Реферат: Модели широко известно в нашей стране и за рубежом

Наталия Медведева

Ночная певица


Несколько слов об авторе:


Творчество Наталии Медведевой - писательницы, поэтессы, певицы, фото-

модели - широко известно в нашей стране и за рубежом. Ее взгляд на жизнь

и своих современников далек от романтики, он ироничен, порой даже жес-

ток, безжалостно обнажает то, что все привыкли скрывать. Но сквозь нас-

мешку и эпатаж неизменно слышна грустная нота любви к человеку. Ее проза

свободна от условностей и иносказаний. Сама писательница называет жанр,

в котором творит, "беспределом".


Несколько слов о книге:


«О чем же должна ночная певица вспоминать? О том, как вот она ночью…

ну, хорошо, еще сумерки… наряжается, причесывается, макияжится, макииру-

ется, красится… Конспирируется и едет в ночное кабаре, где и поет, поет,

поет. А днем все спит, спит, спит… Даже когда я не только все пела, пе-

ла, но и пила, я все-таки не спала целыми днями, а пыталась жить. А жить

для меня всегда значило, видимо, реагировать, вибрировать, отзываться на

окружающий мир».


^ ОТ АВТОРА

Раньше, ложась спать, я всегда грустно повторяла: "Опять ночь, опять

спать". А сейчас мне становится так сладко, потому что я иду смотреть кино о

себе счастливой... Я манипулирую какими-то кадрами, сценами, я так много пою

в моем кино-дреме...

Вообще, я всегда много пела. И мне пели - и мама, и бабушка. Мой старший

брат называл меня "птичкой" и еще - "маленькая лошадь". Потому что я громко,

несмотря на соседей, хохотала-гоготала. Недавно я узнала, что уроки пения

вовсе не обязательны в школах. А я помню, что мы все очень радостно орали на

этих самых уроках пения, проводимых беременной учительницей. Еще я

заставляла ее организовывать наш ансамбль и репетировать с нами для школьных

концертов. Я обожала выступать. Даже дома, одна, перед зеркалом. Я что-то,

вернее, кого-то играла. Я не столько придумывала, как мне кажется, сколько

изображала уже виденное. Виденных. Маминых знакомых, людей из магазинов и

трамваев. С другой стороны - я ведь мало знала о них и в моем изображении

все-таки больше выступал не объект, а мое к нему отношение, не

факты/действия, а моя их интерпретация. Я любила писать сочинения о том, как

Я провела лето. Или - что МНЕ запомнилось из прогулки по сентябрьскому

Летнему саду. Я. Мне. Поэтому я до сих пор с ужасом вспоминаю, что в том

сочинении, за которое мне поставили пять с плюсом, я использовала не свои

слова. Мне никак не удавалось придумать, как же закончить рассказ, и тут мой

старший "блестящий" остроумный брат влез с фразой... которую я и написала.

Ужас! Это не мои слова - я просыпаюсь в очень неловком, дискомфортном,

каком-то постыдном состоянии. Боже мой, хорошо, что там еще после этой не

моей фразы шел маленький мой стишок...

Мне иногда кажется, что я не отсюда, что я как посланный наблюдатель. Я

не вписываюсь ни в литературное, ни в музпространство, ни в само

пространство. Жена Кинчева, Саша, после первого моего концерта в Москве

сказала: "Вы как черный лебедь, что вы здесь делаете?!" Журналист Братерский

подарил мне гигантскую черную шахматину - королеву... Но ведь это моя

Родина! Которая тоже никуда не вписывается. Художник Шагин, еще в

Лос-Анджелесе, говорил: "С вас надо было бы ваять статую на Пискаревское

мемориальное кладбище". На кладбище том вроде Родина-мать. Сжег потом, в

порыве гнева, все рисунки, холсты, написанные с меня... "Россия сука" - у

Синявского это, что ли, было...

Нет, я скорее испытатель. Потому что везде Я, Мне, Меня. Я на себе

испытываю... Я бесстрашный испытатель жизни и смерти. Потому что я так же

люблю (обожаю!!!) жить жизнь, как и самоуничтожаться и уничтожать жизнь.

Крайности сходятся. Есть связь. Хотя ее вообще нет. У всех интернет - связи

нет...

Сегодня первое декабря. Я сижу перед окном. На улице творится снежный

ужас. У меня синяк под глазом. Любимый опять куда-то убежал. Только что мне

позвонила моя давняя подружка Фаби из Парижа. Зд?орово. Спросила, когда я

приеду. Когда?..

В эту книгу вошли тексты, некоторые из которых ранее были опубликованы в

российской периодике: газетах ленинградская "Смена", "Натали"; "День",

"Иностранец", "Завтра", "Лимонка", в журналах "Стас", "Степ", "ОМ",

"Вечерняя Москва", "Фам клуб"... ох, конечно же в газете "Новый взгляд", у

Додолева, где я и начала впервые печататься в России. Может, кого и забыла -

пардон.

Разумеется, эта книга только первый такт в моих вспоминаниях. Надо и

хочется написать о поездках в Сингапур, Малайзию. О гастролях в Швейцарии.

Еще о Париже, где я помимо пения в "Шэ Распутин", "Балалайка" постоянно

пыталась сотрудничать с различными рок-музыкантами, ища свой голос (что

вскользь упомянуто в каких-то моих книгах). И, наконец, что именно в Москве

у меня появилась возможность выступать со своими песнями в жестких

обработках таких музыкантов, как, конечно же, Сергей Высокосов (Боров из

"Коррозии металла"), Игорь Вдовченко, Александр Соломатин, Юрий Кистенев и

упоминаемая в этой книге вкратце группа "Х.З.". Не говоря уже о встречах с

классными людьми: Аркадий Семенов (поэт, мой первый продюсер), Владимир

Марочкин, Иван Соколовский. Разумеется, Алла Пугачева, Александр Кальянов,

Александр Фирсанов; не выдержавшие моего напора "Фили-рекордс" и

"ОРТ-рекордс"... Все это уже как фраза, вдохновившая "Дорз" (Врата, Двери...

Мистер Дорз?!) - "Есть вещи известные и неизвестные меж вратами" (Блэйк).

Я когда-то слышала немецкое выражение "разговор на лестнице". Понимаю

так, что это уже выйдя из кабинета. Бесполезный вроде. Но смысл этих

разговоров, видимо, в самом их ведении, в их необходимости для самого

автора. Ну и пусть сто лет назад Герцен дал блестящую характеристику

личности западного человека. А Тургенев, словами Базарова, охарактеризовал

русского! Сегодня я живу, я вижу, я чувствую. Я говорю.

1 декабря 1999 г. - 11 января 2000 г., Москва

P.S. Выражаю благодарность всем фотографам, чьи фотографии - не

сомневаюсь! - они рады будут найти в этой книге.

^ МОИ СОВРЕМЕННИЦЫ


В России все время ругают мужчин. И я, я тоже - за четыре последних года

постоянной жизни здесь переменила свое мнение о "русских мальчиках", которые

"самые, самые любимые"! Самые ленивые - чаще повторяю я. Но это никому не

нравится. Предпочитают употреблять философские термины. Созерцательный тип,

например. Мне кажется, и это не то. Растерянный и все время оттягивающий

момент решения и выбора!

Но что это я?! Мысли о женщинах, о моих современницах, а я сразу о

мужчинах. Но это потому, что о мужчинах - в основном женщины и мужчины тоже

в основном из-за женщин. И вот когда они что-то не из-за женщин, когда

Я-Женщина не являюсь причиной, это просто катастрофа какая-то получается.

С четырнадцати лет я повторяю бодлеровское: "О, женщина! О, тварь! Как ты

от скуки зла!" Эти "злые цветочки" я урвала (буквально, своровала) на

несколько дней из дома великолепного мужчины. И вот по прошествии лет,

городов и стран, мужчин и женщин, их населяющих, я думаю, что скука для

женщины - это отсутствие внимания.

"Кто мной пренебрегает, тот меня теряет" - шикарно брошенное, как

перчатка. Да, но "перчатка" - это дуэль. Это объявление войны. А в России

"женская доля такая..." - терпеть, терпеть, терпеть? Скорее, это чисто

внешнее, условное. Внутри же зреет плод с коварным планом мести, возмездия -

ну, уж я доберусь до тебя, ты у меня попляшешь, я тебе припомню, отольются

тебе мои слезки... Или не так? Свернуться в клубок, съежиться, зарыться,

спрятаться, зачахнуть... Все равно месть получится - немым укором в уголке

дивана, коленки к подбородку, тени под глазами от бессонницы-удушья...

ОЛЕНЬКА

И вот когда он наконец ударил ее по лицу, в ней будто что-то треснуло.

Хрустнуло внутри будто что-то. Она рванула в свою комнату из кухни, из их

вечной кухни, где стены изрисованны этим белым "тараканьим" карандашом,

создающим впечатление, будто здесь собираются что-то реконструировать.

Тараканы пересекали белые реконструкционные границы и, падая на пол,

хрустели потом под ногами... Она побежала, вернее, прыгнула в свою комнату

прямо к окну, к широкому подоконнику. Там у нее среди мулине, мешочков с

бисером, блестками лежали ножницы. Она их никому не давала - затупятся,

боялась. Потом ищи точильщика... Она уже бежала, перепрыгивая коридор,

обратно в кухню. Он как раз собирался выпить и оглянулся, сделав этот жест

головой. Коронный - рыжеватая челка волной отхлынула с бровей и он еще, как

всегда, кистью с длиннющими пальцами добавлял как бы вторую волну. И

подбородок, не бритый пару дней, с нежными, не колкими волосками горделиво

приподнимался... Она напрыгнула на него, вся съежившись, зажмурившись даже,

собрав в комочек ненависти все свое существо, сконцентрировав эту ненависть,

в которой были и боль, и жалость, и любовь, и непонимание, и ненужность,

невзятость никем и никуда... все это заблистало на острие ножниц. Сверкнуло

и вонзилось в его голую грудь, торчащую из драного халата. Будто кошка

каждый день драла из него нитки, они свисали - длинные, белые, коричневые,

синие... Она вонзила ножницы уже в рану. В кровь. Он упал и зацепил торфяные

стаканчики с рассадой, которые она готовила для посадки в деревне, у мамы.

Земля высыпалась, и зеленые ростки лежали рядом с оголившимися корешками в

треснувших фасолинках, в их съежившихся шкурках. И он лежал съежившись. В

мерзком ха-лате.


Личные урожаи Оленьки были смехотворны. Да и вообще - "Хозяина бы на этот

сад-огород. Мужскую руку!" Это, пожалуй, единственная ситуация, в которой

мужчина упоминался как нужный. А так, сколько Оленька себя помнила в семье -

мужчин не было и были не нужны. Даже муж старшей сестры забылся, будто и не

приходил никогда. Они ведь развелись. И отец тоже маму бросил. И вообще -

"Все от мужика! А на кой нам мужик? Что с мужика взять? Мужика не

переделать! Родить если его только обратно..." В кого - не говорила мама. В

женщину, наверное.

Оленька была прекрасной рукодельницей. И само собой, что с такими

способностями еще и к рисованию в деревне ей делать было нечего, и она

оказалась в Москве, окончив училище и став модельером.

Художником-модельером, как нравилось ей подчеркивать. Хотя в основном она

зарабатывала вышивкой. Без конца обшивала, вышивая, фигуристов. Эти

нескончаемые купальники... Впрочем, купальники как раз были кончаемы, то

есть маленькими. И как вообще можно разнообразить этот костюм - в любом

случае, нужно много ног, желательна голая спина, тонкие руки, то есть

облегающий рукав или вообще без него...

Когда она нервничала, у нее слегка дергалось левое веко. А нервничала она

по причинам непонимания. Вот она не понимала, откуда у людей столько... она

даже не знала, как сказать: дерзости, наглости придумывать эти

умопомрачительные одеяния. От непонимания ей становилось страшно.

Непонимание было как черная-черная комната, в которой стоит черный-черный

гроб и в нем лежит черный-черный... Ну, из детства ужастик. Черное,

неизвестное, необъяснимое. Она убегала в свою комнатку и вышивала. Оставляя

на кухне этих людей, творящих "большие" дела. Вообще-то, они ничего такого

не творили, но разговоры вели...

Она сама, конечно, виновата, что позволила им так вот, запросто,

вселиться в эту квартиру и чувствовать себя хозяевами. Этот дом уже почти

весь выселился, какой-то кооператив должен был проводить капитальный ремонт.

Все как-то само собой заглохло, и только время от времени приезжала милиция,

а за ней "скорая помощь" забирать замерзших, а пару раз померших, бомжей,

которые забирались в пустые квартиры или подвал.

"Квартиранты" Оленьки поначалу были для нее почти что инопланетянами.

Димочка-киношник, красавец и умница. Да к тому же гомосексуал. Для Оленьки

все это было чем-то из ряда вон. А проще - провинциалка, попавшая в столицу

и сразу в "тусовку". Любовник Димочки Леша - смазливый весельчак,

претендующий на роль певца, артиста и вообще незаурядность. Из-за того что

Леша сам был неизвест-но откуда родом, Олечка к нему относилась, разумеется,

без пиетета. Другое дело, Дима. Она, конечно, сначала влюбилась в него.

Потом, узнав, что он педераст, возненавидела, а потом еще больше полюбила.

Это все в течение одного дня. Ну и люди, люди, приходившие к Димуле, как его

называли, или Д?ымок, рыжий Д?имок. Эти люди все были... какими-то

особенными. Разговоры, имена, цитаты, книги и журналы, фотографии...

ТЕЛЕВИДЕНИЕ. КИНО. И Оленька... вышивающая купальники и сорочки для

фигуристов.

Время от времени в квартиру наведывался один из жильцов. В свою комнату.

Но этот пьяница, получив от Димули необходимую (всегда чуть больше) сумму,

уходил. Еще одна комната принадлежала кому-то уже умершему или сидевшему в

тюрьме. А третья - Оленьке и ее фиктивному мужу, которому уже было

заплачено. Так что в распоряжении этой компании была пусть и потрепанная, но

трехкомнатная квартира с гигантской кухней и большущей ванной, в которой

немаленький Д?имок мог вытянуться во весь рост. Что он и делал после попоек.

А Оленька его мыла.

"Что это за педики с тобой живут?!" - спрашивали ее мужчины, все-таки

время от времени появляющиеся в ее жизни. Ее это обижало. Она так привыкла к

ним. И Димочка был в некотором роде эталоном - талант, внешность, легкость и

свобода в поведении, успехи. Хотя, конечно, Оленька видела, что за всем этим

стояла чудовищная неуравновешенность. Эти "педики" все-таки никак не могли

прийти к сократовскому "согласию с самим собой". Димочка пытался даже

переспать с Оленькой. Просто так она, что ли, его мыла... Они закрывали

дверь на задвижечку, и Оленька садилась на корточки рядом с ванной. В ванной

плавал Дима и плавала его розовая писька. Оленька создавала пену в воде и

тихонько под пеной прокрадывалась к розовенькой штучке - она даже не могла

назвать это членом, не говоря уже о более жестком слове. Потому что не был

он жестким под Оленькиной рукой. Они оба плакали даже. Димка, конечно, был

пьян. А Оленьке действительно было так горько и жаль. Себя, его. Всю эту

дурацкую ситуацию. Но за дверьми раздавался голос Леши: "Утомленное солнце

нежно с морем прощалось... Димуль, а? Может, мне взять в репертуар это

танго? После михалковского фильма так стало популярно..." Сам Дима после

таких сеансов омовения зверел. Он обрушивал на Оленьку тысячи проклятий и

оскорблений. Напивался и несколько раз бил ее. Она, конечно, понимала, что

это из-за самолюбия, себялюбия, эгоизма. Как это так, мол, он позволил ЕЙ

что-то там с ним делать. Или - как это так, он не смог ничего сделать. Но

опять, это получалось, ОНА, ОНА виновата. Леша ведь может.

Оленька увлекалась гороскопами. Она смотрела все передачи, связанные с

миром оккультного. Она даже купила два тома Блаватской. Но вообще-то она

больше любила поболтать по телефону. В основном рассказывала о Димочкиных

успехах, планах, проектах. И получалось, что она сама вовлечена во все это.

Что она есть неотъемлемая часть, составная всего этого. Что и она, она

тоже... Только когда уже поздно ночью она шла к себе в комнатку, потому что

по телефону они все разговаривали на кухне, включала неяркий торшер,

стягивала с себя одежки, выворачивая их наизнанку, и юркала на незастилаемый

диван-кровать под одеяльце, ей становилось грустно и страшно. И к тому же

она слышала, как возятся за стеной двое мужчин и один из них, видимо Леша,

исполняет ее роль. А она не могла сделать так, чтобы ее любимый Димочка

полюбил ее больше. Она бы даже согласилась, чтобы это было иногда. Они бы

могли оставаться дружной семейкой. Потому что все равно у нее слишком много

дел, ей надо все время вышивать эти купальники и сорочки, и еще придумали

какие-то шапочки. Уже для синхронного плаванья.


"Что же он не мог тебе оставить пригласительный билет?" - недоумевала

Оленькина подружка на то, что Димуля не пригласил ее на премьеру. Оленька

защищала Димочку - ее не было дома, он не знал, когда она придет, он забыл,

у него такой важный день... Оленька специально для премьеры сделала себе

наряд. Со шляпкой. С такой мягкой, бархатной, очень хорошо обрамляющей ее

довольно резкие черты лица. К тому же она постоянно делала себе коррекции.

То губы увеличит, то скулы "надставит". Ей было так смешно - это оказалось

почти как в шитье. Под кожу скул вставлялись такие специальные подушечки,

выкроенные в форме миндаля, в футлярчиках миндальных. Что там внутри, ей не

очень хотелось знать... Наряд она не показала Димочке. Ждала премьеры. А

теперь она ждала их уже после премьеры и банкета. "Может, они и до утра не

придут, - думала Оленька, примеряя шляпку. - Может быть, я поеду рано утром

к маме, покопаюсь на огороде, соберу одуванчиков... Из одуванчиков можно

сварить варенье, и вообще французы используют листья в салат... Мама будет

спрашивать, когда я выйду замуж. А сама все время повторяет тем не менее -

зачем нам мужик? Мужики сволочи... Мужик нам зачем?.."

Апрель 1998 г.

^ ВЛАДЕЛИЦЫ НЕДВИЖИМОСТИ

(зарисовка)

То, как Ирина варила кофе, надо было снимать для рекламного ролика.

Чего-нибудь сексуального. Когда она что-то не понимала - как включить эту

супер-электроплиту?! - наружу вылезала вся ее самочность. У Ирки, казалось,

начинала шевелиться, колыхаться грудь. Ноздри вздрагивали и бедра

округлялись. И руками она делала массу движений. Особенно пальцами. И все

это волей-неволей наводило на мысль о члене. Будто она что-то делала с

невидимым членом. Ну и член у мужчин обычно становился очень даже ощутимым.

Но Ирку нельзя было назвать архетипом блондинки-сучки. У нее в сумочке

всегда лежал калькулятор, и она очень любила подсчитывать. Особенно

проценты, которые должны были ей достаться с какой-либо сделки. Проценты

были небольшими, но сделок было много, совершенно немыслимых и несовместимых

на первый взгляд. Но вполне укладывающихся в белокурой Иркиной головке.

"Растранжириваешь свое время и способности", - комментировала вечную суету и

опоздания Ирки ее подруга Марина. Она была как ее ручка "Кросс" - очень

прямо всегда держала спину. Ну и в жизни, в деловой ее части, любила порядок

и дисциплину. Правда, сказать, что Маринка была "несгибаемой бизнесвумен",

железной женщиной или как их еще называют, этих уверенных высоких и худых

шатенок... - было бы преувеличением. В Маринкиной сумке помимо калькулятора

можно было иногда найти джоинт. Это называлось ностальгией по семидесятым,

по юности. Маринке было тридцать восемь, Ирине - тридцать, хотя они

принадлежали к тому типу женщин, которых всю жизнь называют "девчонки". А

Владу, в чьей постели они проснулись в этот субботний полдень, ему было за

полтинник. Ну, за такой, современный - комплекс мультивитаминов плюс

минералы, спортклуб, теннис, йога иногда, алказельцер вместо пива с

похмелья.

- Я давно не чувствовал себя так... как бы сказать... свободно, что ли.

Утром.

- Это потому, что в наших глазах нет мигающей надписи: "Хочу замуж!" Мы

уже были... - Маринка разглядела сейчас, что правая мочка уха Влада

проколота. Она лежала рядом с ним, откинув голову назад, на простыню без

подушки.

Ирина вошла в комнату с кружкой:

- Запах свежего кофе - и утро прекрасно! Хотите?.. Я вам принесу.

Эта компания познакомилась на банкете после конкурса "Элит модел лук-97"

в гостинице "Рэдиссон-Славянская". Горячо поболев за победительницу - самую

стройненькую нимфетку-переростка Диану Кравчук, - Ирка с Маринкой нагло

прошли в банкетный зал имени какого-то русского классика. Там они и нашли

скучающего по ногам немногих манекенщиц агентства "Рэд старз" Владислава. У

манекенщиц в глазах не светилось "хочу замуж", но все они явно хотели быть

взятыми - в рекламу, в любовницы к суперагенту, в Париж: в дело, короче. А у

Ирки с Маринкой были свои дела, и они хотели развлекаться. Сами фактически и

прицепились к Владу.

- Почему нам все не нравится? - Ирка сидела на краю постели, в ногах

Влада и Маринки, уже пьющих кофе, дымящих первыми утренними сигаретами. - Мы

всем недовольны... И мы ведь не хотим заранее все раскритиковать! Мы очень

даже были воодушевлены вчера, а, Мариш... А все оказалось каким-то...

- Как у Черномырдина! - засмеялся Влад. - Русские всегда слишком высоко

планку ставят.

- И получается - недосягаемая мечта, вечное стремление к чему-то

эдакому... Мне это объяснял американский психиатр. - Маринка потягивалась

по-кошачьи, вспоминая другого американского доктора. Такое утреннее

потягивание страховало якобы от сердечных ударов.

- А ты что, в Америке жила?.. Я тоже. Можно сказать, и сейчас частично

живу.

Маринка прожила в Америке пять лет - с 83-го года по 88-й. Оттуда она

привезла лицензию агента риал эстэйт*, окончив там колледж. Она была первой,

расселившей коммуналку на Арбате и продавшей квартиру американцам. По

американским расценкам на недвижимость. Иногда ей казалось, что это было в

другой жизни - так невероятно быстро менялись цены, и на баксы тоже. Она,

правда, успела и Ирину втянуть в дело. По-русски это звучало очень

основательно - продажа недвижимости. Ирку это приводило в какой-то детский

восторг. "Ничего не надо везти, перевозить, транспортировать... Оно есть,

вот стоит недвижимо дом. Это только мы во-круг него все время двигаемся!"

"От тебя самой можно двинуться мозгами!" - говорил Ирочке один из любовников

и дарил что-нибудь, умиляясь ее непосредственностью.

- Вы ж не лесбиянки, девчонки... Это я так, я просто как-то вспомнил

женщин и девушек, с которыми общался последние два года в Москве. Молодые

девки амнезийные, все, по-моему, немного... двинутые. Вот даже в этих клипах

- они все, как их одежа: блестящая и пластиковая. - Влад лежал теперь с

подлезшей ему под мышку Ирочкой.

Маринка стояла у окна, против света, демонстрируя ему свой тонкий силуэт,

просвечивающий сквозь маечку-комбинашку... Они не были с Иркой лесбиянками.

- Наша страна сейчас переживает половой кризис. Новое поколение мальчиков

не трахается. Им засрали мозги тем, что в каждом кроется педераст. Только,

мол, дай шанс. Стакан то есть. А вот народ, мужики простые, они как раз

после стакана только и лезут на бабу. А на молодых модных девушек не

лезут...

- Когда мне было двадцать два года, я ни о чем, кроме этого дела, не

думал. Я готов был днем и ночью где угодно и ради этого куда угодно нестись

сломя голову, бежать!

- Ну ты, Владислав, и сейчас не откажешься! - Ирка пощекотала его за ухом

и нащупала дырочку в мочке. - Бог мой, у тебя и уши проколоты!

- Да это со времен хипповства. Кратковременного, правда. Я думал, она

зарастет...

Ирка сразу же стала пытаться продеть ему в дырочку свою сережку-колечко:

- Я так мечтала попасть в этот знаменитый гей-клуб в Париже, "Квин"...

Ну, здесь хоть пойти в "Империю кино". Но только специально нарядившись! Мы

бы могли пойти втроем, а? У меня есть все эти наручники, плеточки... боже

мой, они такие дорогие! Мы бы тебя нарядили в какого-нибудь садо-мазо!

- Бедная крошечка! Некому на тебя намордничек надеть. - Влад перевернул

Ирку на живот и шутливо стал шлепать ее.

Маринка стояла у окна и глядела на белые ягодицы Ирки и смуглую руку

Влада с золотистыми волосками у запястья. Рука постепенно стала продвигаться

к центру и потом юркнула между ягодиц, и в конце концов глазам Маринки

предстали уже ягодицы Влада. Он обернулся, увидел лицо Маринки и так

продолжал смотреть на нее все время, качаясь на Ирине, верещавшей под ним.

Его глаза сделались темными. Маринке очень захотелось поцеловать его. Она

подошла к постели, легла на бок, вплотную к ним, и поцеловала Влада в губы.


Владислав ездил в Америку три-четыре раза в год. Его взрослая дочь - ей

исполнилось двадцать в этом году, - как говорила жена Влада, ее мать, "сошла

с оси". Они жили в Америке тринадцать лет, так что дочь Влада, Вера, там

выросла, училась и "всему обучилась"! Последний раз, когда Влад помогал им

переезжать на Лонг-Айлэнд, где его жена купила дом, он обнаружил в Веркиных

коробках ее дневники. Помимо мужских имен, в них перечислялись способы

прославиться. Например - напасть на знаменитость. Приводился в пример

Мэнсон. Вот, мол, никто и не помнит уже Шэрон Тэйт, жену Полански, которую

"семья" Мэнсона убила, а его знают все! Боготворился жуткий тип по имени

двух американских звезд - Мерилин Мэнсон. Да, убийца тоже был звездой,

наравне со звездами голливудскими. Влад не стал рассказывать жене о

дневниках. Он только подумал, что поколению его дочери должно быть жутко

скучно. Ничего не надо отстаивать, никаких "революций" не светит. Даже по

сравнению с его молодостью в Москве, когда он пару лет хипповал, тусовался

со странными, мягко говоря, типами, половина из которых уже померла. Они

что-то дерзали, шли на скандал, буянили и таким образом утверждались. Здесь,

сейчас надо было отвоевывать только место под солнцем - университет,

профессию, место службы, зар-плату. Такая жизнь была лишена мечты, что ли.

Жена Влада - ревнивая собственница и стерва, позволяющая себе все, но

следящая за моральным обликом самца (поэтому они и разошлись, официально не

разводясь из-за налогов), - работала в коммерческом отделе гигантского

издательства. Вообще, она была начитанной, эрудированной и современной

женщиной с подвижным умом, и Владу было очень сложно найти ей замену после

разрыва. Она, конечно, по-своему была несчастна. В Америке ей все, как она

говорила, было "клиар"*. Возвращаться же в Москву, по ее же словам, было

"стюпид"**. В этой "мазер Рашиа" хоть и появились супермаркеты, идти

(ехать!) к ним надо все по тем же улицам, на которых в тыщу раз лучше

смотрятся "овощи-фрукты" и бомжи! Влада окружали люди, преуспевшие в деловой

жизни и... да, люди вот разделяли жизнь, и получалось, что на личную не

хватало сил и времени. И ее, личной жизни, даже боялись. И в то же время по

ней тосковали. Как приятель в Париже, куда Влад часто ездил по делам

Росвооружения.

Этот Олег, одичавший от одиночества, работал в фирме "Матиф", занимающей

второе место в мире по электронному биржевому обеспечению. Сам был на очень

хорошем обеспечении в этой компании, но чудовищно страдал от одиночества.

Влад ездил с ним в Киев - хоронить мать Олега. Оказалось, что родственники

не могут нести гроб, и пришлось искать каких-то мужиков. Алкашей. Заплатили

им, они и снесли гроб с автобуса, на котором тряслись до кладбища черт знает

сколько. Был жуткий холод, какой-то администратор, ответственный по

кладбищу, зачитал просоветскую речь о трудовой деятельности матери Олега.

Никто его не слушал. Ветер дует, дождь хлещет, и все только и думают скорее

вернуться - водку пить. На кладбище ни деревца, ни церквушки, ни воды руки

помыть, ни мусорного ящика. Ничего, кроме какого-то маленького "ручного"

бульдозера вонючего, который, как на шахматной доске, рыл ямы, и алкаши с

лопатами сравнивали углы этих ям. Жуть. Влад с Олегом тоже упились потом и

проклинали все на свете: и Украину, и Союз, и Америку, и Париж не забыли. В

общем, хоть самим возвращайся на кладбище и в яму лезь. На следующий день,

правда, опохмелившись супрадином, вдвоем поехали на встречу с Андреем

Кукиным - гендиректором Укр-спецэкспорта, аналога Росвооружения. У них были

далеко идущие планы. Раз Россия отказывается поставлять комплектующие к

украинскому Т-84, заказанному уже Пакистаном, то вполне можно получить

"запчасти" от французской "Матры", делающей не только бытовую электронику. В

"Матре" у Влада тоже был приятель - украинец по происхождению, с дурацким

домашним именем Хлопчик. У Влада не было французских документов, чтобы

официально заниматься оформлением дел, поэтому он и вписывал Олега. А

вообще, Влад хотел купить во Франции какое-нибудь жилье - капиталовложения

поощрялись картой резидента на десять лет.


Они часто встречались втроем. Влад, правда, постоянно напоминал себе, что

ни одной нельзя отдавать предпочтения. Иначе все сведется к любовной

истории, которая и закончится обычно - то есть драматично. Замуж, замуж

захочется выбранной.

Всю зиму они ездили в Зеленоградское. В двадцати минутах ходьбы от

станции - хотя они всегда ездили на "Вольво" Влада или "девятке" Маринки -

Иринин знакомый, "шиз", как они его называли, вот уже третий год строил дом.

Наподобие тех, что выстраиваются на участках по Рублевскому шоссе, - красный

кирпич, балюстрады, фонтаны, балконы, анфилады комнат. Безумное это

сооружение могло служить памятником новому русскому размаху.

Гротескно-дорогое, немыслимое по дизайну, это строительство засосало в себя

уже три сотни тысяч долларов, и конца работам не было видно. В то же время,

на большом участке рабочие выстроили себе жилой дом, подсобное сооружение,

гараж, и сейчас, когда работы были приостановлены, Ирина распоряжалась

домом. Они не переставали удивляться человеческой глупости - вот ведь уже

два года стоит двухэтажный домик с печкой, в нем уже ребеночка родили,

собака ощенилась, кошка окотилась, теперь вот они втроем приезжают и кайфуют

у печки, в лес ходят, летом можно за грибами - "здесь даже, говорят,

галлюциногенные есть!" - смеялась Маринка, - а эти все строят, строят,

строят...

Ящик был неотъемлемым, а иногда и главным членом коллектива. И на даче

он, после печки, оставался центром, группирующим вокруг себя. Враг номер

один всех реклам - дистанционное управление - было любимой игрушкой. Оно

также заменяло и предметы, на которых вымещали злость, - вместо битья посуды

можно было менять программы: раз! на эту, раз! на другую, раз! не поняв даже

ничего, на следующую, раз! раз! раз!

- ...независимая женщина! У них это звучит как онанистка! - Маринка

лягнула ногой в сторону телевизора, и большой тапок-заяц слетел с нее, она к

тому же и программу поменяла от злости. - Русские люди все-таки ужасно

дремучие. Я помню как-то очень сильно осознала это, вернувшись из Америки.

Даже пожалела, что не ужилась там...

Влад играл с Маринкиным тапком, "пугая" им лежащую рядом на диване Ирину:

- Я скажу, что и во Франции обычный народ тоже дремучий. Помню передачу о

противозачаточных средствах, и вот, интервьюируют бабу, не совсем уж чукчу,

в двадцати пяти километрах от Парижу... а она не знает ничего про пилюли.

Во! Поэтому у нее восемь человек детей. Я просто обалдел. Что это за

невежество... И эту бабу вроде жалко, а вроде и нет. Думаешь, ну так тебе,

дуре, и надо, раз ты такая деревня, в девяностые годы живешь в центре

цивилизации...

- Вы, мужчины, - Ирина выхватила тапок у Влада, - вы все на баб, на

баб... Ее муж ненормальный просто. Ему-то каково такую семью содержать?! Он

не догадается, значит, презерватив надеть.

- А это против католической морали! Совокупляться надо, чтобы

размножаться. А все остальное - грех... А русские женщины больше всех аборты

делают. В той же передаче приводили цифры - в среднем по четыре, а есть и по

восемь...

- Ой, Влад, это какая-то древняя статистика! Сегодня все молоденькие

девочки носят с собой презервативы. И мальчики.

- Правильно, Мариш! Носят и не используют, - засмеялся Владислав.

- Ну, они вообще не трахаются! Как можно факать вот такую "не срала

тут"!.. Переключи, Марин! Андрогинные... я правильно произношу? Андрогинные

создания, они ведь очень привлекательны должны быть сексуально. Милен Фармер

- очень заманчивая, или вот эта манекенщица лысая, с татуировкой на черепе.

Их хочется! Нет разве, Влад? А наши андрогины какие-то пресные. И вообще,

русский секс, русское понятие сексуальности, проявленной, то, что якобы

должно быть заметно, - оно очень... как это... ну, стандартное и простое. Я

все-таки остаюсь наиболее доступным для понимания типом. Нет разве, Влад?

Блондинка, груди, жопой вертит, чего-то щебечет, моргая... А-ля Мерилин

Монро! А что-то более усложненное, замаскированное... ну, как ее, Марина, с

такими веками низкими, в этом фильме безумном... Шэ... Шэ...

- Шэрон Стоун, что ли?

- Да нет, совсем не из той оперы... Ну, Марин!

- Шарлотт Рэмплинг. Но она уже сошла с пьедестала. Это когда было...

"Ночной портье". Вообще был скандал. Но такое не понимают не только русские,

бруклинские евреи тоже не принимают. Хотя с тех пор фашистскую эстетику тоже

пустили в ход, для развития бизнеса! Все, что покупается, должно быть

продано, то есть предложено на рынке.

- А мне кажется, чтобы удовлетворить женщину, не надо о фашизме знать,

маркиза де Сада читать не обязательно. Надо любить женщину и все свое время

на нее тратить. В постели... На кого ты будешь тратить сегодня свое время,

Владичка?

- Может, вы хотите вдвоем?.. Я могу внизу спать.

- Нууу, Мариш, так не интересно. Мы не сможем без тебя. И потом, опять

же, белья меньше в город везти стирать...

- Ты боишься, Влад, а? Боишься очень остаться с одной. Думаешь, она тебя

сразу заграбастает, опутает? - Говоря это, Маринка представила "путы" на

руках Влада, хотя... "Что это такое, я даже толком не знаю... но в конце

концов, кто-то должен будет его... приручить. Чтобы был при руках... за

руку, чтобы ходить... как в юности с мальчиком хотелось ходить за ручку,

чтобы все смотрели и завидовали, чтобы видно было, какие вы прекрасные,

потому что светились бы от любви... где этот мальчик-юноша? Так навсегда и

остался мечтой... Влад, что ли? Взрослый дядька, дядя Владик... Шэрон Стоун,

собственно, это внешне облегченный вариант Шарлотт Рэмплинг, это как бы уже

масскультура, доступнее для всеобщего понимания, хотя у нас больше понимают

топор, а не изысканный, как его, ледокол, что ли?! Это у Суворова...

Мальчики, мальчики - все ведь были мальчиками и девочками: и предатели, и

бизнесмены... Одни только забыли... Влад немножко из юности все-таки, из

того времени. Женщине всегда нужен свой мужчина, юноша, мальчик... всегда".

- Мариш, где эта музычка прекрасная? Ноющая такая, за кишки будто

тянущая? - Ирка уже извивалась на диване, стягивая с себя леопардовые

лосины.

- Влад, ты слышал? Вечное суфийское вращение ее тянет за кишки?! Мне

хочется улетать в волшебный сон под нее!

- Ну не придирайся, эстетка! Давайте скорее улетать и спать потом

волшебным сном. И пусть нам приснится Париж и домик на берегу Сены.

Особнячок такой маленький, в котором мы живем. Давайте же поедем в Париж,

наконец!


Маринка была партнером в калифорнийской фирме по продаже недвижимости. У

нее был американский паспорт, и она классно - имен