Реферат: ΜВасилий Шукшин. Брат мой

µВасилий Шукшин. Брат мой...§


В путанице ферм, кранов и тросов большой стройки де­вушка-почтальон нашла бригадира Ивана Громова. Иван, за­драв голову, кричал кому-то:

- Смотреть надо, а не ворон считать!

Сверху что-то отвечали.

- Слезь у меня, слезь... Я тут с тобой потолкую! - про­ворчал Иван.

- Вы Громов?

- А?

- Громов Иван Николаич?

- Ну.

- Телеграмма...

Иван взял телеграмму, прочитал... Посмотрел на девуш­ку, сел на груду кирпичей, вытер рукавом лоб. (Девушка, видно, знает содержание телеграммы, понимающе смотрит на бригадира, ждет с карандашиком и квитанцией, где Иван должен расписаться.) Иван еще раз прочитал телеграмму... Склонил голову на руки.

Подошли двое рабочих из бригады.

- Что, Иван?

- Отец помирает, - сказал Иван, не поднимая головы.

- Распишитесь, - попросила девушка.

- А?

- За телеграмму...

Иван машинально чиркнул, куда ему показали. Девушка ушла.

- Наука. - Один из рабочих взял телеграмму; прочитал.

- Семен-то... кто это?

- Брат.

- Нда...

Подошли еще рабочие.

- Что?

- Отец у Ивана помирает.

...Взвыл с надсадной тоской паровоз.

Иван в тамбуре вагона. Курит. Смотрит в окно.


...Сеня Громов, маленький, худой парень, сидел один в пустой избе, грустно и растерянно смотрел перед собой. Еще недавно на столе стоял гроб. Потом была печальная застолица... Повздыхали. Утешили как могли. Выпили за упокой души Громова Николая Сергеевича... И разошлись. Сеня остался один.

...Вошел Иван.

Сеня, увидев его, скривил рот, заморгал, поднялся на­встречу...

- Все уж... отнесли.

Иван обнял щуплого Сеню, неумело приласкал. Тот, утк­нувшись в грудь старшего брата, молча плакал, хотел остано­виться и не мог... Досадливо морщился, вытирал рукавом глаза.

- Ладно, перестань. Ладно, Сеня...

- Он все ждал... кхэх... На дверь все смотрел...

- Ладно, Сеня.

Братья не были похожи. Сеня - поджарый, вихрастый, обычно непоседа и говорун - выглядел сейчас много моложе своих двадцати пяти лет. Ивану - за тридцать, среднего роста, но широк и надежен в плечах, с открытым крепким лицом, взгляд спокойный, твердый, несколько угрюмый...

- Ладно, Сеня, ничего не сделаешь.

Сеня высморкался, вытер слезы, пошел к столу.

Иван огляделся.

- Что же один-то?

- А кому тут?.. Были. Посидели маленько, помянули и ушли. Вечером тетка Анисья придет, приберется.

Иван закурил, присел к столу, отодвинул локтем тарелку с кутьей. Еще раз оглянулся.

Сеня тоже сел.

- Поглядел бы, какой он сделался последнее время - аж просвечивал. Килограмм двадцать, наверно, осталось... А до конца в памяти был.

Иван глубоко затянулся сигаретой.

- Может, поешь с дороги?

- Пошли на могилу сходим.

Когда вышли из ограды, Иван оглянулся на родитель­скую избу. Она потемнела, слегка присела на один угол... Как будто и ее придавило горе. Скорбно смотрели в улицу два маленьких оконца... Тот, кто когда-то срубил ее, ушел из нее навсегда.

- Завалится скоро, - сказал Сеня, догадавшись, о чем думает брат. - Перебрать бы - никак руки не доходят.

- Тут, я погляжу, все-то не лучше.

- А кому строиться-то? Разъехались строители... города строить.

Некоторое время шли молча.

- Почему так пусто в деревне-то? - спросил Иван. - Как Мамай прошел.

- Я ж тебе говорю...

- Да ну, все, что ли, разъехались?

- Много. А кто есть - все на уборке.

- У вас совхоз, что ли?

- Теперь совхоз... Отделение, а центральная усадьба в Завьялове. Когда колхоз был, поживее было. И район был в Завьялове - рядом совсем.

- А сейчас где?

- В Березовском.

- А ты шоферишь все?

- Шоферю. У нас в отделении шесть машин, я - глав­ный.

- Механик, что ли?

- Старший шофер, какой механик.

Пришли на кладбище.

Остановились над свежей могилой, обнажили головы... Мир и покой царства мертвых, нездешняя какая-то тишина кладбища, руки-кресты, безмолвно воздетые к небу в неведо­мой мольбе, - все это действует на живых извечно одинако­во: больно.

Иван стиснул зубы, стараясь побороть подступившие к горлу слезы. Сеня шаркнул ладонью по глазам.

- Давай помянем, - сказал он.

Он, оказывается, прихватил бутылку красного вина и рюмку. Налил брату...

Иван выпил... Помолчал. Склонился, взял горсть влаж­ной земли с могилы, размял в руке, сказал:

- Прости, отец.

- Уберемся с хлебом - оградку сделаю, - пообещал Сеня. - И березу посажу.

Налил себе, тоже выпил.

- Пошли, Сеня. Тяжело. Хоть по деревне пройдемся.

Обратно шли медленно.

- У тебя в семье-то все хорошо? - расспрашивал Сеня.

- Нету семьи, - неохотно ответил Иван. - Разошлись.

- Почему?

- Потом...

Сеня качнул головой, но больше об этом говорить не ре­шился.

- Поживешь здесь хоть маленько-то?

- Некогда, Сеня.

- Поживи, братка. А то мне одному... Хоть с недельку. А?

Иван переменил тему разговора:

- Ты-то почему не женишься?

Сеня горестно оживился.

- Женись... когда они, паразитки, не хочут за меня. У меня душа кипит, - он стукнул себя в грудь сухим крепким кулач­ком, - а им - хаханьки. Пулей прозвали - и довольны. А я просто энергичный. И не виноват, что не могу на месте уси­деть. Вон она - недалеко живет, Валька-то Ковалева... По­мнишь, нет?

- Ефима Ковалева?

- Но.

- Так она же вот такая была...

- А счас под потолок вымахала. Вот люблю ее, как эту... как не знаю... Прямо задушил бы, гадину! - Сеня говорил скоро, беспрестанно размахивая руками. - Но я ее допеку, душа с меня вон.

- Красивая девка?

- На тридцать семь сантиметров выше меня. Вот здесь - во, полна пазуха! Глаза горят, вся гладкая... Я как увижу, так полдня хвораю.

- Выбрал бы поменьше. Куда она тебе такая?

- Тут на принцип дело пошло. Вот тут оглобля одна рядом поселилась, на сорок три сантиметра выше меня...

- Кто?

- Ты не знаешь, они с Украины приехали. Мыкола. Он тоже в нее втюрился. Так тот хочет измором взять. Как уви­дит, что я к ней пошел, надевает, бендеровец, бостоновый костюм, приходит и сидит. Веришь - нет, может два часа си­деть и ни слова не скажет. Сидит и все - специально мешает мне. Мне уж давно надо от слов к делу переходить, а он си­дит.

- Поговорил бы с ним.

- Говорил! Он только мычит. Я говорю: если ты - бык, оглобля, верста коломенская, так в этом все? Тут вот что тре­буется! - Сеня постучал себе по лбу. - Я говорю, я - талантливый человек, могу сутки подряд говорить, и то у меня ни­чего не получается. Куда ты лезешь? Ничего не понимает!

Иван узнавал младшего брата. Как только не называли его в деревне: "пулемет", "трещотка", "сорока на колу", "кор­сак" - все подходило Сене, все он оправдывал. Но сейчас ему действительно, видно, горько было. Взъерошенный, кур­носый, со сверкающими круглыми глазками, он смахивал на подстреленного воробья (Сеня слегка прихрамывал), возбуж­денно крутил головой; показывал руками, какого роста "ог­лобля" Валька Ковалева и как много у нее всего.

- А она?

- Что?..

- Она-то как к нему?

- Она не переваривает его! Но он упрямый, хохол. Я опа­саюсь, что он - сидит и чего-нибудь высидит. Парней-то в деревне - я... да еще несколько.

- Трепешься много, Сеня, поэтому к тебе серьезно не относятся.

- А что же мне остается делать? - остановился Сеня. - Что я, витязь в тигровой шкуре? Мне больше нечем брать. - Сеня вдруг внимательно посмотрел на брата. - Пойдем сей­час к ней, а?

- Зачем?

- Ты объяснишь ей, что внешность - это нуль! Ты суме­ешь, она послушает тебя. Ты ей докажи, что главное - это внутреннее содержание. А форма - это вон, оглобля. Пой­дем, братка. Ты хоть поглядишь на нее. Я ведь весь уж высох из-за нее. А ей хоть бы что! Я сохну, а она поперек себя шире делается. Это не девка, а Малахов курган какой-то...

- Ты не захмелел?

- Да ничего! Что я? Я редко пью. Это счас уже... Пойдем.

- Ну пошли.

Уже вечерело. На улице появились люди - шли с работы. Возле соседнего с домом Ковалевых двора Сеня остано­вился, спросил белоголового карапуза, который таскал на веревочке грузовик и гудел:

- Жираф дома?

- Ой, - сказал карапуз, - он тебя мизинчиком подни­мет.

- Скажи ему, чтоб он вышел. Иди, скажи. А я тебе завтра петушка привезу.

- Не обманешь?

- Нет. Счас посмотришь эту оглоблю. Иди, Васька, ска­жи: пошли, мол, крепость брать.

Карапуз побежал в дом.

- Зачем ты? - спросил Иван.

- Счас увидишь...

- Ко-олька, иди клепость блать, Сенька-пуля зовет! - закричал еще на крыльце карапуз.

- Пойдем, ни к чему это, - опять сказал Иван.

- Подожди, подожди... Счас увидишь...

На крыльцо из дома вышел огромный парень, еще в ра­бочей одежде.

- Здорово, Микола! - вежливо поприветствовал Сеня. - Иди познакомься с братом.

Микола вытер тряпкой грязные огромные ладони, подо­шел к воротцам, протянул Ивану руку.

- Микола.

- Иван.

- Костюм погладил? - спросил Сеня.

- Он у меня всегда глаженный, - ответствовал Микола, не удостоив взглядом Сеню.

- Все, Микола. - Сеня высморкался на дорогу. - Боль­ше он тебе не понадобится: идем договариваться насчет свадьбы.

Простодушный Микола беспокойно и вопросительно по­смотрел на Ивана. Иван, чтоб скрыть неловкость, стал заку­ривать.

- Мели, Емеля... - сказал Микола.

- В общем, мы пошли. - Сеня первый деловито поша­гал к дому Ковалевых.


...Валя только пришла с работы, умывалась во дворе под рукомойником. Увидев входящих Ивана и Сеню, ойкнула и, накинув полотенце, побежала в дом.

- Куда вы?! Я же без кофты!

- Видал? - спросил Сеня, грустно глядя вслед девушке.

- Это Валька? - удивился Иван.

- Она.

- Ну, Сеня... тут, по-моему, тебе нечего делать. Господи, растут-то как!..

- Пошли в дом.

- Она же не одетая.

- Она в горнице, а мы пока в прихожей посидим.

Ковалевы - отец, мать, молодая женщина с ребенком (невестка), младшая сестра Вали, школьница, тоже не по го­дам рослая, очень похожая на нее, - ужинали. Поздоровались.

- Подсаживайтесь с нами, - пригласил хозяин.

- Спасибо, мы только из-за стола.

Братья присели на лавку у порога. Ели хозяева молча, с крестьянской сосредоточенностью. Натруженные за день ру­ки аккуратно, неторопливо носили из общей большой чашки наваристую похлебку. Один хозяин позволил себе погово­рить во время еды.

- Не захватил отца-то, Иван.

- Нет.

- Чо же, долго ехать шибко?

- Четверо суток почти.

Хозяин качнул головой.

- Эка... занесло тебя.

Из горницы выглянула Валя.

- Заходите.

Сеня с готовностью поднялся, ушел в горницу, Иван ос­тался поговорить с хозяином.

- Где робишь там?

- На стройке.

- Ничто получаешь-то, хорошо?

- Да ничего, хватает. А Петро-то ваш где?

- А тоже вроде твоего, в город подался, судьбу искать. Вы ить какие нонче: хочу крестьянствую, хочу хвост дудкой и... Наоставляют вот, с такими, горя мало. - Старик кивнул в сторону невестки.

- Да уеду я, уеду, Господи! - в сердцах сказала та. - Устроится он там маленько - уеду, лишнего куска не съем.

- Мне куска не жалко, - все так же спокойно, ровно продолжал старик. - Меня вот на их зло берет. - Он по­смотрел на Ивана. - Уехать - дело нехитрое. А на кого зем­лю-то оставили? Они уехали, ты уедешь, эти (в сторону младшей дочери) тоже уедут - им надо нивирситеты кончать. Кто же тут-то останется? Вот такие, как мы со старухой? А нам веку осталось - год да ишо неделя. Вон он, Сергеич-то... раз-два и сковырнулся. Так и все уйдем помаленьку. Что же тогда будет-то?

Из горницы выглянул Сеня.

- Иван, зайди к нам.

Иван бросил окурок в шайку, пошел в горницу. Слова старика нежданно вызвали в нем чувство вины; когда шел по улице и поразился пустотой в деревне, почему-то не подумал о себе.

Сеня ходил по горнице, засунув руки в карманы брюк. Видно, он только что что-то горячо доказывал.

- Здравствуй, Валя.

- Здравствуйте. - Навстречу Ивану поднялась рослая, крепкая, действительно очень красивая девушка. Круглоли­цая, с большими серыми глазами... Высокую грудь туго обле­гала белая простенькая кофта. Здоровье, сила чувствовались в каждом ее движении, в повороте опрятной, гладко приче­санной головы, во взгляде даже.

- Валя!.. - невольно сказал Иван, пожимая ей руку. - Ты когда успела так вырасти?

- Годы, Иван... Вы уж сколько не были дома-то?

- Да ну, сколько?.. Ну, может, много. Только ты все рав­но не "выкай", я не привык как-то. Ты... ну Валя, Валя...

Валя засмеялась довольная.

- Что "Валя"?

- Красавица ты прямо.

- Да ну уж...

- Вот так мы ее тут и испортили, - встрял Сеня. - Каж­дый, кто увидит: "Красавица! Красавица!" А ей на руку.

- Сеня, ты же первый так начал, - с улыбкой сказала Валя.

- Когда?

- Когда из армии-то пришел. Ты что, забыл?

- Так то я один, а то вся деревня, языки вот такие рас­пустили...

- Нет, Сеня, тут распускай, не распускай, а факт остает­ся фактом. - Иван сел на стул. - Как живешь-то, Валя?

- Хорошо. - Валя внимательно посмотрела на Ивана, усмехнулась. - Надолго к нам?

- Да не знаю, - неопределенно ответил Иван. Вспомни­лись слова старика Ковалева, и он невольно опять подумал о них. - Курить здесь можно?

- Пожалуйста. Я сейчас принесу чего-нибудь... - Валя вышла из горницы.

- Видал, что делается? - спросил Сеня.

- Видал. Неважные твои дела.

- Просто пройдет по горнице, а у меня вот здесь, как но­жами... Видал, как счас прошла?

Иван не успел ответить. Вошла Валя, поставила на стол блюдце.

- Вот сюда пепел.

- Ты вот послушай его, если мне не веришь. Он больше нашего повидал, - начал Сеня.

- Ну? - Валя опять весело посмотрела на Ивана.

- Как было при царизме? - рассуждал Сеня.

- Как? - спросила Валя.

- Ручной труд. Эксплуатация человека человеком. - Сеня не мог сидеть, когда говорил. - Тогда, конечно, надо было, чтобы мужик был здоровый. Кого лучше эксплуатиро­вать? Миколу или меня? Миколу. На него можно два куля навалить, и он понесет. Со мной хуже: где сядешь, там и сле­зешь. Теперь: наше время - атомный век. Спрашивается, для чего мне надо расти с колокольню? Я нажимаю стартер, завожу машину и везу три тонны. Сейчас даже модно ма­леньким быть. Японцы, например, все маленькие, и ведь жи­вут - ничего! У нас же как вымахает какая-нибудь жердь - так все рады-радешеньки, без ума прямо! - Сеня не на шутку расходился. - Вырос детинушка. Ладно, он, допус­тим, один восемьдесят. А вот этот фактор у него работает? - Сеня постучал себя по лбу.

- Пулемет ты, Сеня, - сказала Валя. - Наговорил сорок бочек... Ну, к чему ты все? Ведь по твоей теории выходит, что я... какая же я модная?

- Я про мужиков говорю.

- Так если мужикам не надо быть здоровыми, то уж ба­бам-то и подавно. А я вон какая...

Иван засмотрелся на девушку. Валя перехватила его взгляд, усмехнулась и покраснела.

- Куда же мне деваться-то такой? - спросила обоих. - Эксплуатации нет, кули не надо таскать. Что же мне, закры­вать глаза да головой в прорубь?

Сеня беспомощно, с надеждой посмотрел на старшего брата. Тот пожал плечами.

- Иван, хорошо в городе? - спросила Валя, как-то из­лишне пристально глядя на него. Ей хотелось говорить с ним.

- По-разному, Валя. Как везде.

- Ну, с нами-то не сравнишь.

- Сами виноваты! - опять встрял Сеня. - Умоляют лю­дей: записывайтесь в самодеятельность - нет, понимаешь...

- Пошли вы со своей самодеятельностью! Что я, дура, что ли, вылезу на сцену ногами дрыгать. Я ее проломлю там у них.

- Ты можешь любую роль играть, не обязательно ногами дрыгать. Дрыгают в танцевальном кружке, а есть - драмати­ческий.

В дверь горницы постучали.

- Внимание. - Сеня поднял палец кверху. - Счас бу­дет - акт!

- Да, - сказала Валя.

Вошел Микола в бостоновом костюме.

- Здрассте.

- Здравствуй, Коля. Садись.

Микола сел на стул, поддернул на коленях наглаженные брюки. Видно, что это его привычная поза.

- Рассказал бы нам чего-нибудь про город, Иван, - по­просила Валя серьезно. - Как там живут?

- Живут... Лучше расскажите, как вы живете? Мне тоже интересно.

- Микола, расскажи, - попросил Сеня.

- На провокации не идем, - ответствовал Микола.

- Иной раз посмотришь в кино, душа заболит, - загово­рила Валя. - Вот, думаешь, живут люди! Все нарядные хо­дят, чистенькие... В комнатах все блестит, все под руками... Господи. Правда, что ли, так живут? - Валя смотрела на Ивана. Сеня и Микола тоже смотрели на него. Ждали.

Иван долго молчал, задумчиво глядя на кончик сигареты. Опять некстати припомнились слова старика. Поднял го­лову, увидел, что его с интересом ждут, усмехнулся.

- Я вам не скажу за всю Одессу... По-разному живут, ре­бята. Бывает, как в кино, бывает, похуже. Мне вот ночами часто деревня снится. Покос... Изба родительская. А давеча глянул на нее - и больно стало: то ли она постарела, то ли я...

- Ну вот у тебя сколько комнат в квартире? - Сене не­приятно было упоминать об избе: его совести дело, что она заваливается, так он чувствовал. - Комнаты три?

- Перестань, Сеня. Что вы взялись допрашивать меня?

- Кого же нам допрашивать больше? - спросила Ва­ля. - Друг друга, что ли?.. Мы и так все знаем.

- Мне расскажите.

- Я могу за всех ответить: середка на половинке жи­вем, - сказал Сеня.

- Скучновато живем, - добавила Валя.

- Выходи за Миколу, - посоветовал Сеня, - каждый день будешь со смеху умирать.

Микола спокойно посмотрел на Сеню, хотел что-то ска­зать, но решил, видно, не стоит.

- Замуж надо, действительно, - согласился Иван.

- Замуж - не напасть... - непонятно сказала Валя. И, глядя на Ивана, спросила прямо: - А за кого замуж-то? Сене не подхожу - высокая, говорит, Микола - молчит. Не станешь же сама навязываться.

Обоих женихов слова эти ударили по сердцу.

- Минуточку!.. - взвился Сеня...

Микола пошевелился на стуле, так что стул угрожающе скрипнул.

- Легкая провокация.

Валя запрокинула назад голову, громко, искренне расхо­хоталась. Все трое невольно засмотрелись на девушку, от­крыто любуясь ею.

- Все хаханьки, - заметил Сеня.

Микола пожирал Валю влюбленными глазами.

Иван смотрел внимательно, несколько удивленно.

Валя досмеялась до слез, вытерла воротничком кофты глаза, сказала:

- Не обижайтесь, ребята. Меня что-то смех разобрал. Бывает...

- Ну что, Сеня?.. Пойдем? - Иван поднялся.

- Посидите, - с просительной ноткой в голосе сказала Валя, глядя на Ивана. И такой это был взгляд - необычный, что Микола, например, обратил на него внимание.

- Устал я, Валя. Вы сидите, а я пойду прилягу немного.

- Ну уж...

- Правда. До свиданья.

Сеня посмотрел на Миколу. Микола - на Сеню... Оба остались сидеть. Валя встала и пошла провожать Ивана.

- У нас в сенцах темно...

В прихожей отужинали.

Младшей дочери не было дома.

Невестка переодевала для сна девочку. Хозяйка убирала со стола. Старик рубил у порога табак в корытце. Иван остановился около него.

- Самосад?..

- Он самый. Какой-то не крепкий нонче уродился. Листовухи добавлю - все слабый.

Иван присел на корточки.

- Дай-ка попробую... Давно не курил.

- Спробуй, спробуй.

Валя стояла рядом, смотрела сверху на Ивана.

- Валька, ужинать-то... простынет все, - сказала мать.

- Потом, - откликнулась Валя.

Дед с Иваном закурили.

- Как?

- Хорош!

- Донничка ишо потом добавлю - ничего будет.

- Ну, бывайте здоровы.

- Мгм.

Иван с Валей вышли в темные сени.

- Давай руку, - сказала Валя. - А то тут лоб разбить можно. Вот здесь ступенька будет.

- Где?.. Ага, вот она.

- Вот... теперь ровно.

Остановились. Плавал в темноте огонек Ивановой папи­роски.

Некоторое время молчали.

- Ну, иди, а то там женихи-то... скучают.

- Пусть маленько поскучают.

- Сенька-то правда любит, Валя.

- Я знаю. И Микола тоже.

- Ну?..

- А я не люблю.

Молчание.

- Что делать? - спросила Валя.

- Что делать... На нет - спроса нет. Обидно, конечно, за брата... Но этому горю не поможешь.

- Нет, а что мне-то делать?

- Валя!.. Ты уж сама большая - смотри.

- А я любить хочу.

- Пора.

- А почему ты с женой разошелся?

- Кто тебе сказал?

- Сеня.

- Во звонарь-то... успел уж.

- Почему?

- Сложно это, Валя...

- Разлюбил? Или она тебя?

- Иди к женихам-то.

- Сколько поживешь у нас?

- Не знаю... Побуду пока. Сеньке тяжело одному... Он хоть тараторит, крепится, а душонка болит...


Между тем в горнице происходил такой разговор:

- Тебе надо громоотводом работать, - советовал Сеня.

- А тебе - комиком, - невозмутимо отвечал Микола.

- Ты хоть знаешь, сколько комики получают? - снисхо­дительно спросил Сеня.

- По зубам в основном. За провокации.

- Комики даже лауреаты есть, комики есть депутаты Верховного Совета. Вы ж не понимаете ничего...

- А с какого этажа их спускают оттуда?

- Кого?

- Комиков.

- Я - комик? Ладно. Вот она счас придет, я буду мол­чать. Ты ж за счет меня только держишься, потому что я го­ворю, а тебе молчать можно. А счас я буду молчать. Посмот­рю, что ты будешь делать. Проведем такой опыт.

Микола молчал.

- Много вывезли сегодня? - спросил Сеня.

- Двенадцать ездок. Потом сразу два комбайна стали. Пока возились - стемнело.

- Сделали?

- Один. Ты ничего не заметил своим фактором?

- Чего заметил?

- Так. - Микола, видно, заметил какую-то перемену в Вале.

- Чего заметил-то?

Молчание.

- Ладно, счас я тоже буду молчать.

- Зря, - сказал Микола.

- Чего я не заметил?

Молчание.

- Все. Молчу и смеюсь внутренним смехом.

Вошла Валя. Села на кровать.

- Ну, что будем делать?

Молчание. Долгое.

- Вы что, поругались, что ли?

Молчание.

- Сень?

Молчание.

- Коля?

Молчание.

- Что случилось-то?

- Провоцируют, - пояснил Микола.

- Кто провоцирует?

- Вон... - Микола кивнул на Сеню.

- Я провожу опыт, - кратко сказал Сеня.

- Какой опыт?

Сеня сделал знак рукой.

Долго молчали все трое.

- Да ну вас! - рассердилась Валя. - Сидят, как два сыча.

Молчание.

- Тогда я ложусь спать.

- Сенька, брось, - взволновался Микола.

Сеня замотал головой - нет.

А Иван пошел к другу детства Девятову Василию.

Пришел, а у Девятовых - дым коромыслом: Василий спорил с женой, как назвать новорожденного сына.

- Ванька!.. - кричала жена Настя. - Где это ты их видел нынче, Ванек-то?! Они только в сказках остались - Вани-ду­рачки. Умру, не дам Ванькой назвать.

- Сама ты дура, - тоже резко говорил Василий. - Сей­час в этом деле назад повернули, к старому. Посмотри в го­родах...

- На черта он мне сдался, твой город! Там с ума начнут сходить и ты за ними? Я своим умом живу...

- Да сын-то мой! - заорал Василий. Он был в рабочей одежде - заехал на время домой; у ворот стояла его маши­на. - Или чей?

- А мне он кто?!

Супруги так увлеклись важным спором, что сперва даже не заметили гостя.

- Можно к вам? - спросил Иван.

- О! - удивился Василий. - Иван! Заходи.

Поздоровались.

- Что за шум, а драки нет?

- А вон - сына не дает Ванькой назвать.

- И не дам, - стояла на своем Настя.

- А как ты хочешь? - спросил ее Иван.

- Валериком.

- Иваны, говорит, одни дураки остались, в сказках. Много ты понимаешь! Спроси вот у него, как в городе...

- Мне ваш город не указ.

Иван заглянул в кроватку к младенцу.

- Лежит... А тут из-за него целая война идет. А чего ты, Настя, Иванов-то списала со счета? - спросил он Настю. - Не рано?

- Не рано.

- Зря. Иваны еще сгодятся.

- Вот кому сгодятся, тот пускай с ними и живет, а мы бу­дем жить с Валериком. Правда, сынок? - Мать подошла то­же к кроватке, склонилась над сыном. - Уй ти, мой малень­кий, мой холесенький... Иваном. Еще чего!

- Ну, Валерик - это тоже не подарок, - заметил Иван, отходя от кроватки.

- Да плохо просто! - загорячился опять Василий. - Чем нехорошо - Иван Васильевич?.. Царь был Иван Василье­вич...

- У нас счас, скажи, царей нету, - тютюшкалась мать с младенцем. - Нету, скажи, царей, нечего на них и огляды­ваться.

- Ну что ты будешь делать? - с отчаянием сказал Васи­лий. - Ну, е-мое, Валериком он тоже не будет, это я тебе тоже не дам. Как недоносок какой - Валерик... Он должен быть мужиком, а не...

- Будет Валериком.

- Нет, не будет!

- Нет, будет!

- Назовите в честь деда какого-нибудь, - посоветовал Иван. - В честь твоего отца или твоего.

- Да они обои - Иваны! - воскликнул Василий. - В том-то и дело!


Домой Микола пришел мрачный и решительный.

- Ты чего такой? - спросил отец.

Микола сел к столу, положил подбородок на кулаки, за­думался.

- А?

- Так.

Отец готовился спать. Сидел на кровати в нижней рубахе, в галифе, босиком. Шевелил пальцами ног.

На печке лежал хворый дед Северьян.

До прихода Миколы они разговаривали и теперь верну­лись к разговору.

- Он, старик-то, говорит: мы, говорит, пахали их, те поля. Приехали, обрадовались - землищи-то! И давай. Ну, год, два, три - пашем. Глядим, а песок-то с той стороны все ближе да ближе к нам. Нам, говорит, тогда старики и совету­ют: "Пусть эта земля лучше залежью будет, лучше поурежьте свои пашни, которые к северу, а эти не трожьте. Бросьте эти поля пахать, не трогайте". Собрались, говорит, мы миром и порешили: не пахать к югу от Сагырлака. И верно: остано­вился песок. Трава-то его держать стала. А счас опять все распахали... И уж заметно, как сохнет к северу. Еще вот лет пять попашем - и сгубим пашню. Тогда и удобрениями ни­чего не сделаешь - сожгем только землю...

- Сказали бы начальству.

- А то не говорили! Доказывали: никакая это не целина, это залежь, специально которую не трогали, чтобы пески держать с юга. Ну, рази ж послушают!..

- Тять, я жениться надумал, - сказал Микола.

- Эка!.. - удивился отец. - Кого же брать хочешь?

- Вальку Ковалеву, - негромко ответил Микола.

Отец кивнул головой: слышал кое-что.

- Ты говорил с ней насчет этого?

- Та-а... - Микола мучительно сморщился. - Нет.

- Я сватать не пойду, - твердо заявил отец.

- Почему?

- Не хочу позора на старости лет. Знаю я такое сватовст­во: придешь, а девка ни сном ни духом не ведает. Сперва до­говорись с ней, как все люди делают, тогда пойду. А то... ты вечно, Микола... - все за тебя отец. Прогонют, потом житья в деревне не будет, бежать от стыда придется.

- Ну, ты тоже прынц выискался: сватать он не пойдет, - сердито сказал дед Северьян. - Ты забыл, Тимоха, как я за тебя невесту ходил провожать? Забыл?

Тимофей недовольно нахмурился.

- Ведь не пойдет она за него. Слышал я - бабенки тре­пались - не глянется он ей.

- Пойдет! - сказал дед. - За такого парня!.. Чего ей еще надо?

- Почему ты думаешь, что не пойдет? - спросил Ми­кола.

- Это уж тебе лучше знать. Хоть бы поговорил с девкой!..

- Пойдем, тять. Я один не сумею.

- Счас, что ли? - испугался отец.

- Счас.

- Ты что, опупел?

- Надо... А то поздно будет. Прошу тебя, один раз в жиз­ни сделай...

- Тимоха, помоги парню.

- Да почему счас-то? Кто так делает?..

- А то поздно будет. Фактор один появился... поздно будет.

- Какой фактор?

- Ну... поздно будет. Ее спровоцируют.

- Тимоха...

- Да ну вас к черту, вы что, на самом деле! Ночь-пол­ночь - сваты заявились. Завтра хохотать все будут.

- Вот как раз счас самое время идти, - рассуждал дед с печки. - Никто не увидит. Откажут, никто знать не будет.

Тимофей вздохнул, задумался.

- Какой фактор-то? - спросил он сына. - Сенька, что ли?

- Нет.

- Собирайтесь и идите, а то спать лягут люди. Ничего с тобой, Тимоха, не случится - сходишь, не похудеешь. Сде­лай одолжение парню. А девка правда хорошая - на ней па­хать можно.

- Пойдем, тять.

- Язви вас в душу!.. Может, с матерью сходишь? Она счас придет...

- Та-а...

- Чего она, мать?.. Баба есть баба. Иди, Тимоха. Вишь, загорелось парню: значит, надо. Раз какой-то хвактор по­явился, не надо тянуть. Они нонче такие: не успеешь глазом моргнуть - поздно будет. Опередить надо.

Отец снял грязные галифе, нашел в сундуке новые брю­ки, надел и, болезненно сморщившись, долго ловил негну­щимися темными пальцами маленькую скользкую пуговицу на ширинке.

- Тц... сердце мое чует - на радость зубоскалам идем. Ни хрена из этого сватовства не выйдет. Подождем хоть дня-то?

- Днем хуже.

- Какая тебе разница, Тимофей?

- Вот сошьют, оглоеды!.. Не лезет, хоть матушку-репку пой.

- Чего там?

- Пуговица не лезет, мать ее...

- Подрежь ножницами петельку-то, - посоветовал дед.

Микола пригладил жесткие волосы. Долго стоял перед зеркалом.

- Чего бы сделать над собой? - спросил он деда.

Дед подумал.

- Ничего, иди так. И так хорошо. Главное, смейся там побольше. Смешно, не смешно - ты: "Ха-ха-ха-ха..." Девкам это тянется. Был бы я не хворый, пошел бы с вами.

- Пол-литра-то брать, что ли? - спросил Тимофей отца.

- Возьмите в карман, - сказал дед. - Понадобится - она при себе. Не робейте, главное. Ты, Тимоха, тоже посмеи­вайся там поболе. А то ведь придете счас два земледава... слова сказать не сумеете.


Сеня был уже дома, когда пришел Иван.

- Что так скоро? - спросил Иван.

- Я один опыт провел: начал тоже молчать, как Микола. Он меня комиком зовет, а я ему счас доказал.

- Чего доказал?

- Что он без меня совсем пропадет.

- Чем доказал-то?

- Молчал.

- Ну?

- Ну, она нас обоих выгнала.

- Обои вы комики... Как дети, честное слово.

- Нет, пусть он теперь не вякает.

- Что, девок, что ли, не хватает в деревне?

- Они не такие...

- Зря ты, Сенька... Ты же видишь, не любит она тебя.

Сеня - в майке и в длинных трусах - задумался около сундука.

- Видать-то я вижу, братка, - серьезно и грустно сказал он. - А отстать не могу. Умом все понимаю, а вот тут... болит. И ничего не могу сделать. Девки есть... полно. Но все не такие.

- Чем она тебе так уж?..

- Она какая-то надежная. Я бы с ней не пропал. Мне с ней легко как-то. Увижу ее, радуюсь, как дурак. Прямо, как праздник сделается. И вот ты же заметил: я сразу остроум­ный какой-то становлюсь, жизнерадостный... Счас уж - ка­кое горе, и то... вспомнишь про нее, легче становится. Я бы с ней хорошо прожил.

Иван прилег на кровать. Закурил. Непонятно, то ли слу­шал брата, то ли думал о чем-то своем.

- А так просто жениться - лишь бы жениться - не­охота. Вон ребята женются... Год-два поживут - и уже на­доели друг другу. Он норовит, как бы скорей из дому да вы­пить с дружками, она - ругается. И как скоро ругаться вы­учиваются! Так поливает, другой старухе не угнаться. Что за жизнь?.. Ни себе, ни людям. Охота не так.

- Всем охота, - сказал Иван. - Не всегда получается. Ты сам крепко виноват: смеются над тобой люди...

- Они ж не со зла.

- Какая разница. Доверчивый ты, душонка добрая и та... вся открытая. А есть любители - кулаком туда ткнуть. Тоже не со зла, а так - от скуки: интересно посмотреть, как скорчишься.

- Да меня вроде ничего... любят.

- Хм...

- Так ведь и я их люблю! Оттого иной раз и выкинешь какую-нибудь штуку, чтобы посмеялись хоть. А то ходют как сонные... Жалко порой делается.

- Мало били... не рассуждал бы так.

- Тебе что, часто попадало?

- Я так, к слову. - Иван поднялся. Прошел к порогу, бросил окурок в шайку. - Это хорошо, что ты парень весе­лый. Но иногда надо и зубы показать. А то заласкают, как... собаку шалавую, и последний кусок отнимут, и ничего не сделаешь. Пора это понимать, тебе уж, слава Богу, двадцать шестой годик - не ребенок.

Помолчали.

Иван прошелся по избе, остановился у окна.

- Тишина на улице... Ни песен, ни гармошки. Как повы­мерло все.

- Наработались люди - не до песен.

- Раньше-то что, не работали, что ли?

- Молодежи больше было.

- А где Ванька Свистунов? Тоже уехал?

- Ванька милиционером работает. Участковым. А живет в районе. Хорошо живет, дом недавно себе поставил.

- А Ногайцевы ребята?.. Колька, Петька.

- С Петькой я вместе в армию уходил. Меня-то в первый же год помяло в танке, а он дослужил. Отслужил и завербовался куда-то. Не знаю даже где. А Колька на агронома выучился, тоже в районе живет.

- Нда-а...

- Да жить можно! - сказал Сеня, словно возражая кому. - От самих себя много зависит. Бежали-то когда? Когда действительно жрать нечего было. Счас же нет этого. Так уж... разбаловались люди, от крестьянской работы отвы­кли. Учиться многие едут. Вот и нет никого. Ужинать бу­дешь?

- А ты?

- Я не хочу что-то.

- Я тоже.

- Ты где был-то?

- К Ваське Девятову заходил. Чего-то мне, Сенька, мысли всякие в башку полезли... Шел счас дорогой, разду­мался...

- Какие мысли?

- Всякие. Нехорошо как-то стало.

- Залезла бы тебе одна мысль в голову - вот было бы дело.

- Какая?

- Остаться здесь. Я не из-за себя, а так... вообще. А чего? Все равно же... семьи там нету...

- А ты сам не подумывал уехать отсюда? - спросил Иван.

- Нет. Я один-то год в армии и то едва прослужил - тя­нет домой.

- Привык бы. Меня первое время тоже тянуло...

- Сам же говоришь: покос снится.

- Покос снится. Вообще, какой бы сон ни увидел - все я вроде вот в этой избе.

Помолчали.

- Он сколько в больнице лежал?

- Месяц. Потом меня вызвали: вези, говорят, домой.

- Он знал или нет, что у него?..

- Нет. Может, догадывался последнее время. Один раз, недели за полторы, подозвал к себе и говорит: "Я знаю, у меня рак". Я успокоил его, бумажки всякие начал совать - вот, мол, гляди, тут написано. Меня в больнице научили. А последние три дня знал, что умирает...

- Что говорил?

- Ничего. Молчал. Тебя ждал...

- Пораньше бы телеграмму-то дал.

- Я думал, поживет еще. Кхах... Не надо про это... Забу­дешься - вроде ничего, а как... это... Лучше не надо.

- Не буду.

- С семьей-то почему не получилось?

- Та... длинная история. И поганая. Спуталась она там с одним... На работе у себя. Ну ее к... Тоже не хочу об этом.

- Любил?

- Дочь жалко... Иной раз подкатит вот сюда - хоть на стенку лезь.

- Видаешь ее?

- Переехали они... В другом городе. Не надо, Сеня.

Долго молчали.

- Остался бы здесь, правда.

- Давай спать, поздно уже. Тебе ж на работу рано.

Выключили свет, легли.

Но не спалось обоим - лежали с открытыми глазами, ду­мали.


...Утром чуть свет к братьям пришла Валя.

- Поднялись? Здравствуйте! Давайте сготовлю вам чего-нибудь... - Сразу в маленькой избе сделалось как будто про­сторней, светлее, когда появилась она и зазвучал ее молодой, сильный, свежий голос. - Сеня, давай за картошкой!.. Мя­со-то есть?

- Господи! - воскликнул Сеня. - Завались! В погребе.

- Давай в погреб! А я пока приберусь маленько, а то за­плесневеете тут. Иван, собирай половик, неси на улицу - вытрясем. Шевелитесь, ядрена мать! Мне тоже на работу надо.

Сеня побежал в погреб. Иван неумело - ногой - начал было скатывать половик.

- Да не так, Господи! Руками! Спина, что ли, отвалит­ся - нагнуться-то боишься? Вот так... Неси. Я сейчас выйду. Отвык от деревенской работы?

- Какая это деревенская?..

- Она тут всякая, милок. У нас вон ребята коров доят, ничего.

- Брось ты?

- Чего? Поломались маленько и пошли. Комсомол по­мог, правда. Еще как доят-то!..

- Руками?

Валя засмеялась.

- Счас аппараты есть. Но и аппарат тоже не ногами управляется. Первое время матерились, а потом ничего... Смеш­но только смотреть на них. Неси.

Иван взял половик, понес во двор. Валя шла следом. Раз­вернули половик, начали трясти. Сеня вылез из погреба с куском мяса.

- Картошки я начищу.

- Давай.

Мимо ворот по улице прошел на работу Микола. Увидев Валю во дворе Громовых, склонил голову и прибавил шаг.

- Что же не здороваешься, Коль? - крикнула Валя.

Микола буркнул что-то и свернул в переулок.

Валя посмотрела на Ивана и засмеялась.

- Чего ты?

- Так. Смешинка в рот попала. Держи крепче... Пыли-то! Жени ты его ради Христа, Иван. А то старуха-то измучи­