Реферат: Саратовский государственный университет им. Н. Г. Чернышевского

Саратовский государственный университет им. Н.Г. Чернышевского


Л.Н. Чернова


Средневековый город:

Проблемы, историография, источники


Материалы в помощь аспирантам, обучающимся по специальности 07.00.03 – Всеобщая история (средние века)


Саратов - 2011


Город – явление историческое: его содержание и функции не оставались неизменными, как и формы урбанизма и пространственный ареал урбанизации, изменявшиеся по мере смены исторических эпох. Город не только менялся сам в ходе цивилизационных процессов, но и воздействовал, прямо или косвенно, на динамику их движения1. Именно в силу этой его природы и роли в развитии цивилизаций проблема города выступает как одна из фундаментальных проблем современной науки.

Сказанное особенно актуально в отношении периода Средневековья и раннего Нового времени – эпохи, когда сложилась собственно городская европейская система, когда оформился социально-политический строй, придававший уникальность именно западноевропейскому городу, достигшему наибольших успехов и сыгравшему поистине выдающуюся роль в эволюции Западной цивилизации2. В этой связи изучение городского развития в Средние века и на пороге Нового времени приобретает исключительное значение для уяснения механизмов движения истории на одном из ключевых ее этапов, связанных с развитием Европейской цивилизации – ее хозяйственных, социальных, политических основ, этнокультурного облика и регионального своеобразия. Во всех этих процессах роль города неоспорима. Задача современной науки состоит в раскрытии этой конкретно-исторической роли, ее осмыслении и выработке для этого адекватных подходов.

Средневековый город и город раннего Нового времени – не только одна из важнейших, но и традиционная область исследования в исторической науке – отечественной и зарубежной. Заявив о себе на рубеже XVIII–XIX вв., проблема города Средних веков и начала Нового времени вызвала неиссякаемый интерес, в полной мере сохраняющийся и приумножающийся сегодня. При этом каждое последующее поколение исследователей, со своими концепциями и своим видением истории, снова и снова обращается к урбанистической тематике, подвергая пересмотру, казалось бы, незыблемые положения. Благодаря этому медиевистическая урбанистика, ее проблематика и источниковый материал являют собой гигантское «опытное поле», на котором пересматривается и совершенствуется арсенал познавательных средств и приемов исторической науки. Все те принципиальные методологические изменения, которые имели место на протяжении XX в., не обошли стороной и урбанистику. Во второй половине XX столетия, и особенно с начала 70-х гг., городская история Средневековья и раннего Нового времени становится одной из важнейших областей, где развернулась отработка новых методов структурно-системного анализа, историко-демографических, культурно-антропологических исследований, к которым обратились медиевисты.

Проблематика истории английского города эпохи Средневековья и раннего Нового времени на сегодняшний день является наиболее интенсивно и динамично развивающейся в британской и в англоязычной историографии в целом3. Феномен города изучается представителями разных научных школ и направлений, самыми известными и признанными из которых представляются «локальная история» (local history)4 и «социальная», или «новая социальная история» (social, or new social history).

Изучение городской истории уже с начала 1960-х гг. является одним из важнейших направлений «локальной истории»5. Можно выделить несколько наиболее значимых проблем в урбанистической тематике локальных исследований, опирающихся, прежде всего, на методы микроанализа: поливариантность генезиса городов6, городская топография и планировка, история улиц7, зданий, церковных приходов в определенном географическом ареале, а также история отдельных отраслей производства и торговли, транспорта и образования, институтов городского самоуправления, социальных групп и общностей. Уже с 70-х годов XX в. в полной мере проявилась тенденция к комплексному анализу феномена урбанизма на основе междисциплинарных и компаративных исследований в русле «локальной истории»8.

За последние три-четыре десятилетия так называемая «новая социальная история», по выражению Л. П. Репиной, из «золушки» превратилась в самую привлекательную и влиятельную область исторических исследований, «в королеву, претендующую на самодержавное правление»9. Ее становление и расцвет связывается с интенсивным процессом обновления методологического арсенала исторической науки, развернувшимся во второй половине XX в., с интеллектуальным движением, направленным на создание аналитической полидисциплинарной истории, обогащенной теоретическими моделями и исследовательской техникой общественных наук и выдвинувшей задачу интерпретации исторического прошлого в терминах социальности, которые описывают внутреннее состояние общества, его отдельных групп и отношений между ними10. С «новой социальной историей» в науку вошло иное видение предметного поля исторических исследований – как пространства, которое вбирает в себя изучение всего, относящегося «к проявлению социальности человека» и охватывающего разнообразные сферы его практики в их системно-структурной целостности11. На рубеже XX–XXI вв. складывается новая парадигма социальной истории, «ставящая своей целью познание человека в… дуализме его социальности и в движении исторических форм его общественной интеграции, что предполагает исследование всех сфер жизни людей прошлого в их структурном единстве и в фокусе пересечения социальных связей и культурно-исторических традиций»12.

При всем многообразии и тематической разноплановости исследований по социальной истории, написанных англоязычными авторами за последние десятилетия, выделим лишь некоторые из них, имеющие непосредственное отношение к проблематике английского города эпохи Средневековья и начала раннего Нового времени. Это, прежде всего, работы по истории Лондона, принадлежащие перу Р. Грэя13, Ф. Шеппарда14 и С. Инвуда15, а также исследование К. Плата об английских средневековых городах16, которые являют собой весьма удачные попытки представить полную картину исторической жизни города во взаимодействии собственно исторических, историко-географических, историко-демографических, социально-политических, социокультурных и экономических факторов.

К «новой социальной истории» с полным правом можно отнести исследование Дж. Ландера, рассматривающего политическую историю, структуры власти и политику английского королевского правительства 1450-1509 гг., в том числе в отношении городов, в связи с социальными и экономическими процессами и явлениями, а также ролью и психоисторическими особенностями личностей монархов – Ричарда II, Эдуарда IV, Ричарда III, Генриха VII17.

Монография Я. Арчера посвящена острейшем социальным проблемам Лондона при Елизавете I18. Автор показывает, как «социальные вызовы» (невиданный ранее приток населения в столицу, ужасающая бедность, пауперизация) отразились на лондонском обществе, в предместьях и в самом Сити, отдельных районах и приходах города. Подчеркивая всеохватывающий характер социального кризиса в Лондоне в конце XVI в., Я. Арчер ставит проблему взаимосвязи социальных изменений и локальных сообществ и выясняет, как на происходящее реагировали городские власти на уровне муниципалитета, территориальных округов и ливрейных компаний. Говоря об «ответственной социальной политике» властей, он отмечает ее ярко выраженную направленность на смягчение социальных противоречий и конфликтов за счет принятия специальных мер в отношении огромной массы городской бедноты.

Уже в работе Я. Арчера, на наш взгляд, просматривается тенденция к очевидному синтезу двух ведущих исследовательских направлений в англоязычной историографии – «локальной» и «новой социальной истории».

Еще более заметна такая тенденция в исследовании о лондонском управлении и обществе XIII–XV вв., принадлежащем перу ведущего британского социального историка К. Бэррон19. Автор не только представляет картину взаимоотношений Сити и короны, их реальные потребности и претензии друг к другу на протяжении трех столетий, не только показывает условия и возможности экономического процветания Лондона (как производящего и распределяющего центра внутри королевства и во внешней торговле) и выявляет структуру его самоуправления, но и анализирует практику муниципального управления, в том числе в отношении городского строительства, подробно описывая историю возведения и архитектурные особенности городских стен, тех или иных зданий, каналов, садов и парков, а также отдельные этапы благоустройства пространства, занятого под производственные нужды и используемого для отдыха горожан.

Таким образом, в исследованиях Я. Арчера и особенно К. Бэррон проявляются элементы нового подхода к изучению исторического прошлого Лондона, нередко дополняющие друг друга принципы «новой социальной» и «локальной истории». Авторы обращаются к разработке исследовательских парадигм целостной, «глобальной» истории и к микроанализу как конкретному историческому методу системного изучения локальных социальных идентичностей, производства и репроизводства социального20.

Таким образом, сегодня на качественно новом уровне происходит изучение частного, локального во всем разнообразии и многообразии его проявлений для воссоздания целостной картины прошлого. По сути, кардинально изменились принципы, цели, методы и структура современной исторической науки. Основой нового видения истории все более становится признание сущностного единства, принципиальной неразделимости субъективного и объективного, материального и духовного, целого и частного, коллективного и индивидуального в историческом процессе21.

Главным достижением нового подхода к изучению средневековой городской истории на Западе стало «принципиальное расширение горизонта наших представлений о городе как историческом феномене и одной из форм общественного существования»22 в средневековой Европе.

Важнейшие инновации, смена парадигм в зарубежных исторических исследованиях не прошли мимо российской историографии.

С последней четверти XX в. в отечественной исторической науке происходят важные изменения. История приобретает иной облик, получает новую оценку. Это переосмысление в той или иной степени затрагивает весь исторический процесс и методологию исторического познания. Смещаются интересы историков в сторону новых тем, меняется ракурс рассмотрения традиционных проблем23. Дискуссии медиевистов о традициях и новациях в деле изучения истории Средних веков и раннего Нового времени вызвали к жизни новые направления в развитии отечественной урбанистики.

Город, как своеобразный микро- и макромир одновременно, основывающийся на сложной системе специфических взаимосвязей, на диалектическом взаимодействии между индивидами и общностями, материальными условиями и культурными силами, между нормами и реальной практикой24; город как целое, как «общественный концентрат» с особой топографией, со значительным гетерогенным (этнически, социально и профессионально) населением, со средоточением товарообмена и товарного производства, институтов власти, культуры, со специфическим образом жизни25, представляет собой идеальный объект для системного исследования и «впервые превратился из сценической площадки, места социально-исторического действия в специальный предмет изучения…»26. В рамках контекстуального подхода город предстает «как комплексный объект в единстве своих многообразных (хозяйственных, организационных, административно-политических, военно-стратегических и др.) функций и одновременно – как элемент включающей его целостности, как пространственное воплощение ее социальных связей и культурной специфики»27.

Поиск новых тем, новых проблем и новых подходов – одна из характерных тенденций в современных российских исторических исследованиях28. Среди таковых – социальная идентичность29, различные аспекты проблемы социальной памяти и коллективных представлений30, гендерная история общества31, историческая биография32 и политическая история, где недостаточно изучена природа власти, ее механизм и способы властвования, как и повседневная практика судебных и муниципальных учреждений33.

Вместе с тем, по замечанию А. Л. Ястребицкой, «новые подходы и направления изучения истории европейского города, накопленный материал… не стали еще предметом специального критического осмысления и обобщения ни в зарубежной, ни в отечественной науке»34. Сегодня задача заключается в разработке сравнительной истории европейского города, исходящей из этого целостного представления и одновременно раскрывающей широкие взаимосвязи разнообразных факторов, определяющих многообразие локальных форм и конкретно-историческое своеобразие «городских индивидуальностей»35. Только на базе широких локальных исследований можно делать серьезные обобщения и типологические сравнения.

Исследование о Лондоне XIV–XVI вв., о его правящей элите как социальной общности в контексте ее политико-административной, социальной, хозяйственно-экономической и повседневной практики может стать определенным вкладом в решение этой сложной задачи. Это тем более важно на фоне того, что исследования 70-90-х гг. XX – начала XXI вв. уже во многом изменили представления о социальной жизни Средневековья и раннего Нового времени. В течение нескольких последних десятилетий в сфере анализа социальных отношений произошли серьезные изменения, связанные с разработкой проблемы сословной стратификации общества и смещением научного интереса от классов к сословиям36, к человеческой личности и общности37.

Самостоятельным и весьма перспективным направлением в исследовании проблемы социальных общностей является изучение места и роли элит в обществе периода Средних веков и начала раннего Нового времени, что позволяет иначе посмотреть на уже ставшие традиционными для медиевистики проблемы и поставить новый круг проблем38. По мнению А. А. Сванидзе, изучение элитарных групп в каждой стране и круге общения, критериев и проявлений их элитарности открывает новые подходы к общественной пирамиде, социальному взаимодействию между стратами иерархии и внутри них, в конечном счете, – к управляющему механизму общества39.

В современных социально-философских теориях можно обнаружить не менее десятка определений элиты. Это и наиболее активная в политическом отношении часть общества, ориентированная на власть и обладающая формальной властью в институтах, определяющих социально-политическую жизнь общества; и те, кто имеет в обществе наиболее высокий престиж, статус и богатство. В любом случае элиты – это высшие или «избранные» общественные группы, выдвинувшиеся вследствие своей родовитости, богатства, власти или иных свойств, чаще всего, в их сочетании, и обладающие наибольшим политическим весом и престижем в масштабах каждого общества или его отдельных структур40.

В. В. Радаев обоснованно полагает, что исходное понятие «элиты» проявляется в трех дополняющих друг друга определениях: 1. Элита – это верхние слои общества, группы, занимающие в нем высшие или ведущие позиции (властные, экономические, профессиональные и пр.). 2. Это совокупность относительно замкнутых групп, доступ в которые ограничен и реализуется механизмом достаточно жесткого отбора. Во всяком обществе элита стремится монополизировать свои позиции и передать их своим потомкам, стремится к превращению в наследственную касту. 3. Это группа, обладающая особыми культурными ориентациями и менталитетом, образом жизни и действия, которые отделяют ее от прочего населения, поддерживая с ним ощутимую социальную дистанцию41. Первое определение фиксирует элиту как номинальную статистическую группу. Второе высвечивает ее институциональные рамки в виде корпоративной организации, регулирующей процессы социальной мобильности. Третье предполагает определенное единство норм и ценностей как основу сходного поведения.

Исследователи выделяют различные элиты: политическую, экономическую (земельную, купеческую, финансовую и пр.), административную, военную, религиозную, интеллектуальную, научную, культурную и т. д.42. Можно сказать, что существует столько элит, сколько есть областей социальной жизни. Но следует обратить внимание на то, что какую бы сферу мы ни взяли, элита – это меньшинство, противостоящее остальной части общества. При этом положение элиты как высшей общности, высшего сословия или касты может закрепляться формальным законом или религиозным уложением, а может достигаться совершенно неформальным образом.

Среди элитарных групп средневекового общества важное место принадлежит правящей городской элите, которая в дуалистических концепциях, отделяющих город от его окружения и противопоставляющих их друг другу, традиционно определялась как городской патрициат, как слой, в котором наиболее концентрированно отразились основные этапы, процессы и противоречия городской истории. По замечанию А. Л. Ястребицкой, социально-административные особенности города, «еще более амбивалентны, чем экономические… и самый яркий показатель – патрициат»43. Таким образом, изучение «запущенной» (по выражению А. А. Сванидзе) проблемы городского патрициата позволяет прояснить до настоящего времени дискутируемый в медиевистике аспект, без которого невозможно понять значение средневекового урбанизма, – это социальная природа города, его место в феодальной системе44.

Как известно, с 60-х гг. XX в. проблема средневекового городского патрициата исследовалась, прежде всего, на материале городов континентальной Европы: Германии, Фландрии, Южной Франции, Швеции, Далмации. Усилиями отечественных урбанистов были определены и исследованы критерии городского патрициата, разнообразие путей формирования этого социального слоя, виды его экономической деятельности, взаимоотношения с другими категориями горожан45.

Качественно новый этап в изучении проблемы средневекового городского патрициата начался с 90-х гг. XX столетия, и связан он с именем А. А. Сванидзе, посвятившей серию своих статей исследованию патрицианской олигархии, «элитарно-олигархического режима», в шведском городе ХV века46. На основании изучения предписаний Стадслага, муниципальных актов, протоколов и отчетов автор включила проблему патрицианско-олигархического режима в русло «новой социальной истории», используя структурно-социологический анализ, что стало перспективной новацией в медиевистической урбанистике. А. А. Сванидзе впервые в отечественной медиевистике попыталась выяснить целый ряд новых принципиальных вопросов, связанных с механизмом формирования и удержания власти, с особенностями стоящего у власти социального контингента. Обобщая обширный фактический материал, А. А. Сванидзе наметила некоторые признаки патрицианско-олигархического режима Стокгольма ХV в.: 1. Относительная узость, келейность, замкнутость состава. 2. Формирование городских органов власти и состава высших служащих путем кооптации. 3. Сращивание с верхушкой исполнительного аппарата, образование единой «муниципальной среды». 4. Пожизненно-наследственное пребывание у власти или около власти представителей одних и тех же семей. 5. Сосредоточение в одних руках нескольких ключевых постов, в том числе, связанных с казенными фондами. 6. Связь между правящими семьями по линии личного бизнеса. 7. Неразрывные и многоплановые узы родства и свойства, буквально пронизывающие эту среду. 8. Тесные родственные и деловые связи между патрицианскими кругами разных городов страны, позволяющие говорить о едином элитарном слое бюргерства. 9. Связь с учреждениями и людьми из высшего эшелона государственной власти.

Таким образом, изучение средневекового городского патрициата имеет весьма устойчивую историографическую традицию в отечественной медиевистике. Сегодня, во-первых, признается, что сам термин «патрициат», которым историки по традиции обозначают городскую элиту, в достаточной мере условен. «Средневековье не знало его, как… собирательного обозначения городской верхушки»47. На материалах немецких, южнофранцузских, далматинских и отчасти фландрских городов выработано общее определение городского патрициата как бюргерской элиты (курсив наш – Л. Ч.), своеобразной «фракции бюргерства», которой принадлежало «политическое и социальное лидерство, основанное на сочетании богатства, престижа и власти»48. На наш взгляд, применение термина «элита» («правящая элита») к обозначению социополитической, властной верхушки горожан отражает современный этап в развитии «новой социальной истории», связанный с контекстуальным подходом к урбан-истории и усложнением картины социальных структур, позволяющим более тонко нюансировать характер социальных отношений.

Во-вторых, обращается внимание на то, что далеко не всегда и не везде городской патрициат/правящая элита был формально юридически отграничен от других слоев и категорий бюргерства. Хотя некоторые знатные фамилии могли держаться у власти довольно долго (в некоторых городах Германии, например, в Нюрнберге или Кельне, патрицианские династии насчитывали по два-три столетия своей истории), определенная ротация патрициата наблюдалась всегда. В большинстве случаев век патрициаского линьяжа был недолог, что связано и с естественным пресечением, и с социальной деградацией, а также с уходом в сельскую местность, слиянием с дворянством, со службой монарху или князю. В любом случае, на место выбывающих патрицианских родов приходили новые семьи крупных купцов или, значительно реже, разбогатевших ремесленников.

В-третьих, исследователями предложены основные критерии, позволяющие говорить о фактической принадлежности тех или иных горожан к патрицианскому кругу. Это – богатство, нажитое крупномасштабной торговой и предпринимательской деятельностью, ростовщичеством, инвестициями в недвижимость в городе и за его пределами, эксплуатацией земли, в частности, для извлечения феодальной земельной ренты, а также монопольное право на управление городом, доступ к городским должностям (именно патрициат держал в руках городские советы и осуществлял власть над городом и его ближайшей округой).

Выяснено, в-четвертых, что патриции, как правило, создавали обширные линьяжи и поддерживали родовую солидарность, обзаводились гербами, носили шпоры, стремились породниться с феодальной знатью и пройти посвящение в рыцари, в своем быту и поведении имитировали дворянство. Признается, что, хотя городской патрициат и тяготел к аноблированию, он принципиально отличался от подлинных дворян. И здесь наиболее важно, что эксплуатация земли не составляла основного признака городских нобилей; их земельные владения были сравнительно невелики и имели, в том числе, престижное назначение, тогда как богатство средневекового городского патрициата складывалось в иной – торгово-ростовщической – сфере, в эксплуатации городских доходных статей (откуп пошлин), в аренде городских имуществ. Деятельность патрициев исходила из монополии на городские привилегии и имущества, но она предполагала известную энергию и предприимчивость в области, как правило, чуждой «настоящим» дворянам.

Соотношение, условно скажем, «городских» и «не городских» источников пополнения богатства патрициата, степень феодализации этого социального слоя не одинаковы в разных странах и городах. Особенности конкретно-исторических условий развития того или иного города обусловливают специфику социально-политического и экономического облика городской правящей элиты.

Вопрос об английской городской элите – городском патрициате решался и сегодня решается неоднозначно, как в зарубежной, так и в отечественной историографии. Для английских городов либо ставится под сомнение наличие городского патрициата в таком виде, как в городах континентальной Европы, либо утверждается, что он не играл значительной роли в жизни торгово-ремесленных центров Англии49. Многие британские исследователи признают дискуссионный характер проблемы городского патрициата в Англии и связывают ее разрешение с дальнейшим изучением городской социальной структуры, как на локальном уровне, так и в русле компаративной истории50.

Целый ряд исследований посвящен проблеме лондонского управления и характеристике правящей верхушки английской столицы XIII–XVI столетий51. Важно подчеркнуть, что практически во всех перечисленных работах не ставилась цель специально изучить олдерменскую элиту Лондона. Авторы, как правило, лишь вскользь, тезисно касаются характеристики отдельных признаков и аспектов деятельности этой группы городского сообщества. По сути, высказанные ими мысли, безусловно, имеющие немалую ценность, требуют дополнительного обоснования, специального изучения, серьезного фактологического и теоретического наполнения.

В целом можем отметить, что современная англо-американская историография признает наличие «богатейшей правящей группы» в английском средневековом городе, в том числе в Лондоне XIII–XVI столетий. Обращает на себя внимание постепенный отказ от применения термина «патрициат» для обозначения данной общности в пользу другого – «элита» – при фактической идентичности их содержания. Х. Суонсон, в частности, прямо пишет о том, что «правящая элита и есть патрициат английских городов»52. Признается, что за терминами «патрициат» и «элита» скрывается, по сути, одинаковый набор характеристик: участие в торговых и финансовых операциях, приносивших весьма значительные доходы и богатства; вложение инвестиций в земельные владения; монополизация и зачастую наследственная передача высших должностей в муниципальном управлении; теснейшие внутриклановые связи – деловые, родственные и дружеские, способствующие укреплению и возвышению данного слоя; элементы аноблирования: стремление породниться с дворянством, иметь гербы и семейные часовни наподобие дворянских, желание подражать дворянам в поведении и частной жизни.

Уточнению социального облика городской элиты во многом способствовали работы, написанные в русле «новой социальной истории» и посвященные проблеме миграций, социальной мобильности и обновления состава городского населения53. В англо-американской историографии утвердилось мнение о значительной социальной подвижности, характерной для Англии позднего Средневековья и раннего Нового времени. Это был феномен общеевропейского значения. Более того, выяснилось, что европейское общество было подвержено этим процессам в большей степени, чем обычно считали, и в силу причин, о которых вообще не подозревали. Они были обусловлены в целом более низкой рождаемостью и продолжительностью жизни в городах, а также эпидемиями. Городские семьи, особенно по мужской линии, в массе исчезали быстро, причем вымирание (часто на протяжении двух–трех поколений) городских линьяжей хорошо прослеживается не только в крупных центрах, но и в сельских бургах, провинциальных городках54. Тем не менее, необходимо признать, что представление о высокой степени социальной мобильности, характерной для английского и, в частности, лондонского общества XIV–XVI столетий, необходимо подкрепить конкретно-историческими исследованиями, представить реальную, возможно, детализированную картину взаимоотношений различных социальных групп и общностей. Исследователи же в большинстве своем склонны лишь констатировать наличие тесных связей, взаимопроникновения и обновления городской элиты и дворянства – джентри и аристократии.

В отечественной историографии исследование английского города и проблемы городского патрициата имеет устойчивую традицию, отсчитываемую с середины прошлого века. Ряд авторов55 признают олигархический характер городского самоуправления Лондона и других английских городов (Ковентри, Линкольне, Линне, Честере и пр.) уже с XIII в., поскольку выборы мэра проводились узким кругом наиболее зажиточных и почтенных бюргеров, выделявшихся богатством, связанных с ведущими отраслями торговли или производства, владевших домами и лавками, получавших дворянское звание, роднившихся с семьями английских дворян. В исследованиях отмечается, что высокий имущественный ценз и определенные социальные ограничения при избрании на высшие административные должности способствовали превращению городской верхушки в относительно замкнутую группу.

Особого мнения придерживается Л. П. Репина. Автор ставит под сомнение правомерность применения самого термина «патрициат» в приложении к реалиям английских городов56, полагая, что «выделившаяся внутри городского сословия высшая группа, состоявшая из представителей крупнейшего купечества, заняла прочные позиции в городском управлении и парламентском представительстве, имела значительные земельные владения, родственные связи с дворянством, то есть, этой купеческой верхушке был присущ ряд признаков, характерных для патрициата континентальных городов. Однако некоторые специфические особенности данного слоя горожан в Англии не укладываются в устоявшийся в исторической литературе смысл термина «патрициат»57. Эти особенности, как отмечает Л. П. Репина, состоят в следующем. Во-первых, в целом значительная мобильность социальной структуры Лондона в начале ХIV в. и мобильность высшей группы горожан, в частности: в условиях быстрого развития ремесленного производства и городской торговли типичным явлением было быстрое обогащение и возвышение в городе вчерашнего мелкого сельского землевладельца, однако в течение нескольких десятилетий он и его потомки покидали город и вновь появлялись в сельской округе уже в качестве представителей титулованного дворянства58.

Представляется вполне естественным, что некоторые патриции в условиях интенсивного развития городского товарного производства и обращения, в условиях рыночной конкуренции теряли часть своих средств, опускались вниз по социальной лестнице и отстранялись от власти. В то же время другие купеческие фамилии, используя благоприятную для них рыночную конъюнктуру и собственные предпринимательские навыки, быстро богатели, добивались власти и пополняли состав патрициата. Следует принять во внимание и замечание К. Плата о том, что распространенной практикой для старшей линии процветающих лондонских фамилий была миграция в графства, но в столице оставалась младшая ветвь – сыновья занимали место отцов59.

Неустойчивость и мобильность социальной структуры средневекового города, не только английского, но немецкого и итальянского, объясняется и еще одним фактором, на который совершенно справедливо обратила внимание Т. В. Мосолкина: наследственные фамилии медленно приживались среди горожан, и даже использование фамилии двумя поколениями не могло помешать представителям третьего изменить ее. Поэтому исчезновение фамилии еще не означало вымирания семьи или выбывания из рядов торгового сословия в связи с разорением. Может быть, просто была изменена фамилия, но даже при такой неустойчивости наследственных фамилий представители некоторых семей встречаются среди высших должностных лиц города на протяжении 100 лет и более60.

Необходимо напомнить также существование высокого уровня смертности в средневековых городах, когда естественная убыль населения не покрывалась за счет рождаемости, а требовала притока новых сил извне.

Второе, на чем останавливается Л. П. Репина, ставя под сомнение существование патрициата в английском городе. Она считает, что купеческая верхушка, захватив уже в конце XIII в. контроль над органами городского самоуправления, не обладала какими-либо особыми правами и привилегиями в городской общине, «о фиксации права наследственной передачи статуса и говорить не приходится»61. Видимо, права и привилегии патрициев были обусловлены их богатством, в том числе, существовавшим имущественным цензом и самой системой власти, которой они обладали в городе. Речь должна идти, скорее, не о формальных признаках патрициата, а о фактических, реально отграничивавших представителей этой социальной группы от всех прочих категорий городского населения.

И третье обстоятельство: экономическая основа существования potentiores и meliores Лондона, считает Л. П. Репина, не ограничивалась крупной торговлей, ростовщичеством, землевладением и другими характерными для патрициата сферами деятельности, а охватывала также ремесленное производство и мелкую розничную торговлю. В состав potentiores и meliores начала ХIV в. входили представители не только высшей и средней, но и низшей имущественной категории. Сами термины «potentiores» и «meliores» не имели социально-правового характера; совокупность лиц, которую они обозначали, не представляла собой нечто однородное и обособленное. Эти термины, отмечает Л. П. Репина, служили лишь условным, техническим, обозначением достаточно широкой, чрезвычайно аморфной и текучей по своему составу группы фрименов, полноправных горожан Лондона, наиболее способных в данный момент нести материальные затраты, связанные с обязательствами города перед королем62. Однако, как данное положение согласуется с наличием в составе potentiores и meliores лиц из низшей имущественной группы, остается не ясно. Представляется также, что не следует полностью отождествлять лондонский патрициат с potentiores и meliores: финансовые обязательства перед короной имели не только патриции, которые занимались, в том числе, раскладкой налогов среди горожан.

Л. П. Репина отмечает, что и зарубежные, и отечественные историки часто используют термин «патрициат» для того, чтобы подчеркнуть те общие черты, которыми характеризовалась верхушка горожан в Англии и в странах континентальной Европы; но в этом случае пропадают специфические черты, имеющие существенное значение в рамках исследования городского сословия Англии63. Думается все же, что исследование особенностей патрициата английских городов не обязательно связывать с отрицанием самого факта существования там подобного социального слоя. На наш взгляд, вполне правомерно применение термина «патрициат» в качестве условного обозначения богатейшей правящей, административно-политической, элиты английских средневековых городов, учитывая специфику ее состава и источников обогащения.

Как видим, п
Примечания

1 См.: Ястребицкая А. Л. Средневековая культура и город в новой исторической науке. М., 1995. С. 15; ^ Галямичев А. Н. Экономическое и социальное развитие раннего чешского города. Прага X – начала XIII века. Саратов, 1995. С. 3.

2 См.: Сванидзе А. А. Средневековые города Западной Европы: некоторые общие проблемы // Город в средневековой цивилизации Западной Европы / Отв. ред. А. А. Сванидзе: В 4 т. М., 1999. Т. 1. С. 10-11: Уваров П. Ю. Община горожан: структура и конфликты // Там же. М., 2000. Т. 3. С. 8.

3 См.: The English Medieval Town. A Reader in English Urban History 1200-1540 / Ed. by R. Holt and G. Rosser. L.; N. Y., 1990. P. 1.

4 См. подробно: Everitt A. Ways and means in local history. Oxford, 1971; English Local History at Leicester, 1948-1978. A Bibliography of writings by members of the Department of English Local History, University of Leicester / Compiled by A. Everitt and M. Tranter. Leicester, 1981. P. XI-XVII; Campbell-Kease J. A companion to local history research. Sherborne, 1989. P. 349-350; Phythian-Adams Ch. Re-thinking English Local History. Leicester, 1991. Уже к началу 80-х гг. XX в. многочисленные локальные исследования подготовили обновленную основу для обобщений на национальном уровне (см.: Репина Л.П., Зверева Г.И., Парамонова М.Ю. История исторического знания. М., 2004. С. 240). Яркий пример – обобщающее исследование известного британского историка К. Райтсона об английском обществе 1580-1680 годов (см.: Wrightson K. English Society 1580-1680. L., 1982).

5 См.: The Oxford Companion to Local and Family History / Ed. by D. Hey. Oxford, 2002. Р. 280-285, 466-469.

6 См.: Russell J. Medieval Regions and their Cities. L., 1972.

7 См.: Smith A. Dictionary of City of London street names. N. Y., 1970; Bebbington G. London Street Names. L., 1972; Smith S. Underground London. Travels beneath the City Streets. L., 2004.

8 См.: The Oxford Companion to Local and Family History. Р. 281.

9 Согрин В.В., Зверева Г.И., Репина Л.П. Современная историография Великобритании. М., 1991. С. 103.

10 См.: Fairburn M. Social History. Problems, strategies and methods. L.; N.