Реферат: Верные. О тех, кто не предал Царственных Мучеников

Верные.

О тех, кто не предал Царственных Мучеников.


«…Нет ничего светлее души, которая удостоилась потерпеть за Христа что-либо кажущееся для нас страшным и невыносимым. Как крещаемые – водою, так претерпевающие мученичество, омываются собственною кровью. И здесь Дух витает с великим обилием». (Свт. Иоанн Златоуст)

СВЯТЫЕ ЦАРСТВЕННЫЕ СТРАСТОТЕРПЦЫ


Николай П Александрович ( 6/19 мая 1868- 17 июля 1918) - сын Императора Александра Ш и Императрицы Марии Феодоровны. Государь Император Всероссийский с 1894 г. Святой страстотерпец и Царь-мученик.


^ Александра Феодоровна (25мая/7 июня 1872-17 июля 1918) - дочь Великого герцога Гессен-Дармштадтского Людвига 1У и Великой герцогини Алисы, любимая внучка английской королевы Виктории. С 1894 г. русская Императрица, супруга Государя Императора Николая П Александровича. Святая страстотерпица Александра Новая.


^ Алексей Николаевич (30июля/12 августа 1904-17 июля 1918) - Наследник Цесаревич и Великий Князь, сын Государя Императора Николая П и Императрицы Александры Феодоровны. Святой страстотерпец Алексий.


^ Ольга Николаевна (3/16 ноября 1895- 17 июля1918) - Великая Княжна, старшая дочь Императора Николая П и Императрицы Александры Феодоровны. Святая страстотерпица Ольга.


^ Татьяна Николаевна (29мая/11 июня 1897-17 июля 1918) - Великая Княжна, вторая дочь Императора Николая П и Императрицы Александры Феодоровны.. Святая страстотерпица Татиана.


^ Мария Николаевна (14/27 июня 1899-17 июля 1918) - Великая Княжна, третья дочь Императора Николая П и Императрицы Александры Феодоровны., святая страстотерпица Мария.

^ Анастасия Николаевна (5/18 июня 1901 -17 июля 1918) - Великая Княжна, младшая дочь Императора Николая П и Императрицы Александры Феодоровны, святая страстотерпица Анастасия.


Непереносимо тяжело углубляться в историю последних месяцев жизни Царской Семьи. Вокруг Государя – трусость, измена, ложь. Тех, кто предал – много. Тех, кто мучил, издевался и убивал - много. И потому так хотелось узнать о других, немногих, кто остался верен до конца. Утешиться тем, что Семья не осталась в полном одиночестве, что рядом были люди, которые скрасили и разделили с Ними страдания последних 17-ти месяцев жизни.


Путь самоотречения каждый из них не только завершил, но и начинал с личной жертвы: доктор Боткин оставил своих детей круглыми сиротами, ему некому, кроме Бога, поручить их; воспитатель Цесаревича Жильяр и учитель Гиббс, швейцарский и английский подданные, вместо возвращения на родину едут в такую страшную для иностранцев Сибирь; молодая графиня Гендрикова, оставив за воротами Александровского дворца богатство, родных, шанс на спасение, счастлива, что успела стать арестованной. У них у всех нашлись бы причины покинуть Семью, и, конечно, Царственные Узники поняли бы их и благословили. Но в том-то и дело, что эти Люди не раздумывали – высший долг вел их и был сильнее родственных связей, ностальгии или любых других по-человечески извинительных обстоятельств. Ради Святой Семьи они не только предпочли заключение – свободе и смерть – жизни, каждый из них стремился принять на свои плечи краешек Их Креста.


За близость к Августейшей Семье большевиками были убиты: фрейлина графиня Анастасия Васильевна Гендрикова, гоф-лектриса Екатерина Адольфовна Шнейдер, генерал-адъютант Илья Леонидович Татищев, гофмаршал князь Василий Александрович Долгоруков, доктор Евгений Сергеевич Боткин, комнатная девушка Анна Степановна Демидова, дядька Наследника Клементий Григорьевич Нагорный, камердинер Иван Дмитриевич Седнев, камердинер Алексей Егорович Трупп, повар Иван Михайлович Харитонов, и, вероятно, много других, о которых мы еще не знаем.

Оставшихся в живых после событий 1918 года - баронессу Софию Карловну Буксгевден, преподавателей Пьера Жильяра и Чарльза Гиббса, камердинеров Алексея Андреевича Волкова и Терентия Ивановича Чемодурова; учительницу Клавдию Михайловну Битнер и полковника Евгения Степановича Кобылинского - Господь сохранил, чтобы они свидетельствовали, как сильны христианской верой и любовью к своей стране были Царственные Мученики, и как “положили душу свою за други своя” не покинувшие Их приближенные.


***

Из письма Государыни-Императрицы Александры Феодоровны, Святой Царицы Александры: «Вспомните тех, других. О Боже, как за них страдаем, что они переживают, невинные... Венец им будет от Господа. Перед ними хочется на коленях стоять, что за нас страдают, а мы помочь не можем, даже словом. Это тяжелее всего».


Вспомним…

***


«Моя любовь к Ним и преданность безграничны»

Е.С.Боткин


Есть одно лишь спасенье от жизни,
Есть один от несчастий исход:
Возвращенье к далекой отчизне,
Где светил совершается ход…


Только там нас покинут мученья,
Все страданья исчезнут как дым!
Оттого и живет в нас стремленье
К небесам, к небесам голубым. (В.Броницкая. Из стихотворения, переписанного Государыней Императрицей в заточении).


^ Евгений Сергеевич Боткин (1865-1918) – лейб-медик и семейный врач Императора Николая II, приват-доцент ВМА, святой мученик Евгений, прославлен в лике святых РПЗЦ в 1981 году.


«Он был безусловно преданный Их Величествам слуга» (Генерал Мосолов).


Основатель славной династии Боткиных – Петр Кононович Боткин, - крестьянин Псковской губернии. Человек умный и предприимчивый, он приехал в Москву в начале Х1Х века и завел свое дело – чаеторговую фирму. Вышел в купцы 1 гильдии, построил дом, дважды был женат. От двух браков имел 25 детей. Род Боткиных дал стране ученых, художников, купцов. Каждый врач знал классические «Клинические лекции» профессора ВМА Сергея Петровича Боткина, лейб-медика Императоров Александра П и Александра Ш. Как и отец, он был женат дважды, правда, детей имел вполовину меньше –12.

Его четвертый ребенок - Евгений - родился 27 мая 1865 года в Царском Селе. Мать, Анастасия Александровна, рано умерла, но успела дать сыну домашнее воспитание. В 1878 году он поступил сразу в 5 класс гимназии. Затем Евгений Сергеевич стал студентом физико-математического факультета университета, но через год перешел в Военно-Медицинскую Академию. В 1889 году с отличием ее закончил.

Профессиональную деятельность он начал в 21 год. Работать стал не в лучших клиниках (на что имел полное право), а в Мариинской больнице для бедных. После стажировок в Германии и недолгой работы при Придворной певческой капелле защитил диссертацию и стал приват-доцентом ВМА.

Студентам Евгений Сергеевич прежде всего старался передать свою убежденность в том, что «радостное и приветливое настроение – драгоценное и сильное лекарство», которое зачастую помогает гораздо лучше, чем микстуры и порошки. «Только сердце для этого нужно, только искреннее сердечное участие к больному человеку. Так не скупитесь же, приучайтесь широкой рукой давать его тому, кому оно нужно…».

Огромное, милосердное сердце самого Евгения Сергеевича предопределило его жизнь и подвиг.

Беспредельно добрый, обладавший типично «чеховской» внешностью, с которой невольно связываешь некую мягкотелость и рефлексию, он был человеком незаурядной храбрости. Из дневника доктора Боткина периода Русско-японской войны 1904-1905 гг.: «За себя я не боялся: никогда еще я не ощущал в такой мере силу своей веры. Я был совершенно убежден, что как ни велик риск, которому я подвергался, я не буду убит, если Бог того не пожелает, - а если пожелает, - на то Его святая воля. Я не дразнил судьбу, не стоял у орудий, чтобы не мешать стреляющим, но я сознавал, что я нужен, и это сознание делало мое положение приятным». Дома у Евгения Сергеевича оставалась жена с тремя маленькими детьми.

Страницы фронтового дневника отражают события, в которых он – непосредственный участник, и передают тяжко гнетущее его предвидение того, как гибельно аукнется для России поражение русской армии. « Лаоян, 16 мая 1904 года. ., воскресенье ...Удручаюсь все более и более ходом нашей войны, и не пото­му только, что мы столько проигрываем и столько теряем, но ед­ва ли не больше потому, что целая масса наших бед есть только результат отсутствия у людей духовности, чувства долга…мелкие расчеты становятся выше понятий об Отчизне, выше Бога» ; Чита, 1 марта 1905 года: «…Прочел о падении Мукдена и об ужасном отступлении нашем к Тельпину. Отчаяние и безнадежность охватывают душу…Что-то будет у нас в России. Бедная, бедная Родина».

2 февраля 1904 года Постановлением Главного Управления Российского Красного Креста доктор Боткин был назначен главноуполномоченным по медицинской части при действующих армиях.

«За отличия, оказанные в делах против японцев» его наградили офицерскими боевыми орденами святого Владимира 1У и Ш степени с мечами. 6 мая 1905 года Евгения Сергеевича пожаловали в почетные лейб-медики. На фронте он оставался до конца сентября.


Мужественным, твердым и добрым знали доктора боевые соратники и сослуживцы. Таковым же узнают и большевики. И тоже наградят - пулей в мрачном ипатьевском подвале.


Судьбоносным для Евгения Сергеевича стало назначе­ние в апреле 1908 года лейб-медиком Царской семьи.

Императрица Александра Феодоровна выразила желание, чтобы доктор Боткин, «тот, который был на войне», стал Их семейным врачом. Вырубова: «Помню, как я была рада, когда Она, наконец, позвала доктора. Выбор ее остановился на Е.С. Боткине, враче Георгиевской общины, которого она знала с Японской вой­ны, - о знаменитости она и слышать не хотела. Императри­ца приказала мне позвать его к себе и передать Ее волю. Док­тор Боткин был очень скромный врач и не без смущения выслушал мои слова. Он начал с того, что положил Госуда­рыню на 3 месяца в постель, а потом совсем запретил ходить, так что Ее возили в кресле по саду. Доктор говорил, что Она надорвала сердце, скрывая свое плохое самочувствие».


Осенью 1908 года доктор с семьей обосновался в Царском Селе. Каждое утро, в начале десятого, он приходил во дворец. Т.Е.Мельник-Боткина: «Государыня и Великие Княжны всегда расспрашивали о нашей семье, так что в конце концов Они знали весь наш образ жизни и привычки… знали нас по именам, постоянно посылали поклоны, иногда персик или яблоко, иногда цветок или просто конфетку, если же кто-нибудь из нас захварывал, - со мной это случалось часто, - то непременно каждый день даже Ее Величество, справлялась о здоровье, присылала святую воду или просфоры, а когда меня остригли после брюшного тифа, Татьяна Николаевна собственноручно связала голубую шапочку… Великие Княжны знали <нас> в лицо, и всегда, увидав кого-нибудь из нас на улице, на следующий день говорили моему отцу:

— А мы Вашу дочь видели или Вашего сына». Великие Княжны придумали игру – Они разыскивали доктора во дворце по запаху крепких парижских духов, которыми всегда благоухал Евгений Сергеевич.


Генерал Мосолов: «Боткин был известен своей сдержанностью. Никому из свиты никогда не удалось узнать от него, чем больна Государыня и какому лечению следуют Царица и Наследник».

Цесаревич был самым обожаемым и самым тяжелым его пациентом. Из Спалы, когда врачи признались в своем бессилии помочь Ребенку, доктор писал родным: «Спала. 9.Х.1912. ...Сегодня особенно часто вспоминаю Вас и ясно представляю, что должны Вы были почувствовать, увидав в газетах мое имя под бюллетенем о состоянии здоровья нашего ненаглядного Алексея Николаевича... Я не в силах передать Вам, что я переживаю... Я ничего не в состоянии делать, кроме как хо­дить около Него... Ни о чем не в состоянии думать, кроме как о Нем, о его Родителях... Молитесь, мои детки, ...молитесь ежедневно, горячо за нашего драгоценного Наследника...»

Молились Татьяна и Глеб Боткины, молилась Россия. И чудо свершилось - Господь показал, какую силу имеет соборная молитва народа:

«Спала. 14X1912. ...Ему лучше, нашему бесценному больному. Бог услышал горячие молитвы, столькими к Нему возносимые, слава Тебе Господи. Но что это были за дни... Как годы легли они на душу... И сейчас она еще не может вполне расправиться, - так долго бедному Наследнику еще нужно будет поправляться и столько еще случайностей может быть на пути...;

Спала. 19X1912. ...Нашему драгоценному больному, слава Богу, значительно лучше... Но писать я все-таки еще не успеваю: целый день около Него. По ночам тоже еще дежурим...;

Спала. 22X1912. ...Нашему драгоценному Наследнику, несомненно, значительно лучше, но Он еще требует большого ухода, и я целый день около Него, за очень малыми исключения­ми (трапезы и т. п.), и каждую ночь дежурил - ту или другую по­ловину. Теперь мне будут давать через две ночи в третью отдых. Сегодня дежурил первую половину, иззяб как всегда, и совер­шенно не в силах был писать, а, благо, наш золотой больной спал, сам уселся в кресло и вздремнул».

Из письма Государя Императрице Марии Федоровне от 20 октября 1912 года:
«…Дни от 5-го до 10-го октября были самые тяжелые. Несчастный маленький страдал ужасно…боли схватывали его спазмами и повторялись почти каждые четверть часа. От высокой температуры он бредил и днем и ночью…Спать почти не мог, плакать тоже, только стонал и говорил: «Господи, помилуй»… Должен предупредить тебя со слов докторов, что выздоровление Алексея будет медленное, он все еще ощущает боль в левом колене, которое до сих пор не может разогнуть и лежит с подушками под этой ногой. Но это их не беспокоит. Главное, чтобы внутреннее рассасывание продолжалось, а для этого нужен покой. Цвет лица у него теперь хороший, а раньше был совсем как воск, и руки и ноги также. Похудел он страшно, но зато и начали его питать доктора!..»


Все, что касалось Августейшей Семьи, горячо трогало доктора. А идеальность отношений восхищала, тем более, что его собственная семейная жизнь была трагична: умер полугодовалый первенец, ушла из семьи жена, оставив на руках Евгения Сергеевича четверых детей. Сын Дмитрий, хорунжий лейб-гвардии Казачьего полка, погиб в первый год Мировой войны.

Государя доктор обожал институтски-восторженно:

«6.IX.1908… Как Он тронул меня третьего дня, …я пришел в самом тревожном состоянии, вследствие отсутствия известий о Вас, и потираю холодные руки, которые только что вымыл. Госу­дарь подходит ко мне и так ласково говорит: «Что это у Вас, Е. С., зазябший какой вид?» - и обеими руками берет мои холодные. Ну, разве не трогательно это чутье и эта милая, должен сказать, ласка?..»;

«Фридберг. 15(28).1Х.191О. …это такая доброта, такая бесконечная добро­та - наш Царь, что я и сказать не могу... Ну, например, наши утренние прогулки: мне положительно кажется, что Он предпочитал бы делать их с Дрентельном, что я гораздо менее интересен, чем Дрентельн, иногда, может быть, даже мешаю. Но Государь знает, как я наслаждаюсь и дорожу ими, и всегда берет меня с собой. А если я несвободен, то Он непременно выразит мне сочувствие, удивительно сердечно и просто... Господи! Да разве я мог рассчитывать на та­кое счастье, чтобы каждое утро гулять с Государем? Да, я каждую прогулку считаю за особый праздник...

... Все это я пишу, конечно, только для Вас, для семьи, по­тому что меня бы не поняли или приняли за хвастовство. Так и Вы не рассказывайте, а я от умиления это выболтал, от полно­ты души...» (Из писем доктора Боткина).

Царских Детей доктор избрал примером для воспитания своих собственных и часто рассказывал о Них:

«Мой отец всегда говорил нам, что любит Их Высочества не меньше нас, своих детей. Рассказывал, как Они трогательно дружны между собой, как Анастасия Николаевна любит Ольгу Николаевну, всюду ходит за ней и с уважением и нежностью целует у нее руки; как они просты в своей одежде и в образе жизни, так что Алексей Николаевич донашивал старые ночные рубашки своих сестер: «Я удивляюсь Их трудоспособности. Уже не говоря про Его Величество, который поражает тем количеством докладов, которые он может принять и запомнить. Но даже Великая Княжна Татьяна Никола­евна. Она встает в 7 часов утра, чтобы взять урок, потом Они едут на перевязки, потом завтрак, опять уроки, объезд лазаретов, а как наступит вечер, они сразу берутся за рукоделие или за чтение…» (Т.Е.Мельник-Боткина).

В 1911 году Татьяну и Глеба Боткиных привезли в Крым, на яхту «Штандарт», к заболевшему отцу. С трепетом они поднялись на сверкавший на южном солнце "Штандарт». В маленькой, уютной каютке отца «только что мы успели поздороваться, как за дверьми послышались шаги, голоса, смех, затем стук в дверь, и появились все четыре Великие Княжны. …Старшие были в белых юбках и бледно-голубых вышитых блуз­ках, а младшие - в красных с серыми горошинками юбках и бе­лых блузках...

Великие Княжны страшно мило с нами поздоровались, задали несколько вопросов о нашем путешествии, на которые мы еле-еле от смущения отвечали, а затем собрались уходить. Мой отец попросил Татьяну Николаевну спросить у Ее Величества, разрешит ли Она нам приехать и завтра.

Через несколько минут Татьяна Николаевна вернулась:

— Мама сказала, что Таня и Глеб, пока Вы больны, могут приезжать каждый день.

Можно себе представить нашу радость и то нетерпение, с которым мы каждый день ждали двух часов, т. е. отхода катера с Графской пристани на «Штандарт».(Т.Е.Мельник-Боткина).

Из письма доктора Боткина старшим братьям: «Штандарт». Севастополь. Сентябрь 1911 г.

…Я испросил для них <детей> Высочай­шее разрешение навестить меня в моей каюте, и им было разре­шено бывать у меня каждый день.

..Мне гораздо лучше, и я должен благодарить Бога за свою болезнь: она не только доставила мне радость при­нять наших дорогих маленьких…но дала им необычайное счастье быть обласканными всеми Велики­ми Княжнами, Наследником Цесаревичем и даже Их Величест­вами. Я также истинно счастлив не только этим, но и безгра­ничной добротой Их Величеств. Чтоб успокоить меня, Императ­рица каждый день приходит ко мне, а вчера был и сам Государь. Я не в силах передать Вам, до какой степени я был тронут и счастлив. Своей добротой Они сделали меня ра­бом Своим до конца дней моих...».

Из дневника доктора: «Штандарт». 14.VII.1911… Они <Великие Княжны> по-прежнему очаровательны, хотя все очень выросли, и отношение их ко всем стало более взрослым, я бы сказал, еще бо­лее сердечным, потому что более глубоким. Я никогда не забуду их тонкое, совсем непоказное, но такое чуткое отношение к мое­му горю, когда я был так встревожен Танюшкиным тифом... Алексей Николаевич тоже растет, а с ним и его очарование. О Родителях я не говорю: моя любовь к Ним и преданность безграничны».

Через 6 лет чувства доктора не изменились настолько, что с момента ареста Семьи он уже больше не разлучался с Ними до Их и своего смертного часа.


Впрочем, Семья отвечала ему такой же любовью.

Из письма к детям: «26.111.1914. (По дороге в Севастополь.)... Сегодня после завтрака я носил Алексею Николаевичу показывать свою замечательную пепельницу... Он был очень доволен и очень хвалил, но, т. к. я застал его, когда Жильяр ему что-то интересное рассказывал, я…по­спешил уходить. Когда я в дверях раскланивался, этот ненагляд­ный мальчик, улыбаясь мне, сказал: «Аu revoir Monsieur, Je Vous aime de tout mon petit coeur» (До свидания, я люблю вас всем своим маленьким сердцем). Это ли не очаро­вание?..».

Цесаревичу очень нравилось, как Глеб рисует животных. Он переписал на листе бумаги любимые стихи, подписал «Алексей» и отдал Евгению Сергеевичу, с тем, чтобы Глеб нарисовал к ним иллюстрации. Но тут же забрал обратно и зачеркнул свою подпись. «Зачем Вы это сделали? - спросил доктор. – Я не могу послать этот листок Глебу со своей подписью, - серьезно ответил Алексей Николаевич. – Это будет приказ, которому Глебу придется подчиниться. Я же обращаюсь к нему с просьбой, и если он не захочет, может ее не выполнять». Это ли не очаро­вание? - повторим и мы, вслед за доктором Боткиным.


Евгений Сергеевич полностью разделял слова, сказанные как-то полковником Кобылинским: «Когда имеешь постоянное общение с этой Семьей, тогда понимаешь, как пошло и подло обливали <Ее>грязью. Можно себе представить, что Они переживали и чувствовали, когда читали в Царском милые русские газеты».

Татьяна Евгеньевна вспоминала, что перед революцией чуть ли не каждый уважающий себя человек (она имеет в виду людей своего круга) считал «своим долгом» как-то задеть если не Государыню, то Государя. Общество с энтузиазмом приняло думскую речь Милюкова, заявившего, что у него имеются неопровержимые доказательства тайных сношений Государыни, Царского правительства и Двора с Германией. В эмиграции он признался, что клеветал «ради революционной тактики». Но чего другого ждать от Милюкова, Гучкова и К.

Другое дело – монархисты. Евгений Сергеевич возмущался и поражался, что «люди, говорящие об обожании Его Величества, могут так легко верить всем распространяемым сплетням, могут сами их распростра­нять».

«И этот смрад идет не из народных кварталов, а из салонов. Какой стыд! Какое ничтожество! Можно ли быть до такой степе­ни лишенным совести, патриотизма и веры!» (Из разговора Государя с М. Палеологом)

Высшие круги поняли слишком поздно, какую неоценимую услугу оказали революционерам.

«Мы сами во всем виноваты, - каялась некая дама. - Если бы мы имели достаточно уважения к Царской Семье, чтобы удерживать свои языки от сплетен, то революционерам было бы гораздо труднее подготовить свое страшное дело».

Окончательное отрезвление произойдет после октября 1917 г. И будет обескураживающим: «Насладившись в полной мере великолепным зрелищем революции, наша интеллигенция приготовилась надеть свои подбитые мехом шубы и возвратиться обратно в свои уютные хоромы, но шубы оказались украденными, а хоромы были сожжены» (В.В.Розанов).

Либеральные блуждания самого доктора прошли, как детская болезнь, - быстро и без рецидивов: «…Сегодня утром опять говорила с Боткиным. Это ему на пользу, помогает мыслям его выбраться на правый путь, так как он не вполне как должно понимал все. Приходится быть лекарством для смущенных умов, подвергшихся влиянию городских микробов…»(Из письма Государыни в Ставку от 4 сентября 1915 г.)


Во время 1 Мировой войны Евгений Сергеевич по приказу Государя оставался в Царском. Только дважды он побывал в Ставке, но «жизнь в Могилеве, протекавшую в непосредственной близости к Государю Императору, вспоминал всегда, как самую счатливую. Особенно были дороги для отца вечера, когда Государь приходил отдохнуть и сыграть в домино или кости с лицами своей свиты: Воейковым, Ниловым, Мосоловым, флигель-адъю­тантом князем Игорем Константиновичем, моим отцом и другими. …Приносили самовар, и Его Величество лично разливал чай. За столом велись разнообразные разго­воры; очень часто Его Величество рассказывал что-нибудь, и мой отец всегда любовался содержательностью и ясной простотой Его рассказов». (Т.Е.Мельник-Боткина).

Евгений Сергеевич включился в организацию госпиталей и лазаретов. Из дневника хирурга Царскосельского госпиталя, княжны В. И. Гедройц, от 20 августа 1914 года:

«...Коллегия постановила для нужд военного времени занять хирургическое отделение госпиталя. ...Открыть его предполагалось в сентябре, и за такое короткое время если и удалось выполнить это задание, то только благодаря тому состоянию внутреннего подъема, который охватил, казалось, все слои населения. Какие-то незнакомые купцы с жирными животами привозили мед для раненых, жертвовали муку, папиросы, конфеты, белье; раненых еще не было, но пожертвования сыпались точно из рога изобилия.

Более 30 дачевладельцев предложили свои особняки и полное оборудование для лазарета. Другие жертвовали деньгами, и в короткое время, при энергии Евгения Сергеевича Боткина, Сергея Николаевича Вильчковского и моей скромной помощи 30 лазаретов в Царском Селе были готовы к принятию раненых...С первых же дней началась подготовка санитарных поездов имени Императрицы и Великих Княжон, которые должны были привозить раненых прямым маршрутом в Царское с позиций. Поезда эти были обставлены просто, но снабжены всем необходимым; и благодаря быстрой и целесообразной доставке раненых спасли жизнь не одному из этих страдальцев».

Из письма Государыни в Ставку: «15 декабря 1914 г….Боткин получил извещение из полка, что его сын <Дмитрий> был убит, так как не хотел сдаться в плен – немецкий офицер, пленный, сообщил это. Бедняга совершенно подавлен». Глеб Боткин писал, что отец, после гибели сына, «становится все более и более ортодоксальным в своих религиозных взглядах и развил в себе явное отвращение к «плоти».

Но светлые минуты случались и в войну: из письма Государыни от 26 октября 1916: «Свадьба в нашем лазарете была очень мило отпразднована, красивая пара, - я была «посаженой матерью», а Боткин «посаженым отцом». Вечер уютно проведу в лазарете…»


В кровавые дни «бескровной революции» Евгений Сергеевич оставался в числе тех, кто осознавал глубину пропасти, в которую ринулась Россия за призраком «свободы». Ликовали ухватившие власть ничтожества и интриганы. Куда уж дальше – Великий Князь Кирилл Владимирович нацепил красный бант.

Мысли некоего «А» об отречении Императора, которые он приводит в письме к сыну из Александровско­го Дворца от 16 апреля 1917, – это и его мысли:

« ..Мне хочется переве­сти Вам несколько удивительных строк, подписанных «А.», из № 77 Journal des Debats от 18 марта с. г.«… Как ни больно ему было расстаться с властью, которой он считал себя как бы священным носителем и которую он проявлял по ве­лениям своей совести, чтобы передать ее неподточенной своему преемнику, он должен был признать себя человеком другого века. Если у него сохранились еще иллюзии относительно чувств тех элементов, которые считались до сих пор столпами империи и самодержавия, он должен был потерять их в течение последних дней... Манифест, которым он слагает с себя верховную власть, являет собой благородство и высоту мысли, достойные восторга (admirable). Он не содержит ни тени горечи, ни упреков, ни сожа­ления. Он проявляет полное самопожертвование. Он желает Рос­сии в самых горячих выражениях осуществления ее главных на­значений. Тем способом, которым он сходит с трона, Николай II оказывает своей стране последнюю услугу— самую большую, которую он мог оказать в настоящих критических обстоятельст­вах. Очень жаль, что Государь, одаренный такой благородной ду­шой, поставил себя в невозможность продолжать править...»

Эти золотые слова сказаны в республиканской газете свобод­ной страны. Если бы наши газеты так писали…»

Доктор дни и ночи проводил во дворце, с Августейшими Детьми. Его дочь Татьяна в это же время болела ревматизмом. Она лежала в доме старого друга семьи, - Устиньи Александровны Тевяшовой, плохо представляла, насколько далеко зашли революционные события, и потому была крайне поражена, когда 2 марта пришли арестовывать ее высокопоставленного отца.

Придворная карета, украшенная орлами, в которой Евгений Сергеевич заехал ее навестить, роскошный кучер в треуголке, сверкающая упряжь привлекли внимание солдат с красными бантами. Они подошли ближе и с триумфом обнаружили пальто на красной генеральской подкладке. Бесспорная улика позволяла не откладывать революционный суд в долгий ящик. Всей толпой ввалились в дом и объявили хозяйке, что сейчас арестуют генерала Боткина, так как, им «велено всех генералов арестовывать».

«Мне тоже все равно, кого Вы должны арестовывать, а я ду­маю, что, разговаривая со мной, вдовой генерал-адъютанта, вы, во-первых, должны снять шапку, а, во-вторых, можете отсюда убираться, - величественно ответила Устинья Александровна. Повнимательнее глянув на низенькую пожилую даму, товарищи почему-то мгновенно утратили боевой пыл, покорно сняли шапки и удалились.


Арестантом доктор все-таки стал. Но добровольно и вместе с Государыней. Помимо исполнения профессиональных обязанностей, он с удовольствием занимался с Наследником русским чтением. Оба увлекались лирикой Лермонтова. Под руководством доктора Алексей Николаевич учил стихи наизусть и писал переложения и сочинения.

Татьяне Евгеньевне дважды позволили встретиться с отцом. Заключенные быстро разобрались в настроениях охранников, поэтому доктор для свиданий с дочерью выбирал дежурства запасного 4-го Стрелкового Импера­торской Фамилии полка. Они встречались у ворот парка и шли в караульное поме­щение. А уходила Татьяна Евгеньвна до смены караула и появления 1-го или 2-го полка.

12/25 апреля Евгений Сергеевич атаковал Керенского. Пока тот, как обычный визитер, ожидал аудиенции у Их Величеств, доктор заявил, что все члены Царской Семьи по состоянию здоровья нуждаются в отдыхе в лучшем климате. Керенский слушал вежливо, Евгению Сергеевичу не возражал, наоборот, дал понять, что вскоре устроит Их отъезд в Крым. Доверчивый Евгений Сергеевич, привыкший иметь дело с людьми, отвечающими за свои слова, остался очень доволен результатом переговоров. Керенский (повторимся) был вежлив и сдержан, но, по обыкновению, лгал. Через три месяца доктор Боткин уехал с Царской Семьей в другие края.


Из Тобольска, убедившись, что Царскую Семью заперли в Доме свободы, доктор Боткин снова обратился к Керенскому. 15 сентября 1917 го­да из Петрограда пришел ответ:

«Евгений Сергеевич.

По поручению министра-председателя сооб­щаю Вам, что изложенная в письме Вашем от 26 августа просьба о разрешении бывшему царю и его семье прогулок за городом и посещении цер­ковных служб, министром-председателем удов­летворена.

Начальник канцелярии министра-председателя В. Сомов»

Доктор предъявил письмо Панкратову. После долгих раздумий тот изложил свое мнение в донесе­нии на имя Керенского от 30 сентября: «В присланной мне бумаге... предлагается разрешать бывшему царю и его семье загородные прогулки и посещение церкви. Последнее уже делается. Что же касается прогу­лок, то в настоящее тревожное время... я от­казал... Но как толь­ко все успокоится и представится возможность устроить загородную прогулку безопасно, - я это сделаю. Бумага, присланная В.Сомовым, не подписана Вами, Александр Федорович. Я просил бы прислать мне таковую с Вашей подписью».

Панкратов на собственном опыте знал, что значит сидеть взаперти. Не зря так подробно и с психологическими подробностями описал посеще­ние Царской Семьей Благовещенской церкви. Им всего лишь нужно было перейти улицу, но «по выражениям лиц, по движениям можно было пред­полагать, что они переживали какое-то особен­ное состояние. Анастасия даже упала, идя по саду и озираясь по сторонам. Ее сестры рассме­ялись, даже самому Николаю доставила удоволь­ствие эта неловкость дочери…На самом же деле этот сад находился как раз против их балкона, откуда они могли наблюдать его каж­дый день. Но, - тонко заметил Панкратов, - одно дело видеть предмет издали и как бы из-за решетки, а другое - почти на сво­боде. Всякое дерево, всякая веточка, кустик, скамеечка преобретают свою прелесть…».

Скоро Семье и приближенным откажут и в этом маленьком путешествии.


14 сентября в Тобольск приехали Татьяна и Глеб Боткины.

В доме Корнилова в распоряжении доктора имелись две комнаты. В большей, с окнами на Дом свободы, поселилась Татьяна Евгеньевна, в проходной – Евгений Сергеевич и Глеб. Государыня и Ве­ликая Княжна Ольга Николаевна прислали Татьяне Евгеньевне желтый штофный диванчик с двумя вышитыми подушками и стул к пись­менному столу.

В Дом свободы Татьяну и Глеба не допустили даже на праздничную елку в Рождество. Августейшим Детям, просившим за них и баронессу Буксгевден, комиссар Панкратов ответил, что если Им доставить такое удовольствие, то потом Они будут еще больше скучать. «Эта своеобразная забота об Их Высочествах лишила нас гро­мадного наслаждения, которое мы могли иметь с полным пра­вом, т. к. всей прислуге, до последней поломойки, разрешено бы­ло получать подарки из рук Их Высочеств» (Т.Е.Мельник-Боткина).

К Цесаревичу не допустили городских детей, которые очень хотели спеть Ему рождественские колядки: « Это было, очевидно, сделано просто из желания показать свою власть и лишить нас всех лишнего развлечения» (Т.Е.Мельник-Боткина).

На празднике разрешили присутствовать только Коле Деревенко.

Дети смирились. Младшие веселились, а старшие, говорила позже баронессе Буксгевден Ольга Николаевна, старались казаться веселыми ради Родителей.


Доктор Боткин откровенно игнорировал апрельское постановление Отрядного комитета, продолжая на виду у всех носить форменное генеральское пальто и погоны с вензелями Государя. Комитетчики почему-то долго не решались подступиться к нему, но затем попросили доктора подчиниться, оговорив, что сами они, собственно, ничего против не имеют, но красногвардейцы заинтересовались, что тут за генерал ходит. На это доктор ответил, что погон не снимет, но если это грозит неприятностями, просто переоденется в штатское.

А ходить и ездить Евгению Сергеевичу приходилось много. Его врачебная практика развивалась и ширилась. Самые светлые воспоминания доктор сохранил о тяжелой работе, фактически работе простого земского врача, которую назвал своей «лебединой песнью». Из письма младшему брату Александру: «…Ты поинтересовался моей деятельностью в Тобольске. Что же? Положа руку на сердце, могу признаться, что там я всячески старался заботиться «о Господнем, како угодити Господу» и «како не посрамити выпуска 1889-го года».

И Бог благословил мои труды, и я до конца своих дней сохра­ню это светлое воспоминание о своей лебединой песне. Я работал из всех своих последних сил, которые неожиданно разрослись там, благодаря великому счастию совместной жизни с Танюшей и Глебушкой, благодаря хорошему, бодрящему климату и срав­нительной мягкости зимы, и благодаря трогательному отноше­нию ко мне горожан и поселян. Собственно говоря, Тобольск только в центре своем, правда, обширном, представляет собой го­род... к пе­риферии же он постепенно и незаметно переходит в настоящую Деревню. Это обстоятельство наряду с благородной простотой и чувством собственного достоинства сибиряков придает, по-мое­му, всем отношениям жителей между собой тот характер непосредственности, безыскусственности и доброжела­тельства, который мы с тобой всегда так ценили и который со­здает потребную нашим душам атмосферу. К тому же первые же счастливые случаи, в которых Бог помог мне оказаться полезным, вы­звали такое доверие ко мне, что желающих получить мой совет росло с каждым днем вплоть до внезапного и неожиданного мое­го отъезда… И время мое было расписано за неделю и за две вперед по часам, так как больше шести-семи, в экстренных случаях, восьми больных в день я не в состоянии был навестить: все ведь это были случаи, в которых нужно было очень подробно разобраться и над которы­ми приходилось очень и очень подумать... Я никому не отказывал, если только просившие не хотели принять в соображение, что та или другая болезнь совершенно выходит за пределы моих знаний. Я отказывался только идти к только что заболевшим, если, разумеется, не требовалась немед­ленная помощь, так как, с одной стороны, время мое уже было обещано вперед другим, а, с другой, я не хотел становиться на пу­ти постоянных врачей Тобольска. Все это очень знающие и опытные люди, прекрасные товарищи и на­столько отзывчивые, что публика Тобольска привыкла присы­лать прямо лошадь или извозчика к доктору и тотчас же его по­лучить…От 3 до 4 1/2-5 я всегда бывал дома для наших солдат, которых исследовал в своей спальне. В эти же часы ко мне приходили мои городские больные. Приходилось делать исключение для крестьян, приезжавших ко мне из деревни за десятки и даже сот­ни верст. Их я вынужден бывал исследовать в малень­кой комнатке перед ванной, причем диваном
Персоналии:

^ Боткин Дмитрий Евгеньевич, сын Е.С.Боткина (1894 -1914) - окончил Пажеский корпус, полпоручик Казачьего полка. Погиб на Восточном фронте в декабре 1915 года.


Прот.Г.Шавельский: «В лейб-гвардии Казачьем полку служил хорунжим сын лейб-медика Е. С. Боткина, прекрасный, толковый, честный и скромный юноша. Незадолго до ухода полка из Ставки у меня с ним как-то завязалась беседа, и мы проговорили очень долго и задушевно. Через несколько дней по уходе полка на фронт я получаю от хорунжего Боткина огромное, на двух листах, датир