Реферат: Хочу написать то, что в жизни случилось видеть и испытать, насколько все это сохранилось в памяти. Успею ли? Мне скоро минет 65 лет

ФИЛИПСОН Г. И.

ВОСПОМИНАНИЯ ГРИГОРИЯ ИВАНОВИЧА ФИЛИПСОНА

Хочу написать то, что в жизни случилось видеть и испытать, насколько все это сохранилось в памяти. Успею ли? Мне скоро минет 65 лет.

Я плохо верю беспристрастию автобиографий. Руссо не щадил себя в своих Confessions; но я уверен, что он сказал о себе дурного или слишком мало, или слишком много: есть и такие странности в природе человека. Знаю наперед, что и в моем рассказе будет немало недомолвок. Общий итог жизни будет подведен не нами. Да будет воля Его! Он будет судить по Своей правде, а не человеческим судом, на котором не оправдится пред Ним всяк живый.

22 Июля 1873 г.

* * *

Я родился в Казани, 1 Января 1809 года. Мой отец, Иван Андреевич, был родом из Риги, Об его происхождении я почти ничего не знаю. Он был средний из трех братьев. Старший брат пропал без вести на тринадцатом году жизни; младший умер на службе в Тобольске, оставив трех сыновей. Помнится, отец говорил, что их предки вышли из Англии. Во всех его служебных и официальных документах он назван Филипсен — произношение простонародной Шотландской фамилии Philipson. По ребяческому капризу, я произвольно изменил Русское произношение нашей фамилии и стал называться Филипсон; но после встретил трех своих двоюродных братьев, которые воспитывались во 2-м Кадетском Корпусе и назывались также Филипсонами. Больше ничего не знаю о семействе моего отца. Тринадцати лет его записали в военную службу. [161]

(Дальнейшее повествование опущено как выходящее за рамки сайта. Thietmar. 2010)

---

Я приехал в Пензу в последних числах Декабря. Стариков своих я нашел здоровыми; но отец уже устарел, хотя держался бодро, как старый солдат. Ему было тогда 72 года. Две сестры были замужем, две другие подрастали. Мужья старших сестер, Протопопов и Акаевский, были местные чиновники и жили безбедно, хотя на средства, условно признанные честными. Вообще их среда была довольно грязна. Пензенская губерния имела ту особенность, что от губернатора до последнего чиновника все были на жаловании у винного откупщика. Мелкие чиновники оклад свой получали не деньгами, а натурою, и потому пьянство было всеобщее и безобразное. Я был счастлив тем, что доставил своим старикам несколько радостных минут. Конечно, мы собрались всей семьей в Казань казать родным мои капитанские эполеты и золотой аксельбант. Мы пробыли в Капрёве около месяца. Дядя Петр Степанович очень постарел, а тетка Клавдия Андреевна, рожденная Ханенёва, была в полном цвете лет. Это была прекрасная личность, всеми любимая и уважаемая. Две хорошенькие дочери были уже почти невесты, сын учился в Петербурге в Институте Путей Сообщения. Семейство дяди мы считали своим и потому провели этот месяц с особенным удовольствием. Тетка, Марья Степановна Горемыкина, узнав о нашем приезде, тотчас сама приехала в Капрёво с своими двумя дочерьми. После масленицы вся компания отправилась к тетке в Семиключи и прогостила у ней недели две. Приближение весны заставило нас возвратиться в Пензу, а 4-го апреля я простился с своими стариками, из которых отца мне уже более не суждено было видеть.

9 Апреля я переехал чрез Вонючий Егорлык, служивший границею Ставропольской губернии, а в 2 часа ночи был в Ставрополе. У меня было какое-то предчувствие, что меня здесь задержат, и потому я поднял на станции большой шум, требуя скорее лошадей по дороге в Тифлис. Можно вообразить мою досаду, когда смотритель подал мне предписание явиться к обер-квартирмейстеру войск Кавказской линии и состоять в его распоряжении. Все мои [162] мечты о Востоке разлетались как дым! Целую ночь я проходил из угла в угол на небольшой станционной горнице в самом мрачном расположении духа.

В 10 часов я явился к полковнику Горскому, который как-то сонливо-равнодушно сказал, что меня давно ожидали. Я с раздражением отвечал, что не имели никакого права давно меня ожидать, потому что срок моего отпуска оканчивается еще чрез 10 дней. Горский улыбнулся и сказал: "Чего же вы сердитесь; я совсем не думал делать вам упрека". Мне стало совестно. Передо мной стоял маленький, невзрачный человек, в странном костюме, но с добрым, простодушным выражением лица и с манерами, в которых ничего не было начальнического.

Устроив кое-как свое несложное хозяйство, я хотел ознакомиться с краем и моими новыми обязанностями. Я спросил обер-квартирмейстера: что прикажет мне делать? — "А что хотите". — Но, какие же будут мои служебные обязанности?— "А никаких. Да что вы торопитесь? Дело не волк, в лес не убежит". В этот раз я застал Горского в каком-то зеленом архалуке, в шароварах верблюжьего сукна и в очень порыжелой Кабардинской папахе. Это был его всегдашний, домашний костюм. Для полноты картины надо прибавить, что он не выпускал изо рта сигары непервого сорта. Я застал его за работой: он рисовал акварелью большую картину, представлявшую сцену из Кавказской боевой жизни. Это было его любимое и почти единственное занятие.

Горский представил меня своей жене. Оба просто и радушно пригласили меня обедать. Это было доброе и почтенное семейство, о котором мне приятно вспомнить. Н. И. Горский, обер-квартирмейстер войск Кавказской линии и Черномории, был старый полковник, старого генерального штаба. Он не отличался особенно бойкими способностями и серьезным образованием, был добр, честен и храбр, как шпага. Он был беспечен и апатичен в мирное время и в сильнейшем боевом огне. Жена его, урожденная фон-Дерфельден, была, напротив, красивая женщина, хорошо образованная и очень пылкого характера. Супруги уживались, сколько могли, при такой разности характеров. В их доме все было просто и искренно; все офицеры генерального штаба как будто принадлежали их семье: приходили обедать незваные и всегда встречали радушный прием. Впрочем, гостеприимство было общею Кавказскою добродетелью.

О Кавказе и Кавказской войне я имел смутное понятие, хотя профессор Языков на лекциях военной географии проповедывал [163] нам о том и другом; но по его словам выходило как-то, что самое храброе и враждебное нам племя были Кумыки. За то оказывались на Кавказе стратегически линии и пути. Еще под влиянием этих ученых воспоминаний, я пошел проверять их в управление генерального штаба. Там я нашел зауряд-хорунжего Янкова, который вел единично всю несложную переписку по генеральному штабу, и прапорщиков корпуса топографов, Александрова и Горшкова, заведывавших топографическим отделением.

Управление помещалось в двух больших комнатах, из которых в одной угол был завален связками бумаг. Это был архив. Все было бедно и не совсем опрятно. Горский уже с неделю не был в управлении.

Янков подал мне несколько новых донесений с левого фланга о военных действиях. Одно было на имя командующего войсками от подполковника Пулло, начальника Сунжинской кордонной линии, с представлением копии донесения ему от его подчиненного, начальника кордонного участка, о предпринятом им набеге на один Чеченский аул. Начальник участка, штабс-капитан, собрав наскоро небольшой отряд пехоты и казаков при двух орудиях, двинулся ночью к аулу, чтобы напасть на него перед рассветом, врасплох, но был открыт пастухами не доходя аула. Сделалась тревога, Чеченцы собрались, и завязалась перестрелка. Штабс-капитан овладел аулом открытою силою и после упорного сопротивления сжег его. С десяток горцев убито, 8 взяты в плен; но казаки, как сказано в донесении, в пылу ожесточения, сбросили их со скалы. Сверх того, у неприятеля отбито более ста лошадей, довольно много овец и рогатого скота. У нас один рядовой убит и два казака ранены.

Представляя это донесение, полковник Пулло доносил, что разоренный аул был из мирных и отличался верностью, что штабс-капитан не спрашивал его разрешения на этот набег; при личном же объяснении доложил ему, что совершенно убедился в изменническом поведении жителей аула, а спрашивать разрешения на набег не мог, чтобы не открыть заранее своего предприятия. В заключение рапорта, Пулло просил командующего войсками воспретить кордонным начальникам делать такие набеги без его разрешения.

Рапорт этот был доложен командующему войсками, который приказал только внести происшествие в военный журнал. Другие донесения были о мелких хищничествах в наших пределах, но стоивших жизни нескольким мирным обывателям, а один был взят горцами близ Пятигорска и увлечен за Кубань. В [164] последнем хищничестве участвовали жители Бабуковского аула, находящегося в нескольких верстах от Пятигорска. Бабуковцы — выходцы из Кабарды и входят в состав линейного казачьего войска.

Наконец, был тут же запрос по высочайшему повелению: почему не было донесено, как о чрезвычайном происшествии, о нападении горцев на шихтмейстера, ехавшего с конвоем по Военно-Грузинской дороге, причем шихтмейстер был убит, а конвойные казаки ускакали. На этот запрос командующий войсками отвечал просто и ясно, что такое происшествие не считал чрезвычайным, так как подобные бывают почти ежедневно.

Можно вообразить, какой хаос понятий о нашем в краю положении прибавили эти донесения к лекциям Языкова о Кавказе. Правда, что в донесениях не упоминалось о Кумыках; но это вероятно потому что это храброе и враждебное, по словам Языкова, племя давно было покорно и имело нашу администрацию.

На другой день полковник Горский представил меня командующему войсками Кавказской линии и Черномории, генерал-лейтенанту Вельяминову; а после того я явился к начальнику штаба генерал-майору Петрову. О последнем мне не придется говорить: это была личность довольно ничтожная, несимпатичная и с дурной славою; на дела, и особенно военные, он не имел никакого влияния. Вельяминов его не жаловал. Петров почти ничего не делал и только щеголял мундиром генерального штаба, которого он не имел права носить.

О генерале Вельяминове мне придется говорить много раз. Это был человек далеко выдающейся из рядов толпы. Он принял меня с ледяною холодностью и, помнится, ровно ничего не сказал. Это был худощавый человек лет 50-ти, рыжий, с тонкими губами и тонкими чертами лица. Одет он был в светло-зеленый атласный архалук. Вообще тогда на Кавказе мало знали военную форму и нисколько ею не стеснялись, от младшего до старшего. О киверах и шляпах помину не было; ходили в фуражках или папахах, а вместо форменной шпаги или сабли носили Черкесскую шашку на ременной портупее чрез плечо. Глазу моему, привыкшему на Севере к стройной формальности, странно было видеть такое разнообразие и даже иногда фантастичность военных костюмов.

Вообще Ставрополь имел своеобразный вид. В пестром населении его было много Армян, Грузин, Ногайцев и даже горцев. Первые были исключительно торговцы и за свою бесцеремонную ловкость в мелочной торговле назывались не иначе как Армяшками. Костюм Ногайцев, Армян и Грузин подходил несколько к костюму Черкесов, который был в большой моде у всех Русских. [165] Большая часть офицеров, особенно приезжих, носили этот костюм если не публично, то по крайней мере в своей квартире. Довольно забавно было встречать иногда какого-нибудь мирного секретаря или столоначальника в черкеске с 16 ружейными патронами на груди. Но Черкесское оружие носили всегда и все офицеры. Общая мода имела своих фанатиков и знатоков. Оружие имело условную цену, иногда до нелепости высокую. Холодное оружие было действительно недурно, хотя не выдержит сравнения с хорошими сабельными и кинжальными клинками Солингенскими. Огнестрельное оружие было гораздо хуже: кремневые замки винтовок и пистолетов были старинной, очень неудобной системы. Наружный вид и отделка оружия были своеобразны и очень красивы. Pyccкиe переняли от Черкесов старательное сбережение оружия. Чистый Черкесский костюм взят в образец для служебных мундиров линейного казачьего войска и несколько изменен был в Черномории. Вообще как костюм и оружие, так седло и убранство лошади были красивы, удобны и приспособлены к климату и роду войны.

Я приехал в Ставрополь именно в то время, когда прошлогодние прикомандированные офицеры собирались уезжать и за стаканом Кахетинского рассказывали приезжающим, новым прикомандированным, свои похождения и передавали свои впечатления на Кавказе, обетованной земле для всякого, кому надоела сонная, пустая, однообразная жизнь в России и особенно в Петербурге. Офицеры прикомандировывались ко всем частям Кавказского корпуса на один год для участвования в военных действиях. Эта мера была не бесполезна, но не нравилась местным войскам, потому что слишком часто гости делались счастливыми соперниками хозяев при получении наград. В Апреле месяце в Ставрополе было видно особенное оживление. Все заняты были приготовлениями к экспедициям, которые обыкновенно начинались в Мае. Главные военные действия в этом году должны были производиться на правом фланге против Закубанских горцев. Отрядом должен был командовать сам Вельяминов. — Н. И. Горский предложил мне на выбор отправиться в отряд, или на съёмку, которая должна была делаться двумя партиями топографов: в Черномории и в окрестностях минеральных вод. Я выбрал последнее, думая, что полезнее для меня будет ознакомиться со всеми особенностями края, прежде чем принять участие в военных действиях. Кстати же мне нужно было немного и отдохнуть в хорошем климате: Петербургская жизнь и занятия отзывались большою усталостью. [166]

2 Мая я выехал из Ставрополя с четырьмя топографами, которые должны были составлять мою партию. Съёмка моя должна была примыкать с восточной стороны к той, которая была прежде доведена до укрепления и урочища Каменный Мост на Малке, а с западной и южной к Кубани и Карачаю. Большая часть съемки назначена в 200 саж. в дюйме, и только самая западная часть от Эшкакона к Кубани в масштабе — верста в дюйме. Край этот до того мало был известен, что составленная мною карта, из всех имевшихся в Генеральном Штабе сведений, оказалась впоследствии неверною на 30 верст между Каменным Мостом на Малке и Кубанью.

Я поселился в ст. Кисловодской, в трех верстах от укрепления Кисловодского, куда знаменитый Нарзан привлекал посетителей, больных и здоровых, изо всей России. Все лето я провел в разъездах для осмотра работ топографов, которые были размещены верст на полтораста. Места, где производилась съёмка, считались не безопасными, а потому при каждом топографе было от 15 до 20 линейных казаков, и кроме того у меня в конвое было человек 12, в числе которых были и из мирных горцев. Я с наслаждением дышал полною грудью ароматическим, здоровым воздухом гор и степей. Поездки мои совершались всегда верхом и часто продолжались по неделе и более. На всем пространстве съемок не было почти никакого жилья; только беспрестанно встречались по балкам пространства, заросшие крапивой и высоким бурьяном. Это были места аулов, жители которых в 1811 г. вымерли от чумы или разбежались. Природа в этой стране великолепна и величественна. Местность постепенно возвышается к Югу и образует два отрога Кавказа, тянущихся на расстоянии более двухсот верст и перерываемых ущельями Кубани, Кумы, Подкумка, Малки и их притоков. Дальний, т. е. южный, отрог имеет уже значительную высоту. Некоторые вершины, как напр. Бермамыт, Эшкакон и другие, имеют до 7000 ф. высоты. Леса хвойные и лиственные растут вообще только по долинам и ущельям рек, остальное пространство покрыто густой, сочной, ароматической, но невысокой травою, питающей огромные стада овец, принадлежащих Кабардинцам и Карачаевцам, которых аулы были за десятки верст за Малкою и в вершинах Кубани. Эти стада служили лучшими заложниками верности Карачаевцев, живущих у подножия Эльбруса, в верхних частях долины Кубани, в горном крае, трудно доступном, покрытом хвойными лесами. Их пастбища доставляют сочный корм овцам только в жаркие летние месяцы и по мере [167] того, как жары начинают уменьшаться, Карачаевские стада спускаются с гор и наконец зимуют в долине Кубани ниже Хумары, в ущельях Кумы, Подкумка, Эшкакона и Учкуля.

Во время моих разъездов я часто ночевал или отдыхал на их кошах и лакомился шашлыком, которым пастухи угощали нас с патриархальным радушием. Карачаевская баранина вкуснее лучшей телятины и имеет какой-то особенный аромат, вероятно от горных трав, между которыми много пахучих цветов. Мне удалось познакомиться со многими Карачаевцами, и я с любопытством изучал этот добрый и смирный народ. Карачаевцы, которых число могло быть до 5 т. душ муж. пола, были когда-то покорены Кабардинцами и освободились только в то время, когда сами завоеватели подпали под власть России. Несмотря на то, в их ауле жил всегда один из Кабардинских князей Атаджукиных и считался главою народа. Своих князей у них не было, а по обычаям горцев народ не мог действовать оружием против какой-нибудь хищнической партии, в которой есть лицо княжеского рода. Карачаевцы воинственны и хорошо вооружены, но едва ли когда отличались особенным хищничеством, подобно Закубанцам. В 1828 году, командовавший войсками Кавказской линии генерал Эмануэль занял их аул без особенных затруднений и потерь. Карачаевцы присягнули на подданство, дали заложников и с тех пор оставались спокойными под управлением нашего пристава. Карачаевцы говорят Тюркским наречием, мало отличающимся от Ногайского, но народный тип совершено ничего не имеет похожего на Ногайский. Между ними много русых, с голубыми глазами, обильной бородой и чертами лица, очень сходными с типом мужиков средней России. Итальянским писателям средних веков они известны под именем Карачиоли, а Туркам Кара-черкес. С племенем Адиге, которое мы и Турки называем Черкесами, Карачаевцы ничего общего не имеют, но слог Кара в их имени указывает или на их порабощение или на особенную древность поселения в этом крае. Ни одна речка в их земле не называется Кара-чай или Кара-су. Между Карачаевцами есть немало людей богатых. В мое время говорили, что Крым-шаукал имел до 200 т. овец. Их стада постоянно находятся вдали от аулов и зимуют под скалами, в таких ущельях, где они более укрыты от зимней непогоды. Пастухи едва однажды в год бывают в своем ауле и живут бездомными и бессемейными кочевниками. Замечательно, что таких пастухов Карачаевцы, как и Осетины, называют казаками. [168]

Пространство, на котором производилась моя съёмка, к Югу от Кисловодска до Малки и ее притока Хасаута, до горы Бермамыта, через Кумбаши и по ущелью Мары до Кубани, образовало Кисловодскую кордонную линии, которой начальник, артиллерии подполковник барон Ган, жил в Есентуках и был подчинен начальнику правого фланга генерал-майору Зассу, которого место пребывание было в Прочном-Окопе. Барон Ган был человек очень серьёзно образованный, но большой пьяница. Чрезмерная тучность делала его совершенно неспособным к кордонной службе; за то он мало о ней и заботился. На постах был беспорядок; постовые начальники, большею частью урядники или хорунжие линейного войска, отпускали казаков в дома за условную плату, так что, приехав однажды ночью на пост Кабардинский, я нашел там одних собак. Надо однако же признаться, что хищничества случались в этом крае нечасто, благодаря особенно удалению жилищ непокорных горцев. Для обеспечения минеральных вод от вторжения значительных партий, выставлялось на передовой линии несколько отрядов, и именно: на Кичмалке, на Каменном Мосту (на Малке), где было постоянное укрепление, на Хасауте, в вершинах Эшкакона, на Кумбаши, и при укреплении Хумара, близ устья Мары и Кубани. Отряды эти состояли из одной роты пехоты, 2-х полевых орудий и полсотни казаков. На Эшкаконе было две роты и сотня казаков, а на Каменном Мосту целый батальон, 2-го Мингрельского егерского полка, с 4-мя орудиями. Хотя эта передовая линия, выставленная с 1-го июля по 1-е Сентября, была учреждена генералом Вельяминовым, отлично знавшим край; но можно сомневаться в ее особенной пользе, как события и показали в Августе этого года. Сильная партия Абадзехов в 1.500 человек, возвращаясь после нападения на Кисловодск, переночевала в виду Эшкаконского отряда, который не смел носа показать из-за своего укрепления, импровизованного на лето из навоза и разного мусору. Правда, что этот случай относится к неудобствам кордонной системы более, чем к сообразному устройству этой передовой линии, так как эти три временных поста имели еще специальною целью прикрывать пространство в вершинах Подкумка и Эшкакона, где дирекция минеральных вод вырубала сосновые деревья на постройки при водах.

В начале Августа, я переехал из Кисловодской станицы в аул Тохтамышевский, верстах в 8 от Кубани и ст. Баталпашинской. Мне хотелось видеть ближе быт туземцев. Огромный аул населен был Ногайцами; но их обычай, образ жизни и [169] вооружение совершенно одинаковы с Черкесами и Абазинцами, их соседями. Аул с давнего времени покорен, но очень нередко жители его по одиначке присоединялись к хищническим партиям немирных горцев, участвовали в разбоях, служили вожаками или укрывали хищников. На туземном языке говорилось, что это молодежь шалит. Но эти шалости имели всегда характер трагический и как повторялись почти ежедневно, то в Русском населении укоренилась ненависть к так называемым "мирным", и их не без основания считали более вредными, чем племена, находившиеся в явно враждебном к нам отношении. Впрочем, край был очевидно в переходном положении: Кубанские Ногайцы и Абазинцы мало по малу теряли свою самостоятельность и даже воинственность по мере того как наши действия отодвигали немирные, горские племена далее к Западу от верхних частей Кубани. Поручик Алкин, бывший в то время приставом Кубанских Ногайцев, говорил мне. "Ведь это они только теперь присмирели, а в начале двадцатых годов какие они нам задавали бои! Выезжало иногда до 5.000 всадников, из которых очень много было панцырников". Надобно признаться, что наше начальство, до некоторой степени, виновно в том, что воинственность и страсть к разбойническим подвигам все еще сохранялась между мирными. Из них набирались милиция для отражения вторжений или для наступательных движений. Этим приобретали только весьма ненадежное, дорого стоящее и совершенно беспорядочное войско. Сверх того, надобно заметить одну туземную особенность: горцы считают разбой и грабеж не пороком, а напротив удальством и заслугою. Pyccкиe отчасти заразились подобным же убеждением. Горец славился своими подвигами и если ожидал, что Русское начальство подвергнет его наказанию, то бежал к немирным и там старался обратить на себя особенное внимание предприимчивостью и удальством. Часто там беглецы делались известными предводителями хищнических партий. Случалось и то, что из мирных бежали к немирным люди, ни за что не преследуемые, но собственно, чтобы прославиться своими подвигами и усовершенствоваться в разбойничьей войне. Через такую высшую академию прошли многие молодые люди, как например Абазинский князь Мамат-Гирей Лоов, Адиль-Гирей Капланов-Нечев, впоследствии бывшие генерал-майорами, носившие тонкое белье и курившие хорошие сигары. Из них первый — человек хитрый и энергический, красавец и отличный наездник, отправляясь к немирным Абадзехам, предал порученного ему капитана генерального штаба барона Торнау, который вызвался проехать через земли [170] непокорных горских племен для собрания всякого рода сведений. Это предприятие показывает, во-первых, как мало мы знали край, в котором несколько десятков лет велась война, а во-вторых, какие странные приемы употребляли для собрания этих сведений. Еще в 1830 году преемник Ермолова, Паскевич послал артиллерийского поручика Новицкого в горы с таким же поручением. Новицкий обрил голову, отпустил бороду, надел Черкесские рубища, выпачкал лицо и руки и, представляя глухонемого нукера, проскакал от Прочного-Окопа до Анапы. Проводником его были известные Шапcyгcкиe дворяне Абат и Убых Неморе, подкупленные за значительное вознаграждение. Они ехали по ночам, а дни проводили у знакомых Абата. Не смотря на то, Новицкого узнали по мозолям на ногах, и он едва не поплатился жизнью за свой бесполезный подвиг. Все это не помешало однако же Новицкому представить Паскевичу толстую тетрадь, в которой систематически, хотя не всегда верно, были описаны Черкесский край и племена, обитающие не только по пути его проезда, но и по южной покатости хребта до самой Абхазии. Разумеется, сам Новицкий ничего этого не видел и не слышал, а все сведения сообщены ему были Таушем и Люлье, переводчиками, служившими прежде в кампании Де-Скасси и жившими около 15 лет между горцами. Об этих двух личностях я буду иметь случай еще говорить, а здесь упоминаю только для того, чтобы показать, в какой степени бесполезна отважная поездка Новицкого. Вероятно теже результаты имела бы и попытка барона Торнау, если бы не измена Мамат-Гирея. Несчастный Торнау пробыл несколько лет в плену и с большим трудом и издержками правительства мог спастись бегством. Перенесенные им во время плена лишения и бедствия расстроили только его здоровье.

В конце Августа, съёмка моих топографов приближалась к концу, а пребывание в ауле мне начало надоедать. В сакле, без окон и дверей, ни на одну минуту нельзя быть свободным от докучливых посетителей, которые, нисколько не стесняясь, входили и уходили, вступали в разговор или во время чаепития запускали грязную лапу в сахарницу и раздавали куски мальчишкам, которых всегда штук 15 глазело в дверные и оконные отверстия. Я переехал в станицу Баталпашинскую, куда вскоре собрались и мои топографы, чтобы вычерчивать брульоны своих съемок. Я пробыл там до конца Ноября и был доволен тем, что этот случай доставил мне возможность близко ознакомиться с своеобразным бытом линейных казаков. С "межевым", как меня там называли, никто не церемонился, и я видел все в будничном виде. [171]

Однообразие моей станичной жизни было скоро нарушено одним замечательным пpoисшествием. Часов в 6 вечера пушечный выстрел с вала, окружающего станицу, возвестил тревогу. Поднялись страшная суета и беготня. Все способные к оружию схватили шашку и ружье, и бросились на станичный вал; женщины бежали туда же, отведя детей в каменную церковную ограду, служившую цитаделью. Станица была очень большая; но, как большая часть служилых казаков были на службе по дальним постам, а регулярных войск не было, то защищать такое обширное и при том очень слабое укрепление было делом нелегким. Оказалось впрочем, что горцы не имели никакого намерения нападать на эту станицу. Их партия открытой силой перешла через Кубань у поста Черноморского и двинулась мимо Тохтамышского аула по направлению к станице Бекешевской. От станицы Баталпашинской их густая толпа проскакала верстах в 4-х, и не смотря на то, по ним стреляли из шестифунтовых чугунных пушек, чтобы сделать тревогу в крае и дать знать неприятелю о своей готовности к бою. Часа через три прискакал с казаками и Ногайской милицией генерал-майор Засс, начальник правого фланга. Я в первый раз видел эту далеко недюжинную личность. Тогда Засс явился мне в ореоле множества легендарных об нем рассказов и в обстановке как нельзя более марциальной и поэтической. Это был человек среднего роста, с тонкими чертами лица, длинными русыми усами и плутоватыми глазами. Он и все лица его свиты были одеты в живописный Черкесский костюм и щеголяли оружием. Я был молод, воображение дополняло действительность. Только впоследствии времени в этой блестящей картине оказались темные места. Польза этих рыцарских подвигов оказалась сомнительною, но это нисколько не умаляет заслуг Засса. В настоящее время это был бы идеальный партизанский генерал, который в Европейской войне мог бы играть важную роль при нынешнем устройстве и вооружении войск.

При генерале Зассе состоял прикомандированный к Генеральному Штабу гусарский поручик Цеге-фон-Мантёйфель. От него я узнал, что ворвавшееся в наши пределы скопище состояло из Абадзехов и Убыхов до 1500 человек под предводительством Али-Хырсыза, известного разбойника, как видно уже и из самого его имени (хырсыз значит разбойник). Этой кличкой Али особенно гордился, и она-то вероятно и доставила ему честь быть предводителем в смелом набеге. Вообще воровство и разбой, как в древней Спарте, были у Черкесов в чести; позорно было только [172] быть пойманным в воровстве. Мне памятен один характеристичный случай. В 1842 году, к начальнику отряда, действовавшего в стране Натухайцев, контр-адмиралу Серебрякову, приехала депутация для переговоров. Из пяти человек четверо были седые старики, пятый безбородый юноша. Серебряков говорил с депутатами по-турецки без переводчика и начал с того, что упрекнул народ Натухайский за то, что прислал для переговоров такого мальчика, которому следует только молчать и слушать старших; я был при этом разговоре. Серебряков спросил меня, понял ли я ответ одного из стариков депутатов. Я сказал, что, если не ошибаюсь, старик говорит, что, хотя молодой человек действительно молод, но он сын очень почтенного родителя, которому 80 лет и который никогда не воровал. "Плохо - же вы поняли", сказал Серебряков; "он 80 лет воровал, но ни разу не был пойман; от того его сыну и сделан такой почет".

Цель вторжения партии составляла безусловную тайну и вероятно известна была одному предводителю; иначе нашлось бы немало желающих продать эту тайну Зассу или другому кордонному начальнику. Это составляет характеристическую черту Черкесов. У всех них была общая ненависть к Русским и общая жадность к рублям. Лазутчик, изменнически выдавший тайну партии, летит опять к ней и дерется против нас с самоотвержением. Лазутчиков мы имели во всех сословиях, начиная от князей до последнего пастуха. Экстраординарная сумма, отпускавшаяся безотчетно кордонным начальником на подарки горцам, производила разрушительное действие на нравственность этого дикого народа и могла бы окончательно его развратить, если бы значительная часть этой суммы самовольно не отклонялась от своего назначения. Впрочем, горец, получив наши рубли, никогда не употреблял их на улучшение своего быта, и, если не сбывал их Армянам на оружие или его украшение, то зарывал в землю, опасаясь открытия его сношений с Русскими.

Партия ночевала перед этим верстах в 80 от Кубани; большая часть всадников были о-дву-конь, т.е. имели в поводу запасную лошадь. Это указывало на дальнюю и серьезную цель набега. Генерал Засс, по первому известию о движении неприятельской партии, собрал все, что было возможно и двинулся к Баталпашинску. Здесь он должен был остаться несколько часов, чтоб дать вздохнуть лошадям, и особливо, чтобы получить верные сведения о направлении партии. Для этого Ногайская милиция была немедленно послана по следам партии. [173]

События разыгрались с необыкновенною быстротою. Партия, проскакав в виду Бекешевской станицы на правый берег Кумы, поднялась на лесистые и пересеченные берега р. Дарьи и там имела несколько часов отдыха. Еще до рассвета, горцы пустились в дальнейший путь по направлению к ст. Есентукской, но наткнулись на двух Донских казаков, посланных в ст. Боргусантскую с известием о тревоге. Они гнались за казаками несколько верст, своротив к ст. Боргусантской. Один Донской казак был схвачен и изрублен; другой, из Калмыков, проскакал мимо станицы, где уже была тревога и ворота заперты, и бросился по дороге к Кисловодску. Можно думать, что гонка за казаками отвлекла горцев от ст. Есентукской и, как тревога уже распространилась по всему краю, они решились броситься на Кисловодск.

То, что называлось городом, состояло из нескольких улиц, с маленькими турлучными домиками, принадлежавшими офицерам и солдатам гарнизона; там были две роты и штаб-квартира линейного батальона. На бастионах маленькой крепостцы было несколько орудий, из которых едва ли когда-нибудь стреляли. Возможность открытого нападения на Кисловодск едва ли кому-нибудь приходила в голову, тем более, что передовые отряды войск еще не были сняты, хотя курс минеральных вод уже кончился и только оставалось несколько запоздалых посетителей. Рано утром Калмык подскакал к запертым воротам казачьего поста, находящегося на краю города у подножия возвышенности, на которой была крепостца. Горцы схватили Калмыка и бросились на пост и окрестные дома. В одном из них они изрубили помещицу Шатилову, которую, по чрезвычайной тучности, не могли увезти. Казаки отстреливаясь успели отступить; горцы зажгли пост. В городе происходила страшная суматоха: жители прятались, солдаты бежали в крепость; туда же прибежал 60-летний старик, Федоров, подпоручик гарнизонной артиллерии. Нужно было открывать огонь по неприятелю, находившемуся в каких-нибудь 150 саженях, но фитилей не оказалось. Принесли огня, когда горцы уже стали уходить. Из первых на тревогу явилась известная в то время генеральша Мерлина, верхом, по-казачьи, с шашкой и нагайкой, которой чуть не досталось старику Федорову. Наконец, открыли огонь ядрами. Тут наездница выказала замечательные тактические соображения. Она закричала на Федорова: "Старая крыса, стреляй гранатами вперед неприятеля, а когда разрыв снарядов остановит толпу в ущелье, валяй картечью". Старик сказал: "слушаю, матушка, ваше превосходительство"; но выстрелов гранатами не последовало, горцы были уже [174] далеко. На посту оказалось несколько человек ранеными и шесть казаков увлечены в плен. Все это произошло не более как в полчаса. У неприятеля тяжело ранен предводитель Али-Хырсыз. Его взвалили на лошадь, но, проскакав несколько верст, увидели, что он умер.

Партия направилась мимо поста Красивого, к вершинам Эшкакона. Пехота наша пошла следом, казаки стали со всех сторон собираться, но проследовали вяло, по причине малочисленности. Горцы к вечеру достигли вершин р. Эшкакона и остановились там для отдыха. Они развели огни, пели песни, делили скудную добычу и вообще нисколько не стеснялись нашим передовым постом, от которого были не далее пушечного выстрела. До рассвета горцы уже спокойно продолжали ехать чрез Карачаевскую землю, перешли чрез Кубань выше устья Мары и въехали в ущелье р. Аксаута.

В продолжение этого времени генерал Засс, узнав направление горцев, немедленно сделал распоряжение направить пехоту, еще не дошедшую до Баталпашинска, за Кубань, а сам с казаками переправился туда же и назначил общий сборный пункт в ущельи р. Аксаута. Со всех сторон к нему приходили верные известия о движении партии, и он, зная край и обычаи горцев, не сомневался, что они будут возвращаться не по той дороге, по которой пришли и где все в тревоге, а изберут другое удобнейшее, хотя не кратчайшее направление. В этом предположении он быстро двинулся вверх по Аксауту и занял удобную позицию. Горцы не заставили себя долго ждать; наткнувшись на наши войска, они решились пробиться, но лошади были слишком утомлены, и местность была для них очень неудобна. Не смотря на то, им удалось, наконец, пройти, но оставив 42 тела и бросив наших пленных. Казаки почти не преследовали далее неприятеля, партия разбрелась поодиночке. Засс, по обычаю, приказал отрезать головы убитых и с этим трофеем возвратился в свой Прочный-Окоп. Через год после того, я встретил генерала Засса в Ставрополе. Он ехал в санях, а другие сани, закрытые полостию, ехали за ним. "Куда это, ваше превосходительство, и что вы везете?"—"Еду, земляк, в отпуск и везу Вельяминову в сдачу решенные дела". С этим словом он открыл полость, и я не без омерзения увидел штук пятьдесят голых черепов. Вельяминов отправил их в Академию Наук.

Я довольно подробно описал это происшествие, потому что для меня оно было своеобразной и характеристичною картиной Кавказской кордонной войны, а сверх того оно и само имело большой общий интерес. Это было почти последнее вторжение горцев в [175] наши пределы открытою силою, и для нападения на отдаленное и значительное заведение. Горцы, чрез мирных, очень хорошо знали, что в Кисловодске есть регулярная пехота, а в крепости пушки; следовательно, успех предприятия мог быть только при чрезвычайной быстроте и внезапности нападения. Беспрестанные набеги генерала Засса заставили непокорных горцев удалить свои жилища за Лабу, так что ближайшие Абадзехские аулы были верстах в 90 от верхней Кубани. В этом промежутке жили, по предгориям, разные мелкие племена, которые беспрестанно покорялись и изменяли. Они равно боялись и Русских, и Абадзехов. Волей или неволей, они давали пристанище всем воровским партиям и большим сборищам, готовившимся ко вторжению в наши пределы или оттуда возвра