Реферат: Серпантин

Михаил Гончарок


Серпантин


Как чувствовал эту жизнь раньше, так до сих пор её чувствую. Утробно. Пещерно. Оскалом клыков при невозможности укусить, прыжком с дерева с намерением сломать шею проходящему внизу – но, как всегда, в последний момент передумать и успеть в полёте схватиться за нижнюю ветку. Ужасна дисгармония психологии палеолитического неандертальца, вскормленного культурными кроманьонцами. Я помню публику, хохотавшую в цирке над одетым в ливрею дрессированным шимпанзе – тому нельзя было швырнуть в осточертевшего укротителя бананом, – а мне не было смешно, мне была страшна мука в его глазах. Надеть на медведя трусы с детскими лямочками и заставить невинную тварь разъезжать на велосипеде. Выучить дога лаять по-человечьи "ма-ма". Отпустите животных на волю, дайте им играть естественную роль, не меняйте коней на переправе. Зажать в тиски условностей, приличий и философских систем. Естественность! "Именно то, что наиболее естественно, наименее подобает человеку", сказал Бол-Кунац. Пусть он говорит что хочет, сверхчеловек недоделанный.

Пить родниковую воду, когда хочется пить воду, и спирт, когда хочется пить спирт. Дайте рычать, не учите мяукать, когда хочется не мяукать, а рычать. Пусть разобьют эти гадкие клетки, где на потеху двуногих зверей, да.

Как хочется содрать пиджак и сорвать парик.


^ Птеродактиль, говорящий на идиш

В процессе приобщения дочки к чтению меня не посещают никакие четкие педагогически-методические идеи. Я понятия не имею, как вызвать у ребенка желание самостоятельно читать. Я просто подряд читаю ей те книжки, которые сам читал в детском возрасте. Чтением мы занимаемся с года; сперва это были стихи Чуковского, Маршака, Барто, Заходера и Михалкова, а потом мы перешли к сказкам. Чиполлино, Буратино/Пиноккио, всё из серии Волшебника Изумрудного города и обеих Алис. Естественно – братья Гримм, Андерсен, Топелиус, Перро, Гауф. Иногда наплывает блажь, и мы в популярной форме обсуждаем палеонтологию, антропологию, современную зоологию и географию. Для объемности восприятия мы устраиваем театрализованные сценки нашего индивидуального пребывания в той или иной эпохе. Так, мамонты у нас мудры, как драконы из сказок Урсулы Ле Гуин, а птеродактили временами разговаривают на идиш, как бабушка.

Изучив тираннозавров и питекантропов, мы спохватились, что почему-то до сих пор не приняли во внимание гораздо более удобоваримые вещи – такие, как приключения Незнайки. Читать Бусе о путешествии этого веселого безграмотного раздолбая на Луну в настоящее время я не хочу. Я сам изучал по этому роману политэкономию капитализма, и не желаю раньше времени забивать ребенкину голову. Коммунистическая утопия "Приключения Незнайки в Солнечном городе" подождет тоже, потому что в ней слишком много технических терминов, эта вещь, скорее, для мальчиков лет десяти. И мы начали с начала – с первой книжки из этой серии, о Цветочном городе. У меня к этой книжке – сантименты; тамошняя Синеглазка очень похожа на мою первую любовь Свету, но Бусе я об этом не рассказываю. Не рассказываю и о том, что в возрасте той любви я был еще глупее Незнайки, и факт этот всю сознательную жизнь вызывает у меня подсознательное раздражение. Главный герой до сих пор раздражает меня больше, чем даже придурочный спортивный заяц из "Ну, погоди". Мне жалко добродушно-неудачливого хулигана Волка, которому всегда достается на орехи.

Знаменитый сериал Котеночкина Буся не любит категорически – и по той же причине. Мне больше нравится "Маугли", говорит она – там даже Шер-Хан добрее, чем этот бездушный заяц, и "Гуси-лебеди" – там Баба-Яга и то лучше к Ванюше относится, чем этот спортсмен к Волку. Он всё время смеется, а глаза у него пустые...

Я хотел, воспользовавшись моментом, плавно перевести разговор на Мартовского зайца и Безумное чаепитие, но, услышав последнюю фразу, осекся и задумался.

...Обычно мы делаем так: сначала Буся читает заголовок главы, потом я читаю главу, потом Буся читает первый абзац следующей главы, потом я эту главу заканчиваю. Затем мы занимаемся обсуждением.

Вчера, прочтя первые три главы, для лучшей усвояемости материала, для развития памяти, а также для органического введения в сознание новых терминов, я устроил перекрестный допрос. Как звали собаку охотника Пульки? – Булька. – Каким было полное имя Сиропчика? – Сахарин Сахариныч. - Как в оригинале звали поэта Цветика? Правильно, Пудик. А Цветик – это что? Верно, псевдоним. – Папочка, ты похож на Знайку. – Не подлизывайся; кроме того, у Знайки была лысина, а у меня, хвала Аллаху, пока еще нет. – Знайка был лысым, потому что пообтирался о чужие подушки. – Что-о-о-о?! – Ну, так мама говорит. – О чьи подушки он обтирался?! – Не знаю, наверное – о Пилюлькинскую. – К-как?.. – Ну, они там только двое были ин-тел-ли-ген-ты, наверное, на этой почве и сблизились... – Что ты несешь?! Это что, тебе мама такое сказала про Знайку? – Нет, это просто поговорка такая. – Хм…

Мы сделали небольшой перерыв, после которого я потребовал, чтобы мне поименно были названы коротышки, обитавшие в этом странном общежитии на берегу Огурцовой реки.

Буся обреченно перечисляла:

– Знайка… Незнайка… Торопыжка… Растеряйка… Винтик… Шпунтик… Гусля… Пилюлькин… Ворчун… Молчун… Авоська… Небоська… Сиропчик… Пончик... И Тампончик.

– Кто-о-о-о-о?!!


^ Вот что один телефонный звонок делает


Впервые с начала мая у меня – хорошее настроение.

Увидел – на улице два негритёнка лет пяти, из Эфиопии, прыгают через скакалочку, привезённую из России, и поют "Катюшу" на иврите.

Сбежал вниз, отнял скакалочку, буркнув: "Дайте дяде поносить!.." – и попрыгал через неё. Негритята вытаращили глаза. Я поднял голову после нескольких прыжков – вместо окон по всему дому дикие глаза соседей. Стены дома нет: одни оконные дыры, как амбразуры, и – глаза. И все молчат. Я ещё раз прыгнул, отдал скакалочку и убежал в дом.

"Приходи ещё, дядя! Вот кайф!" – это негритята.

Поднимаясь прыжками по лестнице в свою квартиру, я увидел, как распахиваются входные двери. Соседи молча смотрят на меня. Слышно, как отставной полицейский Иегуда, с третьего этажа, из глубин квартиры кричит жене:

– Полицию! Полицию нужно вызвать! У него мозговой удар от напряжённой научной деятельности, он вчера статью в печать сдал, я видел!..

Жена – торговка кошерными курицами с городского рынка – меланхолично отвечает:

– Раз статью сдал, то нужно не в полицию, а в сумасшедший дом звонить.


^ Русский медведь

В то время, как в северной Канаде идет теплый дождь, и гризли, ревя от раздражения, вылезают из промокших таежных берлог во внеурочное время года поохотиться на карибу, – на песчаном Пилосе, на зеленом Лесбосе, на пальмовых набережных земли филистимской готовятся к завтрашнему снегопаду. Свинцовое марево низких туч стелется над долиной Скамандра, проносится над развалинами Илиона и устремляется дальше на Юг, в город каббалистов Цфат, царапая дыханием зимы верхушку башни царя Давида в Ершалаиме.

В городе Соломона мудрого – тихая паника. Злобно хохоча, я выбежал на улицу и закурил, задрав голову в небо, закрыв глаза. Ноздри раздуваются и трепещут от наслаждения – запах, который не ощущал со страшной зимы восемьдесят пятого года, запах снега, тумана, скрюченных стужей еловых стволов, поросших седым мхом; запах забытого детства, варежек на резинках, шарфа, укутавшего лицо под шапкой, саночек с разноцветным деревянным сиденьем. Буран стеной идет из северной Сибири. Великая тундра посылает привет стране пророков и апостолов.

Ночью обещают пургу, которая не прекратится ни завтра, ни послезавтра. Начинаю ритмично подпрыгивать на месте и щелкать пальцами. Шумно втягиваю шевелящимися ноздрями воздух. Представляю: вот этот кусочек – из Иркутска, со станции Зима, этот – с Таймыра, этот – из самого Магадана, из бухты Нагаева. Тихонько подвываю. В такие минуты я чувствую себя первобытным шаманом. Генетически запрограммированное, задавленное язычество лезет наружу. Хочется, закутавшись в длиннополую шубу из меха лося, бить в бубен и бесноваться вокруг костра из еловых лап, разложенного на опушке тайги.


Посмотрите на нашего русского, он опять обезумел, ласково говорит кому-то N, подглядывая за мной из-за стеклянных дверей. У входа столпились сотрудники и посетители, зябко кутаясь в платки и летние курточки. Начинаю, размахивая руками и подчиняясь одному мне слышной мелодии, молча скакать по саду, давя последние, еще не увядшие осенние цветы. Бедняжка... Это у него обычно в полнолуние? – участливо спрашивает госпожа К. Нет, это у него всегда перед бураном, отвечает L. А когда начнется пурга, он будет кататься по земле, но не раньше, чем на нее ляжет снежный покров высотой в полсантиметра, – авторитетно, вполголоса объясняет иностранцам G. О, этот русский медведь! – понимающе качают головами туристы из Мозамбика и начинают судорожно щелкать затворами фотоаппаратов и кинокамер.


Еще он достанет граненый стакан – и будет пить из него ледяную водку, и закусывать ее соленым огурцом, и сядет в саду на низкую каменную ограду, и расставит бутылки и закуски на старой, пожелтевшей газете "Труд"; он специально привез целую стопку из эсэсэсэра для священнодействия под открытым небом, раз или два в году, когда начинается снегопад. Это – как камлание... или заклание.

^ Sexual harassment

– Ой, чего-то холодно мне сегодня, – сказал я, выйдя из кабинета в коридор и приблизившись к группе сотрудников, которые скорбными голосами обсуждали победу республиканцев в Массачусетсе.

– Слышали? – спросил я, не особенно прислушиваясь к разговору. – Республиканцы-то, а?! – И потер ладони. Потер я их оттого, что озяб.

Ответом было ледяное молчание.

– Холодно, – пожаловался я и приложил руку к теплой руке замдиректора по научной работе, чтобы показать, как мне холодно. Рахель – крайне прогрессивная феминистка.

– Это может быть расценено как сексуальное домогательство, – сказала она, но руки не отдернула.

– Так, – сказал я и похлопал по плечу профессора Шрагу, прогрессивного феминиста, опору и надёжу демократических сил нашего архива. – А если его? Его-то похлопать по плечу можно – или?..

– Это тоже может быть расценено как сексуальное домогательство, – сказал профессор и отстранился.

– Так, – сказал я, потирая ладони и приплясывая на месте. – А если я поглажу кошку? Вот возьму на руки и поглажу.

– Это может быть расценено как сексуальное домогательство, – сказала Рахель замогильным голосом. – И насилие над животными, – добавил профессор, немного подумав.

Я потирал руки и смотрел на них. – А если я прислонюсь к электронагревателю и поглажу его, потому что мне холодно – это тоже будет расценено как сексуальное домогательство? – Мне очень хотелось понять их. – А где толерантность? Или, скажем, я – фетишист. Что – нельзя?

– Что такое – тефишист? – спросил профессор.

– Это, наверное, по-русски – фашист, – предположила замдиректора по научной работе. Я потирал ладони. Я уже привык, что здешние довольно грамотные, иногда весьма образованные даже люди называют машины марки "мицубиши" – мибуцуши, мишубици и даже мушубушу.

– Знаете что, – сказал я, – давайте сменим тему разговора. – Неплохо было бы выпить! Холодно... ручки зябнут, ножки зябнут... А? Скинемся на троих?

– Алкоголик, – сказала Рахель, библейскими глазищами глядя на меня в упор.

– А ты – дура, – сказал я, приплясывая на месте и согревая сложенные ладони дыханием.

– А ты – фашист, – нежно сказала она.

^ Среди миров, в мерцании светил

Вы таки думаете, что я этот Новый год встречал? Чёрта лысого. Ну какой Новый год, если воскресенье – обычный рабочий день, и вставать нужно, как всегда, в полпятого, и на улице вместо снега – плюс восемнадцать. Обычно я всё-таки придерживаюсь российской традиции: посидеть за накрытым столом, дождаться одиннадцати вечера (час разницы с Москвой), послушать пару слов из уст президента, выпить бокал шампанского под куранты. Но вчера не получилось даже и этого. В восемь вечера, совершенно неожиданно, стало вдруг очень весело, и я некоторое время не мог понять – почему. У меня начала кружиться голова, в неё скопом, все разом явились неназначенные мысли, и я, облачившись в бордовый халат, насупив брови, с воздетым кверху пальцем, степенно разгуливая по квартире, стал импровизировать вслух, чем изрядно напугал домашних. Это было настолько непривычное для меня состояние, что через несколько минут испугался и я. Нёс я какую-то отсебятину – отрывки из забытых пьес, обрывки классических стихов, кусочки двусмысленных анекдотов, перемежая их своими комментариями в виде перефразированных афоризмов моей супруги. В восемь сорок пять, зажмурив глаза, воющим голосом цитируя первые строфы "Илиады" вперемешку с неприличными строфами Баркова – строчка на строчку, вышло очень в лад, в ритм и в рифму – я обнаружил себя стоящим на табурете в прихожей и прилаживающим веревку с петлей к крюку, на котором обычно висит люстра. Вокруг стояли Родственники, Друзья и Знакомые. Они внимали. Среди них находилась и соседка с нашей лестничной площадки – госпожа Джудит О'Хара, внучка бывшего главного раввина Дублина и профессиональная славистка. На секунду я пришел в себя, и мне стало неудобно перед дамой за голые ноги, выглядывающие из-под халата. Я хрипло выкрикнул последний абзац одного из северных рассказов Джека Лондона под аккомпанемент песни Башлачева "Иван Грибоедов" (гитара с одной струной находилась в руках, навскидку, как автомат Калашникова) – и понял, что пора спускаться на грешную землю. Чтобы спуститься, я стал засовывать голову в петлю, но супруга заученным движением профессионального палача выбила табуретку у меня из-под ног. Я упал удачно, на пятки, как учили в учебке воинской части города Луга, – не выпустив оружия из рук. Выпрямившись, я, бия кулаками по единственной гитарной струне, спел "Сыт я по горло, до подбородка..." вразбивку – строка к строке – с маршем партизан Вильнюсского гетто, где "Друг подавал мне водку в стакане, друг говорил, что это пройдет" неожиданно рифмовалось с "Нор ойб фазамэн вет ди зун ун дер кайор ви а парол зол гейн дос лид фун дор цу дор". Соседка пришла в необычайное возбуждение и побежала домой. Вернулась она с диктофоном и с двумя странными людьми, имевшими неприветливые лица профессиональных славистов – но петь на бис я отказался. Предположение супруги, что я, не выходя с утра из дома, сумел где-то выпить не закусывая, я категорически отринул. Я был абсолютно трезв, только чего-то не понимал. Низкими контральто звучали у меня в ушах цыганские романсы, перед глазами носились цветные пятна, кто-то негромко и ритмично, медленно наращивая темп, бил в тамтам, – но сколько я ни озирался, музыканта не было видно. Супруга пощупала мне лоб. Он пылал, но никакого жара я не чувствовал. Пылающий лоб – пурпурное сердце – гиперболоид инженера Гарина! – ворвалась в меня цепочка неконтролируемых ассоциаций. Оттолкнув услужливо протянутый профессиональными славистами диктофон и запахнувшись в халат, я вытащил из шкафа старинную шапку-ушанку, своеобразный талисман, привезенный мною из России и ни разу ещё не надеванный – память о прадедушке, которому, в соответствии с семейной легендой, эта шапка спасла жизнь во время ленинградской блокады, когда на прадедушку во время бомбежки рухнула стена дома на Бармалеевой улице.


Я надел ушанку, плотнее запахнул халат, одним движением с двух ног отшвырнул тапки, взял наизготовку – палец на струну – гитару и спел потрясенным профессионалам гибрид негритянского спиричуэлса "Песнь погонщиков мулов" с песней Городницкого "Нас осталось мало".


В момент исполнения последнего аккорда порвалась последняя и единственная струна, и на лестничную площадку вывалился последний из соседей – все остальные давно уже толпились у порога нашей квартиры. Мнения их о происходящем были диаметрально противоположны. Соседи с нашего этажа – тихие йемениты и выходцы из Ирана – полагали, что русские гуляют по поводу языческого праздника, так называемого нового года; соседи с нижнего этажа полагали, что русские да, гуляют, но не по поводу языческого празднования, а вовсе без повода, как то им, русским, и свойственно; соседи же с этажа выше, обладающие чуточку более высоким, чем у нижних, интеллектом, утверждали, что глава семьи просто получил очередную Нобелевку и теперь радуется: посмотрите, вот же он сам – в вышитом золотом халате и в ушанке, с голыми ногами и босиком, с поломанной гитарой, а всем известно, что именно в таком виде всем русским вручают премии в Стокгольме, вы же видели по телевизору. И нижние, и верхние этажи почему-то сходились в том, что в ванной у меня запрятан живой белый медведь.


Царственным жестом отстранив ломившуюся в квартиру толпу, я кинулся к компьютеру. Ценная мысль, поданная эрудированными соседями, прочно угнездилась в моем искривленном сознании. Мне захотелось поздравить кое-кого из моих читателей с языческим праздником. Но внезапно остановился с занесенной, как когтистая лапа птицы Рух, рукой – я вдруг понял, что не могу вспомнить ни одного имени ни одного из своих читателей. У них исчезли имена. От них остались одни ники – как будто, наклонившись над огромным шоколадным тортом, ты, раззявив пасть, кусаешь и, уже чавкая, понимаешь, что рот забит картоном со свежим клейстером. Это было настолько чудовищно, что я заплакал. Погасив монитор большим пальцем левой ноги и набросив шаль старушечью на плечи, сутулясь, я вышел в коридор. Родственники разбежались. Во входную дверь мерно колотили чем-то тяжелым, похожим на таран, и мне показалось, что в промежутке между свистками прибывшей полиции я слышу простонародное, выплывающее из голубой дали доисторической родины, натруженное "Эй, у-у-ухнем!.."


Стихию не остановить, понял я и, подойдя к двери, держа в руках отгрызенную клавиатуру вместо гитарной деки, старательно подражая Гребенщикову, спел на закуску "Среди миров, в мерцании светил, одной звезды я повторяю имя..." Стук в двери неожиданно прекратился и я, качаясь, направился в спальню.


Всё было безнадежно. С трудом добравшись до темной спальни, я сел в уголку на ложе и тихонько завыл. Я старался подражать Белому Клыку. Из первобытной тьмы, где копошились неясные тени, вынырнула супруга. Она была в пятнистом леопардовом плаще, а голову её с растрепанной короной волос венчал серебряный обруч. На нем тускло светился бриллиант размером с голубиное яйцо. Я понял, что она получила обруч в подарок от покойного Твалы, короля кукуанов, владельца копей царя Соломона, воспетых Хаггардом, но на творческую и продуктивную ревность сил у меня уже не оставалось. Всё, что я смог – это лишь откачнуться вглубь спальни. Болотные огоньки мигали вокруг и водили хороводы над моей головой, сплетаясь то ровными шестиконечными звездами, то исламским полумесяцем. Тамтамы в голове били, как по наковальне Гефест.


Я почувствовал, как лиса Алиса и кот Базилио ловко вывернули мне правую руку, а Маленький Мук резко задрал правый рукав халата. Невыносимо мягкое, прохладное прикосновение к голой коже – питон Каа обвился вокруг руки. Откинувшись на спину, выпучив глаза, разинув рот, с трудом, со всхлипом дыша, я смотрел, как во тьме египетской проплывают надо мной солдатским строем Хитроумный Лаэртид, и Убийца мужей Агамемнон, и доктор Моро со своими чудищами, и Авессалом, и как Эней Приамид салютует мне своим копьём, и мечом своим салютует мне Халльгрим из Халогаланда, – знаменитым мечом, больше тысячелетия назад получившим имя Рождающий вдов.


И я услышал тихий голос Белого Кролика Герцогини:

– Но ведь он ничего не пил! Откуда такое давление? Она прикажет отрубить мне голову, о Один, что же мне делать? О, мои лапки, о, мои усики!

И хриплый голос Великана-эгоиста из сказки Уайлда:

– Вызывай неотложку.


И я, дивясь, скосил глаза вправо, и среди тьмы увидел, что питону Каа плохо, что он зашкаливает, что он раздулся, как тот бычий пузырь, которым завешивали окно в избушке Кащея, но результат разглядеть я не могу: чтобы прочесть показания этого прибора, нужно знать не десятичную систему счисления и арабские цифры, а шифр инженеров Тускуба из подземелий Саоцеры, что недалеко от Северной полярной шапки древнего Марса. И, вспомнив разом все восемь подвластных мне языков, переведя пиктографию, проступающую цветными пятнами на шкуре Каа, по формуле "Стань тенью, бедный сын Тумы" в родную кириллицу, я увидел, что моё давление – двести двадцать на сто десять, и понял, что умираю.


И, вспомнив, что ничего не пил в эту безумную ночь, по недоразумению кем-то из Великих поименованную новогодней, и осознав, что единственное лекарство от встречи с Хароном на переправе в Аид – это «клин клином вышибают», – я отшвырнул Лаэртида, Мука, Багиру и, пинком ноги послав в вечность герцогининого Кролика, ринулся, как Данко, на кухню, и, давясь, выпил из горлышка бутылку шампанского. Тамтамы по-прежнему колотили в голове, но уже одобрительно, уже стихая, уже видоизменяя звук на низкий, ещё ниже, уже на инфразвук, и мерещились мне странные герои моих мифов – бродяги, странники и воры – и даже привиделась пара читателей, чьи имена я неожиданно вспомнил, и было это первым признаком выздоровления.


И вернулся я, шатаясь, во тьму египетскую спальни под равнодушными звездами, где на тигровой шкуре, поджав ослепительно голые ноги, сидела моя Нефертити, и рука её прохладным чудом ощупала мой лоб, и я посмотрел в её серые, безжалостно-нежные глаза Пантеры Юга, и содрогнулся, и припал к плечу, и услышал успокаивающий шепот, и смежил веки, и упал у её ног, и забыл все имена, и улетел в вечность, и влетел в тоннель – аккурат между Огненным Ангелом и Бармаглотом – и только дивился, пока меркло, проваливаясь в черную дыру, сознание, дивился тому, что вдоль тоннеля, хвостатыми буквами вниз, тянулся гигантский плакат, и был этот плакат цитатой из Баянолога:


– Я очень люблю мою жену. Всё остальное – хуйня.

"...Не потому, что от неё светло,
а потому, что с ней не надо света".


^ Прикладной Парк юрского периода

8 часов вечера по местному времени.


Повторного землетрясения не случилось. Сидим в детской, разбираем игрушечный дом куклы Барби. Дом занимает площадь метр на метр; Барби лежит в шезлонге на террасе – почему-то совершенно голая. Я пытаюсь натянуть на неё трусы с кружавчиками, Буська – не даёт.

– Подожди.

– Чего ждать-то? Она голая, ей холодно. Она замёрзнет... Давай её оденем!..

– Нет.

– Почему?

– Подожди, я сказала. Во-первых, она – Принцесса на горошине. Лежит на перине и ждёт своего принца. Во вторых... Какой ты не-по-нят-ли-вый.

...Временно отвлекшись от обмороженной Барби, играем в атаку Гигантопитека на Тираннозавра. Краткий курс палеонтологии для дошкольников. Мы знаем наименования 56-и видов ныне существующих и 15-и вымерших зверей и пресмыкающихся. Гигантопитек (я) обороняет дом Барби. Тираннозавр (доча) идёт в атаку. Мерзкий вой девятиметровой твари с гигантскими задними конечностями и крохотными ручками, пробирающейся по джунглям юрского периода мезозоя, оглашает окрестности. Тираннозавр передвигается бегом, вытягивая хвост по ветру, – не забудь, Буся! – Не забуду, папа. Но, папа, имей в виду, что ти-ран-но-зав-ры – они только похожи на кенгуру; они – бегают, а кенгуру – прыгают.

– Так-так, ну – и?..

– Сейчас ти-ран-но-завр прикинется кенгуру.

– То есть как это?

– А вот так...

Тираннозавр прыгает на гигантопитека; гигантопитек падает на Барбин дом, и тот с грохотом обрушивается на пол.

– Зачем ты всё же раздела Барби?! Ей холодно...

– Чтобы ти-ран-но-зав-ру было удобнее кушать её.

– Как это – удобнее?

– Чтобы трусы в зубках не путались...

Четверть часа гуманитарно-воспитательного процесса: что все жить хотят, что Барби может быть больно, что живые не должны кушать живых, что так вообще нельзя...

– Хорошо. Тогда меняем тему. Папа, включи свет в домике. И выключи свет в комнате.


Покорно включаю электрическую лампочку в полуобваленном домике Барби и выключаю свет в детской.

– Что ты там видишь, папа?..

Встав на карачки, приближаю глаза к окнам кукольного домика. Неуверенно:

– Там... это... лампочка там.

– А вокруг?

Вокруг – темнота. Свет в детской выключен. Понял. Правила игры приняты.

– Джунгли вокруг. Гигантопитек приближается к окнам и заглядывает...

– Да, папа. Имен-но. Но ЧТО ги-ган-то-пи-тек видит там, в окнах?


Фантазия окончательно иссякает после 12-часового рабочего дня. Сидя на полу, скрестив ноги, я тупо смотрю в темноте на светящиеся игрушечные окна.

Безнадёжно:

– Не знаю я...

– Боже. Какой ты... Мы видим там маму!

– Маму?..

– Да! Там сидит мама и ругает папу. На иврите!

– Почему... на иврите?

– Чтобы тиран-но-завр не понял!

– А на каком языке говорит тираннозавр, если он не понимает иврита?

– На идиш! Как бабушка.


^ День Независимости


Кстати, о Либермане.

В день Независимости какой-либо страны ее граждане отмечают эту дату по-своему. В соответствии со своей ментальностью, вероятно. Северные корейцы полгода готовятся к торжественному маршу по столичной площади – в белых рубашках и черных штанах, выданных напрокат министерством снабжения, с несением плакатов, на которых начертаны лозунги бессвязного политического содержания. Французы, наверное, идут на Плац-Пигаль, а потом едут в Булонский лес. Так я себе это представляю. Представляю я так потому, что сам никогда в Париже не был, только Мопассана читал. Англичане, вероятно, сперва слушают колокола Вестминстерского аббатства, совершают вояж к Тауэру, на поклонение святым мощам, а потом отправляются спорить в Трафальгарский парк. В Лондоне я тоже не бывал, и сужу только по Твену, Гринвуду, Конан-Дойлю. И по Уайльду чуть-чуть. Американцы... я не знаю, что делают американцы. Судя по какой-нибудь "Железной пяте" – устраивают забастовки и марши протеста, судя по Сэлинджеру – вообще ничего не делают. Израильтяне в главный государственный праздник едут на шашлыки, на лоно природы. Выезжают в шесть утра, чтобы успеть занять место за аккуратными деревянными столами, устанавленным в лесах сотрудниками муниципалитетов. Из шести миллионов человек в этот день по крайней мере два миллиона садятся за такие столы. Почему я сказал "кстати, о Либермане"? Потому что Либерман позвонил и пригласил за такой стол в Рамотском лесу. Это в черте города, езды четверть часа. Лес посажен лет сорок пять назад активистами Национального фонда на лысых холмах, окружающих столицу. Лес – хвойный, я это люблю. Местами – если зажмуриться – он напоминает Карельский перешеек, только без озер. И без живности. Флора восстанавливается быстрее фауны. Здесь птицы не поют, как сказано в "Белорусском вокзале". Правда, по кустам, озадаченно озираясь по сторонам, ползают очкастые пустынные гадюки, и иногда, чуть позванивая брезгливо задранным кверху хвостом, пробежит скорпион. Однажды такой скорпион забежал ко мне на работу, в офис, и его ловили всем миром, но это не имеет отношения к сюжету. Кроме змей и пауков, в Рамотском лесу водятся еще маленькие, нежные, пугливые олени. Пугливые – так сказано в путеводителях. Однажды такой пугливый олень взбесился от запаха фаршированной рыбы и прыгнул передними копытами на столик, который мы занимали. Он затоптал наш костер, и мы, помню, еще платили штраф проезжавшей полиции – за варварское обращение с уникальным представителем автохтонной фауны, как было сказано в обвинительном заключении.


Население этой страны очень любит покушать, и пользуется для удовлетворения греха чревоугодия любой возможностью. Из багажников автомашин, джипов, автобусов и трейлеров выгружаются килограммы маринованного мяса, центнеры фруктов, тонны пластиковых тарелок, стаканчиков и вилок. Либерман тоже любит покушать. Он любит еще и расположиться со всеми удобствами, поэтому его абреки занимают места еще тогда, когда монахини женского монастыря, расположенного в лесной лощине под Адассой, читают заутреню. Наверное, монахини тоже любят покушать, и нервно озираются, когда легкий ветерок на рассвете доносит до них запахи из соседнего леса, где расположились атеисты и слабособлюдающие. Я поблагодарил Либермана. Я сказал ему просто, как старому доброму другу: "Привет, Ивет!" И отказался от поездки, хотя меня соблазняли оленями, соснами, удобными деревянными столиками от Национального фонда, разбросанными по самым неожиданным местам этого чудного леса, переносными сортирами, бараньими шашлыками и литром ледяного "Абсолюта" на лоне природы. Я прекрасно помню, как лет семь назад таки поехал, соблазненный этим дармовым "Абсолютом", и помню, чем это кончилось. Меня однажды уже оштрафовали за неэкологичное поведение в отношении фауны, и не хочу, чтобы судили еще и за нарушение неприкосновенности народного избранника. Выпив "Абсолюта", я становлюсь малоконтролируем, малотолерантен, подозрителен, горд и агрессивен выше нормы; я вообще забываю, что сижу в гостях и хлещу напитки, мне не принадлежащие. Хорошо, что в тот раз рядом находились телохранители. Не мои. Они, как орел наш дон Рэба, несравненны и всегда начеку. Помню, когда меня оттащили, кто-то из активистов уважительно сказал: в следующий раз нужно этого пьяного гоя натравить на компанию Переса, они тоже сидят неподалеку, вот это будет полезное дело. Пожалейте его детей, невнятно сказал толстый депутат, выдираясь из кустов верблюжьей колючки и отряхивая штаны, – вот это экспрессия.

Так что на этот раз я проводил своих, втиснул в багажник автомашины полтонны мяса, шампуры, маринованный лук, жареные помидоры, арабские лепешки с тмином – и долго глядел вслед, маша рукой. На прощанье я сказал, что не поеду из-за мук потревоженной совести, памятуя прошлый раз. На самом деле никакого раскаяния я не испытывал – просто мне до анализа крови на следующей неделе нельзя пить. Ехать же в лес к оленям без водки – это не по мне. Вот причина, по которой я никогда не принял бы ислам, даже под угрозой смерти. Когда-то, лет двенадцать назад, я был в Каире, и пошел в тамошний ресторан. Я увидел людей, поедающих шашлыки и люля-кебабы, объедающихся, обжирающихся бараниной и знаменитой рыбой "Принцесса Нила", и при этом не берущих в рот спиртного. Им это не нужно. Официант, которого я подозвал с тем, чтобы попросить бутылочку запотелой, посмотрел на меня со смешанным чувством отвращения и ужаса. Вот страна, где не нужно проводить антиалкогольную компанию, безуспешно внедрявшуюся двадцать лет назад небезызвестным Лигачевым, сказал я ему. Он не знал, кто такой Лигачев, он стоял, теребя в руках полотенце и нервно потупясь, чтобы не осквернить мною глаза. Со вздохом я отпустил его и горестно уставился на желтевшие в дальнем мареве на другом берегу реки Великие пирамиды. Эхнатон не пил "Абсолюта", зато знал толк в пальмовом вине, со значением сказал я Либерману, и он поспешно согласился со мной. С некоторого времени они все обращаются со мной очень бережно, как с безнадежно больным.


^ Сын Мамонта

Оказывается, я ассоциируюсь у некоторых с Сыном Мамонта из детской книжки Эдуарда Шторха. Правду сказать, сам себя я ассоциирую с шерстистым носорогом. Но, посмотрев на картинку, я решил, что, в целом, действительно похож. Внутренне таким я был во время службы в рядах советской армии, а внешне ещё и потом – когда по возвращении оттуда, чтобы выпустить пары, год безвылазно сидел в северных лесах, в полуразрушенной избушке на курьих ножках, зажигая на полянах костры и раз в месяц совершая походы в одинокое сельпо за пятнадцать километров – за солью, спичками, махоркой и твердокаменными булыжниками черного хлеба.

Изредка утробным ворчанием и взмахом руки я приветствовал подруг, – тех из них, кому не лень было тащиться по непролазным болотам и бездорожью в это лукоморье. Я почти разучился разговаривать и изъяснялся, в основном, ненормативными инфинитивами глаголов и междометиями. В окрестных лесах, на день полета кругом, неделями не было видно ни одного человека, и я дружил с лосем по имени Бемби. Встречаясь на тропинке, мы ревели друг на друга, мотая головами. Ранней весной мы были в равном положении – оба пока еще безрогие и голодные после долгой зимы. Вечерами я закладывал дверь избушки изнутри крест-накрест двумя досками, и, сидя на груде прелых листьев, при отсветах огня из печки читал одну-единственную разорванную книгу, которую привез с собой. Это была вторая часть "Саги о Форсайтах" без начала и конца. Я переворачивал страницы заскорузлыми пальцами и со скрипом копался в волосах. Отросшая борода моя торчала нечистым веником. Я ходил в армейской шинели и был похож на дезертира из банды Булак-Булаховича.

Моей единственной соседкой была Лиза-Убиенная, обитавшая на старом хуторе в гнилом болоте, километрах в семи от моего жилья. Она имела манеру ходить ночами в виде духа по всей северной части Карельского перешейка и душить туристов, которых ненавидела. Жители деревень в окрестностях Вуоксы боялись ее до судорог и запирались на все засовы, но это не всегда помогало. Ученые из Института этнографии, к которым обращались пострадавшие, смеялись над несчастными и не принимали жалобы близко к сердцу. Это было тупое атеистическое время. У нее дома, по слухам, хранилась средневековая чернокнижная рукопись, написанная старославянским шрифтом. Она собирала странные травы, звери слушались ее. Я немного завидовал ей – у нее жила пара ручных волков, а мне не удавалось приручить по-настоящему даже одного лося. Со мной она обычно молчала, только ходила кругами, когда вечерами я разводил на опушке костер. Я мерно порыкивал, она посматривала мертвыми глазами, в которых виднелся отблеск огня. Я привык к ее посещениям и не обращал внимания. Однажды она буркнула, что для того чтобы ее душенька упокоилась, она обязана передать кому-нибудь рукопись. Я промолчал, потому что жевал в тот момент копченую лосятину; она больше не заводила разговор на эту тему. Когда я протягивал ей стакан отвратительного свекольного самогону, она молча крутила головой и шипела, как змея.


Её убили немцы в феврале сорок второго года, когда двумя машинами выехали на ранней зорьке из леса и по ошибке выстрелили в крестьянку, собиравшую на опушке травы. Вероятно, они приняли ее за партизанку.


Я не успел попрощаться ни с ней, ни даже с Бемби, которого очень любил. Через год из города на Неве приехала моя жена и забрала меня.


^ К вопросу о взаимопонимании

Помню, на курбан-байрам меня как-то пригласили друзья-татары, и усадили, как почетного гостя, на ковре – между хозяином дома и каким-то ученым имамом в зеленой чалме и с длиннющей бородой. Зеленая чалма – признак ходжи, то есть ее носитель бывал с хаджем в Мекке. При нем пить было нельзя, сами понимаете, но вот подали нам на блюде изумительного барана, зажаренного целиком. И я был вынужден каждые пять минут бегать на кухню, чтобы, так сказать, освежиться – там была заготовлена для меня бутылка ледяной водки. И, возвращаясь с просветленным ликом на ковер, я деликатно дышал в сторону, чтобы имама не перекосило от моего перегара. А он рвался в бой, ему страшно хотелось поговорить на теологические темы. И он понял так, что я отворачиваюсь потому, что очень гордый, и не желаю с ним, с ходжой, разговаривать. И он, конечно, обиделся. А я боялся поворачиваться к нему, чтобы не сложилось у ученого человека превратного мнения о сынах Книги, носителей статуса "зимми" – потому как что же это, в самом деле, за почетный гость, которого ему представили, как без пяти минут раввина, от которого разит за пять шагов? Так мы и сидели на роскошном ковре, отвернувшись друг от друга.

Но все же тот вечер закончился относительно благополучно: объевшись барана и допив бутылку, я нашел в себе силы попросить хозяина дома выступить посредником, и тот выступил им. И все объяснилось к обоюдному удовольствию. И, уважая – или презирая – слабости сынов пророка Мусы, ходжа пригласил меня к себе домой, и мы проговорили всю ночь. И на ковре шамаханской р