, отклонение фактического строения школы от формальной схемы, как она установлена в Уставе 1923 г., в дей­ствительности еще больше. Основной массив школы в Советской России образует «четырехлетка», как ныне официально называется четырехлетняя школа первой ступени (102.081 школы с 8.014.191 учащимися во всем СССР на 1 дек. 1926 года9, обнимающая под новым названием различные виды старых начальных училищ. Правдах кроме того в СССР к тому же времени имелось еще 931 самостоятельных «школ второй ступени» с 291.000 учениками. Однако, число этих школ не составляет и одного процента школ первой ступени, а число учеников в них менее 4% учащихся в четырехлетке. К тому же падает с каждым годом10, а на Украине, где новая политика «профессионального образова­ния» проводится особенно последовательно, они вообще упразд­нены. Напротив вторым по значению типом школы является так называемая «семилетка» (4.934 школы с 1.800.000 уча­щимися), объединяющая в одной школе первую ступень и «первый концентр» второй ступени формального Устава. Фак­тически в оболочке её продолжает существовать прежнее «высшее начальное училище», пониженное на один класс. Наконец, третий главный тип школы составляет так называемая «де­вятилетка» (777 школ с 500.000 учащимися), объединяющая в одном заведении обе ступени формального устава: фактически это прежние восьмиклассные реальные училища, и гимназии вместе с бывшими в них приготовительными классами (см. прилагающуюся схему)11.

Таким образом, в Советской России в настоящее время имеется три различных типа школы даже официально называющихся уже не согласно Уставу, а по числу лет обучения: четырехлетка, семилетка и девятилетка. Только с большими оговорками систему эту можно назвать «единой школой». Фор­мально, повидимому, каждому учащемуся открыт путь в выс­ший тип школы. В действительности, однако, он, вообще го­воря, закрыт. Переход из четырехлетней школы в старшие классы семилетки, или девятилетки затруднен прежде всего в виду чрезвычайного переполнения этих последних, делаю­щего невозможным прием ими сколько-нибудь значительного числа новых учеников из четырехлетки. К тому же учебный уровень четырехлетки, в особенности сельской, стоит значительно ниже соответствующих (младших) классов городских семилетки и девятилетки, которые, хотя формально и образуют ту же первую ступень, на деле же суть не что иное, как младшие классы прежних гимназий с пониженной программой (за последние годы нередко даже с иностранными языками)12. По свидетельству советской педагогической прессы, обстоятель­ство это чрезвычайно затрудняет переход из одного тина школы в другой. Школы же второй ступени, со своей стороны, могут принять только 3—4 % кончающих четырехлетку. Вполне понятно поэтому, что в Уставе 1923 г. школьное образование объявляется привилегией господствующего класса (ст. 26), что фактически однако ведет к господству партийного и начальственного произвола при приеме в школу и, как утверждает советская печать, менее всего идет на пользу действительным
«рабочим и крестьянам»13. При отсутствии основной школы и затрудненности перехода из одной школы в другую получается, что образовательный путь учащегося вполне определяется в самом юном возрасте, при поступлении в младший класс школы. Некоторую отдушину представляют так наз. «рабочие факультеты», своего рода подготовительные курсы к высшей школе, открывающие небольшому числу учащихся четырех- и семилетней школы путь в высшие уч. заведения. Но рабочие факультеты являются уже в полной мере привилегированными учебными заведениями, специально предназначенными для членов коммунистической партии и коммунистического союза молодежи (комсомола). К тому же число их медленно, но не­уклонно падает14.

Таким образом советская школа не есть в действитель­ности единая школа. Она отнюдь не предоставляет каждому возможности подняться на высшую ступень образования в меру его способностей и склонностей (как этого требовало, хотя и утопически, «Положение» 1918 г.). Напротив, советская школьная система устанавливает три пути, три категории об­разования. Подавляющее большинство населения должно до­вольствоваться четырехлетней начальной школой. Только 4—5% оканчивающих ее могут, поступив в «школу второй ступени» и «рабочие факультеты», пробиться в высшую школу. Низшие профессиональные школы разного типа и вновь осно­ванные так называемые школы фабрично-заводского учени­чества и крестьянской молодежи (нечто среднее между низшей профессиональной и дополнительной школой; на 1 дек. 1926 г. в СССР школ ФЗУ было l.068, с 109.403 уч-ся: ШКМ — 624, с 45.823 уч-ся)15 могут еще охватить 10% окончивших четы­рехлетку. — Второй путь представляет собою семилетняя школа («городская массовая школа» по официальной термино­логии), дающая право поступления в среднюю профессиональ­ную школу, так наз. техникум с трехгодичным курсом. Третий путь образует девятилетняя школа, открывающая доступ в университет16, несмотря на то, что оба ее последние класса (так наз. «второй концентр» второй ступени) имеют целью не настолько подготовку к университетскому курсу, сколько про­фессиональную выучку (в особенности на Украине, где, под влиянием идеологии профессионального образования, девятилетки уже совсем вытеснены семилетками и отдельными от них профессиональными классами-курсами). Существо си­стемы один советский администратор формулирует следующим образом: «Нам нужны в государственном строительстве массы квалифицированных сознательных рабочих... Это низшее об­разование. Нам нужны техники-специалисты высшей квали­фикации... Это высшее образование. Нам нужны организаторы высшей квалификации... Это специальное научное образование»17.

Однако единая школа и Советской России отсутствует не только по фактической невозможности проведения ее в жизнь, но и в силу принципиального отказа советской власти от са­мого принципа единой школы. Как и во многих других слу­чаях, идеология НЭП'а делает из нужды добродетель, выводя отказ от принципа единой шкоты из самого существа новой советской "профессионалистской" педагогики. В самом деле, идея единой школы тесно связана с началом личности, ее прав на свободное развитие сокрытых в ней сил и задатков. Пoстольку она есть типично демократическая идея. Задача еди­ной школы заключается в предоставлении каждому соответствующего его дарованию образования так, чтобы было обеспечено правильное и своевременное раскрытие каждой способности в человеке. Практически она означает такое согласование между собою отдельных ступеней и видов школы, которое обеспечивало бы учащемуся возможность беспрепятственного восхождения к высшим ступеням образования в меру его способностей и склонностей. Положение 1918 г. было действительно крайним (хотя и утопическим) выражением этой идеи. Но если, согласно антидемократической идеологии диктатуры пролетариата», личность учащегося есть отныне лишь средство достижения высших по отношению к ней целей – государства, нуждающегося в квалифицированной рабочей силе, и партии, нуждающейся в «смене», – идея единой школы теряет все свое значение. Действительно, она все более и более вытесняется началом полезности, лежащим в основе новой идеологии профессионально-коммунистического воспитания. Большевики, однако, ошибаются, считая, что идея профессионального образования («профобра») есть открытие коммунистической педагогики. Правда, она обосновывается ими марксистской догмой, согласно которой такие понятия, как личность, чистая наука, общее образование, суть буржуазные выдумки, а на деле школа всегда была отражением «производственных отношений», и в эпоху «дикта­туры пролетариата» сознательно должна стать частью всего производственного процесса целом, производящего квалифицированную рабочую силу так же, как фабрики производят машины и другие орудия производства. На этом именно основании советская власть, как известно, разбила университеты на отдельные, «целевые» факультеты (соответственно практическим профессиям, ими обслуживаемым), отделив от них «ин­ституты исследования» и превратив их в практические школы, имеющие своей единственной целью «подготовлять специали­стов-организаторов в определенные отрасли народного хозяйства»18. Исторически, образованный читатель легко узнает здесь идеологию абсолютизма, в своей школьной политике всегда руководствовавшегося принципом профессионализма. Именно исходя из аналогичного отрицания «идеологии», и Наполеон в свое время создал на месте былых университетов, сеть отдельных, преследующих узко-утилитарную цель, фа­культетов.

Далее, когда мы обратимся к изучению духовного содержа­ния советской школы, мы подробнее также проследим эту по­пытку совершенного отрицания внутренней самозаконности школы, попытку понимать школу и строить ее, как простую «надстройку над производственными отношениями». Сейчас, когда речь идет только о формальном строении сов, школы, достаточно будет, в заключение сделанной выше характери­стики, еще сказать, что и якобы вновь открытый профессионалистский принцип в конце концов привел к структуре аналогичной той, которую мы находим в так наз. «буржуазных» государствах и в направлении которой русская школьная система двигалась и до революции. Еще 50 лет тому назад один из ранних теоретиков единой школы. В. Рейн, обосновывал тройственность школьных путей тем, что приурочивая ее к трем основным социальным группам, из коих слагается об­щество в современных демократических странах. Это, во-первых, низшая социальная группа, выполняющая исполнительную работу («ausfuhrende Arbeit»): ее образование обеспечи­вается народной школой, дополняемой так наз. «дополнитель­ной школой» профессионально-трудового характера; во-вторых, средняя социальная группа (bestimmende Arbeit), получающая образование свое в средних профессиональных школах, и наконец, высшая социальная группа («schopferische Arbeit», еlite), поставляемая университетами и высшими техническими школами. Демократический принцип единой школы не отме­няет этого различия, которое, как величайшее открытие, славословят советские педагоги второго периода. Но система единой школы устанавливает между разными типами школ такое соответствие, которое обеспечивает способным ученикам переход с одного пути на другой, а системой доступности и стипендий — фактическую возможность этого перехода. В системе советской школы как это соответствие, так и эти возможности даны в наименьшей степени. Если в европейских демократиях переход из низшей ступени школы в высшую в настоящее время все более и более обуславливается способно­стями учащегося, он в советской школе носит характер «классовой» (точнее партийной) привилегии. Другое существенное отличие заключается в меньшей продолжительности всех трех различенных выше категорий образования: тогда как, напр., во Франции всеобщее народное образование обнимает 6-8 лет обучения (6 лет обязательной начальной школы плюс два года «дополнительной» школы), среднее образование — 10—11 лет (6—8 классов начальной школы плюс 3—4 классов про­фессиональной или высшей начальной школы), высшее — 15-16 лет, в советской России мы имеем соответственно 4—7 лет, 7—10 лет, 13—15 лет, и притом только в качестве еще отда­ленного идеала. В отношении продолжительности обучения сов. школа отстает также на 1-2 года от русской школы революционного времени (срв. схему).

Быть может, однако, сов. власти удалось осуществить, как нечто новое, «классовый отбор» в образовании и сделать сред­ний и высший пути образования привилегией рабочих и беднейших крестьян? Устав 1923 г. и правила приема в высш. учебн. зав. и техникумы действительно делают прием в высшие типы школ зависимым от классового происхождения уча­щегося. Что на деле, однако, этот классовый отбор есть не что иное, как партийный протекционизм, и мало что изменил в до-революционной картине использования школы разными классами русского населения, показывает следующая таблица, заимствуемая нами из официального советского источника:19


Учащиеся в

Рабочие

крестьяне

Дети служ.

Неизв.

Всего

высш.уч.завед.

18,0%

22,9%

43,3%

15,8%

100%

школах II ступ.

15,0%

24,0%

37,0%

24,0%

100%

школах 9-летках

28,0%

14,0%

36,0%

22,0%

100%

низш.проф.школ.

42,7%

18,6%

27,6%

11,1%

100%


На этой таблице видно, что тогда как в низшей профессиональной школе рабочие и крестьяне составляют вместе более 60% учащихся, в школах повышенного типа и высш.уч. заведениях наблюдается как раз обратное отношение: здесь 60% учащихся составляют дети так называемых «буржуазных классов», всякими правдами и неправдами пробивающиеся в школу высшего типа. Что таково же положение и в начальной школе, — об этом было уже сказано выше (прим. 13).

Материальная основа советской школы.


— «Культурные ножницы».

Факт общего понижения школьного уровня в Советской России по сравнению даже с положением школы в непосредственное перед революцией время не представляет собою, конечно, ничего неожиданного. Для всех, кто не верит в чудеса, естественно ожидать, что общее понижение народного дохода во время войны, революции и советской диктатуры необходимо должно было отразиться и на общей сумме, уделявшейся из народного дохода на дело народного образования. По опубли­кованным в советской печати данным20 народный доход в 1924—25 г. (9 миллиардов зол. руб., на душу — 65,7 з. руб.) составлял только 67,5% народного дохода 1913 г. (11,3 милли­арда, на душу — 97, 4 з. руб.). Насколько же сократилась об­щая сумма расхода на народ. образование?

В последний предвоенный год (1913-1914) общая сумма всех расходов на народное образование (как из госуд. бюджета, так и из бюджетов местных самоуправлений, без поступлений из различных общественных и частных источников) равнялась 381,36 миллион, зол. р., что на 170.902.900 чел. населения б. российской империи (без Финляндии), исчисленного на 1 янв. 1913 г., на душу составляло 2,24 зол. руб.21. Между тем в 1924—25 уч. году во всем СССР на народное образование была израсходована круглая сумма в 345,74 миллион. червонных р., что в переводе на золотую валюту дает сумму в 172,5 миллиона з. р., или на душу 1,20 з. р.; в 1925—26 г. весь расход на нар. образование в СССР определился в сумме 487,17 миллионов черв. р.; в 1926—27 г. — 617,50 миллион, черв, р.; расход на душу населения повысился в 1925—26 г. до 3,84 черв. р. (1 р. 79 к. зол.)22. Таким образом расходы на народ­ное образование понизились в точном соотношении (60% до­военных расходов в 1924—25 г.) с понижением всего народ­ного дохода в целом (54,8% довоенного дохода в 1923—24 г.)23.

В 1925-26 году весь бюджет СССР (4.974.690 тыс. черв. руб.) составлял всего 54,2% государственного и местного бюджета России в 1914 году, бюджет нар. образ. СССР равнялся лишь 65,3% довоенного бюджета нар. образ. России в 1914 г., а расход на нар. образ. На душу населения – 82,1% душевого расхода за 1914 г. «Таким образом, говорит П. Н. Григорьев в цитир. Выше статье (см. прим. 18), весь бюджет СССР в целом и сумма затрат из него дело народного образования еще не достигли довоенного уровня»24. При этом в общей сумме расходов на народное образование по СССР процент расходов на начальное образование занимает последнее место, составляет 30%, т. е. меньше, чем в Индии и Египте. В государственном бюджете расходы на начальное образование составляет 10,6% общих трат государства на начальное образование. Расходы местного бюджета на начальное образование дают соответственно более высокий процент – 41,0%. Однако, и этот процент ниже соответствующих затрат Испании, занимающей последнее место в ряду европейских государтв…(«Вопросы всеобщего обучения», вып. II (V), стр. 147).


Аналогичный результат мы подучим, если сравним отношение бюджета народного образования к государственному и местным бюджетам в целом. В 1908 г. весь государственный бюджет равнялся 2.417 миллионам рублей, из них на цели на­родного образования было израсходовано 82 миллиона, т. е. 3,4% всего гос. бюджета. В 1916 г. соответствующие цифры до­стигли сумм в 3.646 и 270 миллионов руб., так что процентное отношение бюджета народн. просвещения ко всему бюджету в целом возросло до 7,5% . Что же касается местных бюджетов, то и здесь процентное отношение расходов на народное просве­щение ко всем другим расходам местных самоуправлений воз­росло в среднем с 20,4% в 1905 г. до 31,4% в 1914 году. В 1924—25 же году обыкновенные расхода СССР и отдельных республик достигли суммы 1.662,5 + 255,6 = 1.918,1 мил­лионов черв, руб., из коих на народное просвещение было пред­назначено 126 миллионов черв, руб., т. е. 6,4 % всего государ­ственного бюджета25... Что же касается местных бюджетов, то советская печать определяет процентное отношение расходов на народное просвещение ко всей сумме местных расходов для 1925 года в 26%26.

Правда, подобно до-революционному, советский бюджет обнаруживает тенденцию к росту (в 1924—25 г.— 2,6 миллиарда черв, р., в 1925-26 г. – 3,5, в 1926-27 г. – 4,4 миллиарда черв. р.), растет и бюджет народного просвещения, как государственный (отдельных республик), так и местный. Но одновременное падение червонного рубля в значительной степени обесценивает этот успех и не позволяет поэтому даже и для настоящего момента (весна 1928 г.) говорить о достижении им довоенной нормы, как о том неоднократно заявлял А. В. Луначарский. А это означает резкое ухудшение общего положения школы. Ведь за последние десять лет войны и революции школьные здания не только не ремонтировались, но подвергались часто прямому разрушению, также как и не восстанавливался за все это время школьный инвентарь. Ассигнования по гос. бюджету на школьное строительство ни­чтожны (около 4% общей сметы по нар. образ. в 1925—26 г. местные шк.-строительные фонды, почти отсутствовавшие даже в бюджете 1926-24 г., достигли в бюджете 1927—28 г. по данным 40 местных бюджетов РСФСР всего 1.180.000 р. («Еженедельник-Наркомпроса РСФСР» 1928 г., № 22).

Общая сумма всех расходов, а также общая сумма расходов на народное образование распределяется между общесоюз­ным, республиканским и местным бюджетами следующим образом (в %%):




Общесоюзная часть гос. бюджета

Бюджеты союзных республик

Местный бюджет

всего

а) все расходы:

1924-25 г……


63,5


10,3


26,2


100,0

1925-26 г……

61,2

13,1

25,7

100,0

б) расходы по нар. образованию:













1924-25 г……

3,1

34,2

62,7

100,0

1925-26 г……

5,1

32,3

62,6

100,0


Государственный бюджет в его республиканской части растает значительно интенсивнее, нежели местный бюджет; расход же на народное образование, наоборот, возрастает
быстрее в местном бюджете, нежели в государственном. Во всех союзных республиках, кроме БССР, % роста ассигнований на нар. образование по государственному бюджету 1925