Реферат: Катарсис семидисятника

от издателя
Читатель держит в руках репринтную публикацию уцелевших фрагментов книги, которая была найдена при раскопках развалин северо-восточной части Москвы. Согласно сохранившимся выходным данным, мы имеем дело с пиратским изданием 2050 года романа, написанного за 46 лет до этого.

Материал дан в собственной последовательности, в том виде, в каком уцелел текст. Лишь в некоторых местах, где мы сочли это необходимым, даны сноски с указанием: Прим. изд.1

Еще раз обращаем внимание читателя на то, что это было так называемое «пиратское» издание. Но других источников этого ценного документа погибшей цивилизации пока не обнаружено.

Произведение многослойное и носит черты литературной мистификации, в связи с чем мы выносим на титульный лист всего произведения то же название, которое автор дал во «внедренное» в полный текст [или, наоборот, заключенное в его оболочку] произведение, многочисленные коментарии различного вида к которому, собственно и составляют форму всего произведения – «Катарсис семидесятника».
^ катарсис семидисятника
Всего, что происходит впервые, до этого никогда не было.
пролог I (а возможно – эксод, это уж как решите),
или необходимое предуведомление читателю
Это даже не предуведомление, а предупреждение и рекомендация.

Во-первых, автор, кем бы он ни оказался, никак не настаивает, чтобы читатель читал все это по той лишь причине, что иначе он окажется нечитателем. Во-вторых, книга написана уж точно неписателем, написана совершенно неправильно. Ни одна фабульная линия не завершена, и сделано это либо намеренно, либо из-за нехватки пороха. А уж про жанровую эклектику и говорить не хочется. В-третьих, в книге встречаются весьма грубые, прямо скажем, матерные слова и выражения, которые могут ранить нежную душу читателя.

Кроме того, имеются сцены, изображающие секс, насилие. В неблагоприятном виде изображены порядки в армии, школе, на производстве и в семье. Также имеют место антигосударственные и политические высказывания… ну, словом, эти, которые семидесятая, сто девяностая прим, или как их… в общем, порочащие государственный и общественный строй… Что же еще? Ах, да! На страницах произведения процветает пьянство. Наркотики, правда, практически не упоминаются: за полвека жизни ни разу не пробовал и не собираюсь. Хотя, что я вру? А чифир!..

В общем, в связи со всем перечисленным, настоятельно рекомендую вам закрыть эту книжку и отбросить от себя как можно дальше.

Если же вы не вняли моему призыву, предупреждаю, что любые совпадения: имен, событий и т.п. совершенно случайны, поскольку все, написанное ниже, – мой вымысел. См. тж. об этом ниже, в частности, на самой последней странице.

Автор
^ пролог II, или обходимое предуведомление читателю (от автора [ли?] )2
Вот написал слово «автор» и понял, что сразу же необходимо объясниться. Дело в том, что автора-то, собственно, у нижевамивозможночитуемого нет. Да, все это было написано когда-то, молодым человеком, которым был тогда-то я-то, но его-то сейчас уже нет. Сейчас есть только я, который не имеет права на вмешательство большее, чем комментарии, которые при желании (не обязательном) можно обнаружить в завершении предлагаемой вашему вниманию рукописи. Он же (автор) не в состоянии что-либо изменить, поскольку, как уже сказано, его (уже же) нет же!

Все написанное – чистый плод воображения, не следует искать параллели и подоплеки (а может быть, параллелей и подоплек[ов?]). Все это – порождение мечтательности, страданий – реальных, а чаще придуманных – юной натуры, помноженных на юношескую гиперсексуальность и прочее подобное, а следственно – текст пещрит фрейдистскими оговорками, а порою и донельзя преобразованными в воображении «автора» или «моего (нашего) героя» (как я буду его называть в дальнейшем, если увижу в этом какую-либо необходимость) событиями, имевшими место в действительности.

На этом я и закончу свое предуведомление, впрочем, возможно, вы его и не читаете.

Автор [ха-ха!]

Е.Лаглин
^ катарсис семидесятника


Моим Даниле, Генычу, Сержу и Трохе, которые стали бы первыми моими читателями, если бы я (или он?) так с этим не затянул.

А также тем из моих читателей, кто встретится с ними раньше меня.

^ От души желаю, чтобы это оказались не Вы.


«Да… Уходит наше поколенье

рудиментом в нынешних веках,

словно полужесткие крепленья

или радиолы во дворах…»

Юрий Визбор

«Волейбол на Сретенке»


Ну и, традиционно, все, что здесь написано, включая имена, факты, даты и неточности в цитатах, является художественным вымыслом [во, блин, сказанул!.. в общем, – отсебятиной], а малейшее совпадение условно или случайно. Впрочем, я повторяюсь (и, видимо, не последний раз).
^ книга первая пролог III
А получилось так, что этим летом позвонил мне мой друг, которого я условно назову его настоящим именем: Руслан. Выяснилось, что вопрос с местом под гараж для моего отца, которое безуспешно все мы пытались выбить с давних пор (еще был жив мой сын Даня – столь же условно привожу его настоящее имя, – погибший в автокатастрофе более двух лет назад), стронулся с места. Видимо, наши чиновники, видя, что данному инвалиду Отечественной войны – мало, что он инвалид, значит человек не совсем здоровый – скоро 85 лет (те самые, что ко времени, о котором идет речь, ему уже благополучно исполнились), решили подождать, когда его не станет, а там с ним – как говорил один из персонажей Анатолия Рыбакова – не станет и проблемы. А теперь видимо, то ли их совесть заела, то ли кто-то из ветеранов дошел до «верха», и им настучали по шапке.

А может, им кто-то рассказал, наконец, бородатый анекдот, и они поняли, что не дождутся.

Так или иначе, позвонил Лана и сообщил, что лед тронулся, только надо бы найти Данины права, поскольку в самом начале именно рыжего «подавали» как водителя папы (и он исправно возил их с мамой на дачу, на рынок и в прочие нужные места), поскольку переоформлять на другого человека – того же Лану… Зная наших чиновников, можно было ожидать, что это случится еще через пару лет. А тем временем машина все стоит на платной стоянке и каждый день нужно отстегивать достаточно крупную сумму: на бутылку водки, по крайней мере, хватит. Забегая вперед, скажу, что права эти я так и не нашел, поскольку в забытый мною момент засунул их вместе с бумажками, касающимися Данилиных похорон – видимо, с неосознанным расчетом, – в такое место, чтобы они не попадались мне на глаза. Однако обошлось и без них, и в какой-то момент (а именно – 1 октября, в тот день, когда в этой книге была поставлена последняя точка) все было благополучно оформлено. Оставалось только установить гараж и загнать туда машину, но все это, собственно, к делу не относится.

Последние несколько лет (а может, и десятилетий) я жил в некотором цейтноте. Вдобавок, в мою жизнь агрессивно вошел компьютер. В результате все накопившиеся от моей былой письменной деятельности бумажки постепенно скапливались в картонной коробке из-под сливочного масла. И вот, в поисках Данилиных прав я залез в эту коробку и наткнулся на некую рукопись, о существовании которой я, конечно, помнил, но отодвинул ее куда-то на задний план и доставать ее и что-то с ней делать, в общем-то, не собирался в ближайшем будущем, а значит, не собирался вовсе.

Короче, эта рукопись перед вами. Я почти не менял ее, только структурировал и внес самую скромную правку, когда набивал текст в компьютер. Она достаточно четко делится на две части: «То, что сразу» и «То, что осталось». Не знаю, даст ли мне судьба сил, желания и времени уже самому создать третью часть: «То, что будет». Время покажет.

Е.Лаглин
^ акт I то, что сразу, или НЕГНИЮЩАЯ ДРЕВЕСИНА парод
/из органайзера/
К *
Я так тащился от тебя –

и ща кайфую, бля бу я.

Живи, в балду все не беря –

не в кайф мне напрягать тебя.

Ведь я ж не вякал, знал – без мазы:

то менжевался, блин, под газом,

то твое блядство доставало.

И, все ж, тащился и немало

твоим понтам я – стопудово!

Тебе же пацана б такого,

чтоб, как со мною, был прикол,

со мной же – поезд, блин, ушел.

Саня П.

***

Русская пунктуационная система обладает большой гибкостью: наряду с обязательными правилами она содержит указания, не имеющие строго нормативного характера и допускающие пунктуационные варианты, необходимые для выражения смысловых оттенков и стилистических особенностей письменной речи. Свобода выбора расширяется благодаря «многозначности» большинства пунктуационных знаков, т.е. возможности употреблять отдельные знаки в различных условиях смыслового и синтаксического членения текста и его интонационного оформления. Общих правил […] недостаточно […]

Д.Э.Розенталь

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Эпонина гибнет в 1—2 части, о ней ничего не известно, она вспомнится после 7-й, как у Тарантино. […]

В 6-ю часть – вся любовь К и М, в конце – финальная сцена: К и М у ЖВ, – и переход к Козетте (напр. [влево воз] Они обнялись, и вновь возникает К под столом – занавес

7-я – совершенно отдельная. […]

Можно использовать повторы пересекающихся сцен, поиграть иначе (с точки зрения другого персонажа) […]

13.09.03. Варианты начала.

1) Клэптон при люстре и полном свете, занавес раскрыт пустая сцена. С уходом музыки – занавес и люстра – даун. Появляется Фантина (откуда?) М.б. [из дверей из] из правой двери. Оборачивается, «запирает» дверь. Поднимается на сцену. (Делово и торопливо.) А там трюк с поднятием подола, прохаживается по панели […]

***

^ К Михалычу.

Я осмелился именно таким образом назвать это… хотел сказать, безобразие, поскольку таковыми словесами я как бы узурпирую человека, которого и видел-то несколько раз в жизни, но которому никогда не был представлен. Однако иначе не могу, и пусть на меня обижаются, сам Михалыч, я думаю, не обиделся бы. И это потому, что я никак не могу это полностью в себе побороть – дергаюсь от [фамильяр] собственного амикошонства… Ч-черт, надо же так нажраться…

***

^ Кружит как в детстве карусель,

кружит уныло.

моя потеря из потерь

моя Данила.

Ценой яичной скорлупы

перепелиной

страданья горьки и глупы

перепилили.

Мой дух упрямый и тупой

рыдал и плакал,

и что-то было в крике том

от Пастернака.

И весь ту-ль-монд глухой, слепой,

пищал и охал,

и жар охватывал сухой

бациллой Коха.

И к первомаю ландыши

все полетело –

и тормоза, и вкладыши,

свеча сгорела.

И нету для, и мига нет,

чтоб не пробило…

Судьбы опора, жизни свет,

моя Данила.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

***

— Это, должно быть, прекрасно, – мечтательно проговорил он.

— Это должно быть прекрасно, – возразили ему непреклонно.

***

Он вскочил как от толчка, допил оставшиеся 40 грамм, встал, дошел до сортира и долго и безрезультатно сидел на стульчаке. «А почему я решил, что хочу ссать? – дошло до него, – мне хотелось пить…»

***

Что касается разговорной ненормативной лексики, к 2004 году ситуация переменилась настолько, что

***

— Вода холодная?

— И дно каменистое.

***

^ Нигде не было столько гражданских войн, сколько в царстве Христа (кажется, Стерн)

***

То, что будет

Прикид к носу

Действие в том же 2050 году, но в виртуальной последовательности.

Герой – робинзон трущоб будущего, ему 96 лет.

Отъезд в 2004 год.

Отъезд в 74 год

Это Леня

Последние часы Маши (успел забежать в больницу – затем переход и экзистенция предсмертная)

Забить все намеченные эпизоды.

Все без комментариев и сносок.

Столетний прочитал книжку, и на него нахлынуло (мир не послеатомный, обычный, книжку кто-то подарил). Начинает вспоминать (в том же 2050-м?).

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

***

Прощай, мой лосёночек Маруся. И прости, если сможешь. А не сможешь, что ж. Я это заслужил. Но знай, что ты чиста, во всем виноват я. И никакие оправдания, что семья, ребенок, здесь не покатят. Я виноват и буду жить с этой виной, если смогу. Я никогда тебя не забуду, и это будет тоже моя казнь. Но иначе поступить нет возможности.

^ Ты все спрашивала меня взглядом, кто я и откуда взялся.

Посылаю тебе свою «автобиографию», которую написал как-то от нечего делать… Это не для чего-то. Просто как-то по пьяни стих такой нашел и написал, сколько писалось, а потом «стих» закончился, я вырубился, а что продолжать, если это было одним выплеском?.. Просто, наверное, искренней и честней я уже не придумаю никогда. А ответить на твои взгляды я должен… Хоть это. Но это – только как прощание. Наверное, это подло посылать тебе такое… Наверное. Но не послать – не менее подло. Наверное, именно это называется трагической иронией.

Я – Полосов Борис Васильевич. Не слыхали? Еще услышите.

Кто я такой?.. Меня самого весьма занимает этот вопрос. Ведь вот на майские мне уже четверть века стукнет, а что я, в принципе, сделал такого, за что потомки (хотя бы только мои) хоть раз в жизни вспомнили бы о весьма незначительном факте существования на этой частице вселенной некоего Бори Полосова. Уж я не говорю о чем-либо нобелиатском (хотя, почему бы и нет?), но что-то должно быть такое в жизни каждого, а точнее – в моей жизни, потому как я о себе рассказываю, а не о каждом…

Так вот, в жизни обязательно должно быть совершено что-то такое нечто, после чего можно спокойно помирать или погрязать в текучке жизни, в тоске и мещанстве, но это что-то, воспоминание о нем будет греть и утеплять в невзгодах и давать силы для борьбы с жизнью.

Впрочем, я чегой-то отвлекся, так что перейдем по пунктам.

Национальность – русский.

Комсомолец.

Дипломник биофака МГУ.

Родителей не помню.

Кстати, о родителях. У меня осталось мало сведений об этом. Знаю только, что отца моего, Василия Ивановича Полосова, забрали почти за восемь месяцев до моего рождения, когда о моем недалеком появлении на белый свет было уже известно. Буквально на следующей неделе они должны были расписаться. А познакомились за месяц до этого. Матери еще восемнадцати не было, а отец был сверстником меня сегодняшнего. Он был студент, она кончала школу.

Ее родители были какие-то странные люди. Они жили где-то на окраине Москвы, в деревне какой-то или на хуторе, черт его знает. В общем, жили они в собственном доме и всю жизнь копили, копили, бабка моя вообще нигде не работала, целыми днями копалась в огороде, а по воскресеньям ходила не в церковь, а торговать на рынке. Кем работал дед, не знаю, но кем-то работал. Все остальное время отдавал хозяйству. Он и мать мою не пускал бы в школу, тоже запряг бы. Ну, до этого он не дошел, да и побоялся.

Потом, когда всех реабилитировали, про отца моего ничего так никто и не узнал. А мать мою предки просто выгнали из дому, когда у ней пузо появилось. Не знаю, что она делала эти месяцы, но известно, что крыши у нее не было над головой, а участь жен врагов народа все знают. Она пыталась скрыть, но заявление в ЗАГС уже было подано…

Черт его знает, где она родила меня. По крайней мере, как и следовало ожидать, она рехнулась и через год померла в больнице.

Меня поместили в интернат, а последнее, что я узнал о своем семействе года два назад от одного случайного человека, что батя мой после реабилитации пришел ночью к дому деда, отравил чем-то собаку, заложил двери и ставни, облил дом бензином и поджег. После чего прям по Федор Михалычу пошел в милицию. Но это ему не помогло и его расстреляли.

На суде выяснилось, что дед мой был тем самым сексотом, который тогда написал на отца. Впрочем, это тоже не помогло.

Вот такая леденящая душу история… Ну, детство свое я помню с пятилетнего возраста. Тогда я научился читать. Это было потрясшее меня событие, и я до сих пор помню какое-то безудержное ликование, когда мне удалось сложить первое слово. Я стал доставать книги, с бешеной скоростью их прочитывать. Тогда я одолел всего Жюля Верна, Майн Рида, Лондона. Пробовал прочесть «Бедные люди» Достоевского. Но это у меня так до сих пор и не вышло. К девяти годам я прочел большую часть из всего, прочитанного мною на сегодняшний день, и как бы выдохся. Дальше я уже читал помаленьку. Подолгу.

Музыку, классику, я особо не воспринимал, да и слышал ее мало. Это пришло ко мне позже. В живописи меня совершенно поразили французские импрессионисты, особенно – Матисс (хотя потом выяснилось, что он не импрессионист, а в лучшем случае постимпрессионист, короче, какой-то фовист, и вообще, когда я родился, он еще был жив и вроде даже творил). Помню, как я проторчал в «Пушкинке» до самого закрытия, после чего был наказан, так как экскурсия давно вернулась и к обеду меня хватились.

Друзей у меня как-то не было. Я жил внутри себя, и никого из ребят не было, кого бы мог я допустить к себе. От этого появилось какое-то особенное отношение ко мне. Но я ни с кем не ссорился.

Как-то раз я сидел на перилине у входа на школьный чердак и читал Перельмана. Снизу проследовали мимо меня на чердак человек пять старших ребят. Они прошли в дверь, стали около нее и закурили. Один из них, Васька Щербаков, сказал мне:

— Пацан, будешь смотреть за шухером.

Я в это время как раз читал про миражи в пустынях. Мне так и представлялись знойные пески и сухость во рту. Я машинально кивнул головой и продолжил читать. Тогда я услышал:

— Ты что, не понял, парень? А ну, закрой книгу, когда с тобой старшие разговаривают, – и хлопнул снизу по книге. Она, вылетев из моих рук, упала в лестничный пролет.

Злоба, обида, досада, что прервали на самом интересном, и куча других чувств прямо затемнили у меня все перед глазами – так неожиданно для меня произошло все.

Только когда очнулся, я сообразил, что после того как кинулся на Ваську с кулаками, получил удар в нос, пролетел лестничный марш кубарем и, стукнувшись головой о батарею, на минуту потерял сознание.

Парни сначала поржали, но, увидев, что я не встаю, испугались и бросились ко мне. Когда я очнулся, то увидел, что они столпились вокруг меня. Заметив, что я открыл глаза, Васька сказал:

— Ну, я говорил, только придуривается.

И, зашумев, они пошли вниз.

Я встал и пошел следом. Дойдя до первого этажа, я увидел свою книжку, всю взъерошенную и поверженную. Рядом валялась обложка. Я аккуратно поднял и собрал все, но читать уже не мог.

На другой день я пошел записываться в боксерскую секцию. Учился я боксу упорно: через год уже выступал за команду интерната на районных состязаниях. Особенно хорош у меня был левый джеб, говорил тренер: он не только держал противника в напряге, но и доставал его.

Как-то, зайдя в мальчиковый туалет, я увидел Ваську с папиросой в зубах. Ни слова не говоря, по всем правилам бокса, я отвесил ему удар в солнечное сплетение и прямой правой в папиросу – прямо по Джек Лондону, – сломал себе пальцы на правой руке, а Васька украсил собою унитаз и, мотая головой и корчась, выплевывал зубы. Дружки его почему-то ничего мне не сделали, хотя, если бы они начали меня бить, никакой бокс мне не помог бы: все они были на голову длиннее меня и значительно шире в плечах.

А я, развивая превосходство, подошел к Боре Семенову из их компании и, глядя снизу вверх на эту стовосьмидесятисантиметровую тушу, сказал:

— Дай-ка закурить, тезка.

Тот протянул мне сигарету. Я набрал в рот дым и выпустил в воздух.

— Затянись, – посоветовал мне Борис. Васька тем временем умывался под краном, а я делал вид, что ничего не произошло. Но когда я затянулся, меня охватил дикий кашель, брызнули слезы, а все, кто были там, заржали как ненормальные. Разозленный, я глянул на Борьку довольно неприветливо. Тот перестал смеяться и сказал:

— Ничего, тезка, надо смотреть, что тебе дают… Кубинский табачок – он крепенький.

Это оказался мой первый в жизни более или менее близкий друг. Он был на три класса старше меня – заканчивал десятый.

Когда в этот момент в сортир зашел Геннадий Павлович, он увидел следующую картину: Васька без передних зубов полощет рот, а я стою с поломанной и разбитой правой рукой и сигаретой в левой. Остальные-то успели курево попрятать.

Ну, скандал был грандиозный, а я прославился на весь интернат.

Когда я заявился на тренировку, тренер отвел меня в сторону и начал читать морали. Я вспылил и ответил грубо. Он же сказал, что «за применение профессиональных приемов в драке и нарушение спортивного режима он обязан поднять вопрос о моей дисквалификации». Я ответил:

— А иди… и дисквалифицируйте, – и хлопнул дверью.

Летом мы ездили в лагерь. Там было довольно весело. Ну, лагерь есть лагерь, «а ля гер ком а ля гер». По ночам мы рассказывали девчонкам скабрезные анекдоты: палата была общая, перегороженная какими-то деревянными щитами и тряпками. Девки ржали как зарезанные и в ответ рассказывали что-нибудь уже совсем неприличное. Мне все это было страшно интересно, но я молчал и улыбался, удивляясь, какие, все-таки, они дуры. И рассказы ребят о донжуанских историях ужасно распаляли мое воображение.

Была одна девчонка в нашем отряде. Ее звали Майя. Чем-то она для меня выделялась из всех в этом году. Ездили мы с ней не первый год, но только в этом что-то произошло. У нее было смуглое загорелое лицо (да и все тело у нее было шоколадное), не сходящая с лица белозубая улыбка и вьющиеся каштановые волосы, словом, что-то от мулатки, даже курносый нос. Тогда она первая подошла ко мне. Автобус отвез нас на экскурсию в Поленово. Пионеры столпились во дворе усадьбы и ждали, словно арестанты во дворе пересылки, какие последуют приказания. Я стоял в стороне у забора, размышляя над проблемами генетики растений. Перед мысленным взором проходили аминокислоты и прочая чепуха, вдруг сменившаяся белозубым лицом в курчавом обрамлении.

Оказалось, что она уже стояла передо мной некоторое время и ждала, что из этого получится. Наверное, хотела поиздеваться и посмеяться надо мной. Но мы встретились взглядами, и она как-то сразу посерьезнела. Я сказал:

— Так тебе не идет.

Она снова улыбнулась.

[…]

Я оглянулся по сторонам и увидел, что мы давно шагаем по дороге, идущей через ржаное поле. Она переступала ногами по пыльной кромке обочины, мысленно начертив перед собой прямую в виде каната. Иногда она обрывала колоски и разлущивала их, а зерна принималась жевать. Она мне рассказывала что-то про судостроение, про навигацию, я ей – про хромосомы, но это было непринципиально. Все равно я тогда так и не понял, чем шпангоут отличается от рангоута, а нок от киля. Потом стало темнеть и холодать. А мы шли, пока не остановились на какой-то лужайке. Она взглянула на меня исподлобья и сказала:

— Холодно.

Потом мы очутились в каком-то лесном шалаше. Я обнимал ее за плечи. Время от времени она прижималась, и я с волнением ощущал ее тугую грудь. Я нашел ее губы и робко прикоснулся своими. Но она ответила, и как-то все вокруг разбежалось в стороны. Очень смутно вспоминаются мелкие детали. Вот в руке ее майка, взлетая, падает в сторону. Вот лучик луны через какую-то щель высеребрил ее грудь и щеку.

А потом – какой-то стыд, и страшно хочется курить, а курить нечего.

а она обнимает мою шею и головой на плече шепчет лежа какие-то бессвязные необычные слова милый луна как ведь вот а бывает ох когда жалко и плачет и смеется и притягивает к себе и обнимает всем телом руками ногами и опять наши тела переплетаются так что не различить переплелись они или срослись намертво…

Был страшный скандал. Нас застукал в этом шалаше старшой, который поехал нас искать на своем мотоцикле с коляской. Все в лагере про всё узнали, стали издеваться над Майкой, из-за чего за те два дня до ее отъезда – ее почему-то решили отправить в интернат, а меня оставить, – мне пришлось расквасить штук пять носов, после чего разговоры стали вестись потихоньку от меня. Потом она уехала, и я глядел долго вслед автобусу, как будто чувствовал, что больше никогда ее не увижу.

Девятиклассниками мы были уже почти свободными людьми. Всю жизнь связанные режимом, мы вкусили свободу и пили, пили ее, никак не могли насытиться. Вся жизнь уходила в сплошные драки, пьянки, гулянки. За год я поучаствовал в двух ограблениях магазинов, два раза срывал с ребятами телефоны-автоматы, было и другое, и, наверное, так и угодил бы в тюрьму, как это случилась со всей нашей компанией, но тут в школе появилась молоденькая учительница пения младших классов Надежда Александровна. Она мне страшно понравилась. Очень уж она была какая-то свеженькая, молоденькая и непосредственная. Я же за последние два года уже набрался кое-какого опыта и считал, что знаю толк в жизни и в женщинах. Впоследствии меня больно и здорово разубедил в этом сержант Трофимов.

Я, правда, поначалу не знал, как подступиться к этому вопросу, но потом хитрыми интригами я заполучил что-то вроде шефства над ней – и мы провели уйму приятных мгновений: сперва в школе, затем вне ее. Чувиха состояла вся из комплексов, и пришлось очень долго ее осаждать. И все шло прекрасно, пока кто-то не донес на нас, причем не в школу, а прямо в роно. Для Нади все закончилось крахом. Ей запретили работать с детьми и уволили по статье. Я пытался с ней встретиться, но меня не пускали, а когда удалось вырваться, оказалось, что она все бросила и уехала на строительство в Братск.

Узнав об этом, я улучил момент, взломал директорский сейф, выгреб оттуда свои документы и махнул вслед за Надей. В Братске я появился без копейки денег. Пришлось искать работу…

^ Прости, малыш. Больше мне тебе сказать нечего.

Борис

***

Отчего в тот день, как разбогател он, Бисаврюк как в воду канул?

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

***

^ Последняя часть!!!

«Акт итоговый. [Итожный!!!] Анатомия физиологии

2-й Назовите как хотите, или Вечер трудного дня

1-й Негниющая древесина.

***

Су'чки с задоринками

***

С цыганским именем Пбоюл Макарович (небось папа – Чудра)

***

Подражание Микеланджело (анатомическое)

***

...отличало истинное интеллигентство и благородность.

***

Тебе какая жопа больше нравится: вправо-влево или вверх-вниз?

***

Другое дело – несостыковка вроде той, которая отмечена в комментарии

[…]

Порядок событий даже в вымышленном мире должен соблюдаться. Но здесь уже пришлось бы заняться серьезной переработкой текста – тем, что я себе сразу же запретил. Впрочем, такая возможность есть у всех. При желании, конечно.

***

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

***

Великий донжуан распаляет девку, но не ебёт, даже отбивается.

***

Шлюхи на шоссе: смотрины—увозят—курят-ширяются—зык!—все по новой. Облава – появляется Жавер, Фантину поймали, вмешался ЖВ, «Прохожий и прохожая», ее уводят, ЖВ один – сон про мертвый город и далее по тексту.

***

Про прирученную жопу

***

Исповедь федика

***

Приключения а ля «Лабиринт отражения»

***

М.б., вставить эпизод уезда-приезда. Но зачем?… А! Они что-то важное забыли… не пистолет, он уже в руках… А где дети?

Поженились перед самой армией. Она с кем-то поеблась (для карьеры), а он – ушел в армию (бля, опять мыло получается!) и приволок с собой – какая-нибудь вьетнамка.

Придумать, кто ее грохнул. Вьетконг? М.б., Джерри – не его?

На выстрелы появляется Джерри.

А еблись они в ее кабинете. Поэтому и безопасно (даже двери не закрыли). Входит и застает охранник.

Новая катастрофа отнимает все ранее приобретенное: обычный радиомонтажник, парализованная Герти и мерзкие Том и Джерри. А м.б, только на них и успокаивается сердце (снова мыло, за окнами август).

Джерри – Маша (та же история)

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

В транспорте.

Девочка, которую опять ебли всю ночь, едет невыспавшаяся заниматься тем, что ей действительно интересно, и спит на ходу.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Съел, переварил и вперед – такое не имеет права именоваться искусством. Последнее обязано быть агностичным – чтобы к нему могли возвращаться бесконечно. Чтобы можно было стоять часами перед «Джокондой» или «Ночным Толедо». Да перед «Девочкой с персиком», черт возьми!

***

Знаешь, Анька, я так ждала этого момента, чего только с детства ни напридумывала. А оказалось просто очень смешно. Я не выдержала и, как сейчас, начала ржать. А он чего-то обиделся и ушел.

***

ВПБ

Комментарии (авторские) перенести в 1-й том – после каждого эписодия (объем?)

***

И еще: ставишь ли ты на себе эксперимент под кодовым названием «Жизнь», или он тебе неинтересен, тягостен или еще как-нибудь ненужен.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
^ эписодий III. [дембель] 1.
Гера остановил караул.

— Ну вот, – вздохнул он, медленно поворачиваясь к крыльцу, и волоча сапоги через ступени, вошел в казарму. Странное чувство промелькнуло у всех: этот переход, сделанный непреднамеренно Герой, выдал какое-то хрупкое волшебное ощущение рубикона. Причем не «до» и не «после», а «во время».

«Интересно, – подумал Марк, топая по ступенькам, – как это я, обалдеть можно, надо автомат почистить… В последний раз! – он чуть не взвизгнул, – раньше-то никак: и две минуты назад даже…»

И никто не обиделся, что Гера как бы вроде скомандовал – дембелям! Это произошло как торжественный обряд.

«А ржачка же была, когда шмат выстроил роту по стойке «смирно» и, будто самый молодой, зачитывал приказ! Ну, тупица».

Казарма эта находилась на самом краю расположения полка. Полк же, в свою очередь, был самым окраинным во всем гарнизоне, причем стоял чуть на отшибе. Сразу за казармой на многие десятки и даже сотни километров простиралась необозримая тундра, если не считать одиноких охраняемых точек и двух-трех бывших казарм, отданных под склады. Справа торец в торец находилась такая же деревянная казарма шестой роты, другой торец которой глядел на Шаманку, а слева пятой, минуя туалет, взгляд падал опять на снежную равнину с редкими проталыми пятнами, тянувшуюся вплоть до самого лимана, о существовании которого, глядя отсюда, было трудно догадаться: лишь летним днем можно было различить вдали узкую как бритва серую полоску. Сейчас же было только самое начало мая и уже погасли отблески дневного света. Перед самой казармой находился строевой плац, постоянно и тщательно расчищаемый от снега усилиями солдат второго батальона. На самом углу его и стояла только что рота, которая сейчас же разбежалась, громыхая оружием: большинство к крыльцу, человек шесть – в писсуар, специально вырезанный в сугробе для отправления малой нужды, а в сильную пургу – по специальному разрешению старшины роты – и большой. Летом на этом месте была спортплощадка. Проходя мимо писсуара, Марк вспомнил, как на первом году сержанты-старики пропускали роту в столовую «через коня», а он никак не мог одолеть его, и вся рота ждала, когда он перепрыгнет, наконец. А он все разбегался и оседлывал снаряд, разбегался и оседлывал, разбегался и оседлывал…

Несильный северный ветер несся в сторону медпункта и артиллерии – большой трехэтажной каменной казармы, высившейся над расположением полка. Ясное небо светилось звездами, и огромная красная луна вставала на горизонте.

В казарму заходить не хотелось – и в курилке коротко образовался затор. Началось матерное крещендо, которое, подаваясь в казарму, рассыпалось по койкам. Двое, уже раздевшись, курили.

«Они с пятого, – вспомнил Марк, – вот, счастливчики», – это уже по привычке. И привычная эта мысль своей неуместностью в данной ситуации вдруг так ярко осветила то, что произошло: ни на пятый, ни на какой другой – ни он, ни Васька – никто никогда не пойдет боле!

— Почистили уже? – опять привычка.

— А тебя ебёт? – как всегда, ответил Васька.

Он был родом из какой-то глухой орловской деревни. Девичьего сложения белобрысый веснух, он ни слова матерного не слышал никогда, пока не попал в армию. (До сих пор еще не прекращались дебаты на эту тему среди солдат роты. Многие никак не могли поверить в то, что это возможно, несмотря на очевидность.) Результатом данного стечения обстоятельств явилось то, что к концу службы восемьдесят процентов текста, исходящего из его нежных губ, не прошли бы даже самую либеральную и нерадивую цензуру. Это загнало бы в тупик любого, вознамерившегося поведать людям и истории последовавший разговор. Впрочем, следующую Васькину реплику можно вовсе пропустить. Дело в том, что Марк, услышав Васькин ответ, завернул тому руку за спину и в результате эти восемьдесят процентов уступили место надежным и прочным ста и, казалось, даже больше.

«Что это я делаю?» – подумал Марк. Он вспомнил, что надо еще сдать ружжо и раздеться. Ведь еще не проглажены швы на брюках, не пришиты погоны (!). А пуговицы!

Он отпустил Васькину руку и дернулся пройти, но Егор ухватил его за приклад автомата. Плечо врезалось в ремень, и Марка откинуло назад.

— Садись, покурим.

— Угостишь?

— «Дукат».

— Какие-то новые.

— Каки-таки новы, – усмехнулся Егор. – Ну, да… Тут от всего на свете отвыкнешь, – он зажег спичку, давая Марку прикурить. – Я сейчас теорему Виета вряд ли вспомню.

— Ты знаешь, – заговорил Марк, – какое-то ощущение необычное… даже как-то не верится. Неужели — наконец, а? Верно, Васька? – хлопнул по плечу. Егор иронически глядел на Марка.

— Пошел ты на хуй, – с малороссийским придыханием нежно проговорил Васька. – Ща как ёбну!..

— Чо вы там распелись? Я аж с третьего все слышал.

— А Леньку слыхал?

— Нет, он же на шестом. Дотуда от меня сколько…

— Километра четыре…

— Ну вот… Если не все пять… Ничего… Дай еще одну.

— Пошел ко дну.

— Кончай… В Москве верну целый блок.

Глаза Егора насмешливо сверкнули:

— На.

— Слушай, а где твоя зажигалка знаменитая?

— Да вот она, – Егор сунул руку в карман галифе. – Видишь, пайка треснула. Надо подремонтировать.

— Дай-ка, – Марк наклонился к Васькиной руке, прикуривая. Помолчали. Марк глядел на пожарный щит, который висел напротив него на стене. Под ним – ящик с песком. Тоже красный.

— Ты свою пушку почистил?

Егор засмеялся:

— Я-то почистил, а вот тебе, наверное, туго пришлось.

— Дурак, – обиделся Марк. – Мы, между прочим, на сборах только и занимались, что пристрелкой и чисткой. СВД – это ведь как любимый ребенок везде. Так что у меня, как раз, там все блестит как котовы яйца.

— Ну, извини, извини, – прозвучал ироничный голос Егора. – Наверное, я не в курсе просто. Что ты так раскипятился? – Егор весело смотрел на Марка. Тот смутился.

— Да. Действительно. Какое нам всем сейчас дело до всех этих дел?.. Эх, ребята! – Он потянулся.

С минуту сидели, курили.

— Ты чего не сдаешь оружие!? – выскочил Трояков. Он сегодня попал в наряд, а старшина, как назло, целый день торчал в роте. Поэтому он торопился закончить всю эту мороку поскорее. Еще бы! Завтра отлет!

— На, Петь, – Марк начал расстегивать пояс.

— Ты что? – возмутился Трояков, – Шестерку, что ль, нашел? На хуя ты мне нужен… своих… дел… Патроны кто будет вытаскивать?

— Ну, притащи колодку хоть.

— Засранец, – повернулся Трояков и скрылся в проеме.

— Ты знаешь, – сказал Егор, – а чего стыдиться-то? Я сегодня на посту почему пел?.. Поэтому, – он встал и, подойдя к ведру, заплевал и выкинул окурок. – Пойду, в бильярд партеечку.

— А ты уже готов?

— Все сделал уже в понедельник. Я же не такой канаёбщик, как некоторые.

— Марик, давай, быстрее, – сунул колодку вернувшийся Трояков.

— Спасибо, Петь, я уж на койке, – и направился в казарму к своему хозяйству. Пройдя мимо каптерки, вспомнил, потоптался в нерешительности на месте, вернулся, прихватил чемодан и парадку и со всем этим в охапке проследовал наконец к своей койке, рассыпав всё по ней.

— На ужин